Глава 12

Икуми пришла первой. Села на скамейку в парке за школой — место, которое Ясуно назначил. Осенний ветер трепал полы куртки. Она натянула её tighter, не от холода — от привычки прятаться.

Пирсинг зажил, но штанги напоминали о себе при каждом движении. Губы — новые, пухлые, чужие — к которым она уже привыкла и которые всё равно удивляли каждый раз, когда она видела себя в зеркале.

Ясуно появился без опоздания — руки в карманах, лёгкая улыбка, будто встречал старую знакомую.

— Сэнсэй. Звучало срочно. Что случилось?

Икуми посмотрела на него. Набрала воздуха.

— Отпусти меня.

Ясуно сел рядом. Не близко, но и не далеко. Повернул голову, разглядывая её лицо — новые губы, усталые глаза.

— Отпустить? — он произнёс это мягко, почти ласково. — Куда же?

— К мужу. К нормальной жизни. К себе, — Икуми сказала это быстро, будто боялась, что иначе слова не выйдут. — Я не хочу никакого посвящения. Не хочу выходить на сцену. Не хочу...

Она замолчала. Ясуно ждал.

— Не хочу этих чувств, — Икуми закончила тихо. — Они... они пугают меня. Я не понимаю, что со мной происходит. Каждый раз, когда я прикасаюсь к... — она кивнула вниз, на грудь, —. ..мне становится... мне становится...

— Хорошо? — Ясуно подсказал с тихой улыбкой.

— Мне становится стыдно, — Икуми отрезала. — И хорошо. И стыдно. И хорошо снова. Я не могу так.

Ясуно помолчал. Потом наклонился, его голос стал серьёзным:

— Икуми-сэнсэй. Ты ведь понимаешь, что обратной дороги нет.

— Я понимаю. Я знаю, что сделала. Пирсинг, губы... Это уже не убрать. Но я могу остановиться. Могу не идти дальше.

— Можешь? — Ясуно посмотрел ей в глаза. — Правда можешь?

Икуми отвела взгляд.

— Ты ведь пришла ко мне сама, — Ясуно продолжил спокойно. — Я не возил тебя к врачу во второй раз. Ты сама позвонила. Сама села в машину. Сама сказала — больше. Намного больше. Это был не я, сэнсэй. Это была ты.

Икуми сжала кулаки. Он был прав. И это было страшнее всего.

— Я не просил тебя накачивать губы до такого размера, что муж не узнал. Ты сама решила, чтобы он увидел. Чтобы он наконец спросил. Потому что ты устала лгать — но не хватило смелости сказать правду словами. Вот этими, — он кивнул на её губы, — ты сказала правду без слов.

Икуми молчала. Ветер шуршал листьями.

— Отпусти меня, — повторила она, но голос дрогнул. — Пожалуйста.

Ясуно вздохнул. Вытянул руку и медленно, осторожно коснулся её подбородка, повернул её лицо к себе.

— Якуми-сэнсэй. Я могу тебя отпустить. Прямо сейчас. Забери ключ, иди домой, никогда не возвращайся в клуб. Никто тебя не тронет.

Икуми подняла глаза.

— Но, — Ясуно продолжил, и его голос стал почти шёпотом, — ты вернёшься к мужу, который теперь смотрит на тебя и не понимает, кто перед ним. Ты вернёшься в школу, где каждый раз, когда будешь видеть своих учеников, будешь вспоминать, что они... знают. И каждую ночь будешь лежать рядом с Акаги, чувствовать металл под пижамой и думать — а что, если бы я не убежала?

Он отпустил её подбородок.

— Дело не во мне, сэнсэй. Я не держу тебя. Тебя держит то, что ты уже не та Икуми, которая была раньше. А новая Икуми... ей тесно в прежней жизни.

Тишина. Длинная, вязкая.

— Ты просто боишься, — Ясуно встал. — Боишься, что тебе это нравится. Боишься, что посвящение — это не наказание, а освобождение. Что на той сцене ты наконец-то сможешь быть собой — без маски учительницы, без маски жены.

Икуми сидела неподвижно. Слёз не было. Только сердце билось — гулко, тяжело, где-то в районе штанг.

— Я дам тебе шанс, — Ясуно сказал это другим тоном — деловым, чётким. — Настоящий. Без подвоха.

Икуми подняла голову.

— Завтра возвращается Акаги. Ваша годовщина, верно?

— Откуда ты... — Икуми вздрогнула.

— Я знаю всё, сэнсэй. Вот условие: завтра, до полуночи. Если ты будешь дома, с мужем, вместе — отмечать, праздновать, просто сидеть рядом — неважно. Если до двенадцати ночи вы будете вместе, я отпущу тебя. Навсегда. Забудь про клуб, про посвящение, про меня. Всё кончено.

Икуми смотрела на него — глаза блестели.

— А если нет? — она спросила, хотя уже знала.

— Если нет — после полуночи ты собираешься и едешь в клуб. На посвящение. Без оправданий, без второго шанса.

Ясуно достал из кармана ключ-карту от клуба и положил на скамейку между ними.

— Это на случай, если решишь приехать. Дверь будет открыта до утра.

Он встал, отряхнул брюки.

— Подумай, сэнсэй. Всего один день. Одна ночь. Ты с ним — или с собой.

Ясуно ушёл. Ключ-карта лежала на скамейке, поблёскивая в свете фонаря. Икуми смотрела на неё и думала: завтра — годовщина. Завтра — посвящение. Один и тот же день. Одна и та же ночь.

Ясуно подождал, пока Икуми скроется за поворотом аллеи. Достал телефон. Нашёл контакт Акаги. Набрал.

Три гудка.

— Да? Ясуно-сэнсэй?

— Акаги-сэнсэй, здравствуйте. У меня кое-что важное. Вы завтра возвращаетесь?

— Да, поезд прибывает днем

— Вот об этом и речь. Мне нужно с вами встретиться. Срочно. Не заезжая домой — сразу ко мне в школу. Дело касается Икуми-сэнсэй.

Пауза.

— Что с ней? — голос Акаги стал острым.

— По телефону не хочу. Приезжайте, поговорим. После обеда, часиков в пять. Хорошо?

—. ..Хорошо. Буду.

Ясуно убрал телефон. Улыбнулся.

На следующий день Акаги вошёл в кабинет к Ясуно напряжённый — в руках портфель, на лице усталость от дороги, а под ней — тревога.

— Что случилось? Говорите.

Ясуно сидел за столом, пальцы сцеплены. Наигранно серьёзный.

— Акаги-сэнсэй. Я долго думал, стоит ли вам это говорить. Но вы муж, и вы имеете право знать.

— Что — знать?

— Помните видео, которое я вам показывал? Женщина в клубе?

Акаги кивнул, и в его глазах мелькнуло то самое — боль пополам с облегчением, которое он испытал, когда решил, что это не Икуми.

— Я тогда сказал вам — это другая женщина. И я не лгал. По крайней мере, мне так говорили, — Ясуно опустил взгляд. — Но за последние недели появились... новые материалы. И я не могу гарантировать, что это не она.

Акаги побледнел.

— Что?

— Я не утверждаю. Я говорю — не могу гарантировать. Понимаете разницу?

— Вы... вы говорите, что моя жена...

— Я говорю, что вам нужно увидеть всё своими глазами, — Ясуно перебил мягко. — И у вас есть такой шанс. Сегодня.

Он достал ключ-карту — такую же, как та, что лежала у Икуми на скамейке — и положил на стол перед Акаги.

— Это клуб. Сегодня вечером — особое мероприятие. Если та женщина — действительно Икуми, вы увидите её на сцене. Своими глазами. Без видеозаписей, без посредников.

Акаги смотрел на ключ-карту, будто на гранату.

— Когда?

— Приехать нужно к одиннадцати вечера. Не раньше — вас не пустят. Не позже — всё начнётся, и вы пропустите главное.

— К одиннадцати... — Акаги прикинул. — Если я попаду туда к одиннадцати, то... к двенадцати я уже буду знать. И смогу вернуться домой. Икуми будет ждать, я объясню, что задержался...

— Конечно, — Ясуно кивнул. — К двенадцати всё закончится. Успеете.

Он знал, что не успеет. Клуб — в сорока минутах от дома. Мероприятие начнётся в одиннадцать. Даже если Акаги ворвётся, увидит, развернётся — он не доберётся до дома до полуночи.

Акаги убрал ключ-карту в карман. Встал. Двинулся к двери. Остановился.

— Ясуно-сэнсэй. Если это не она...

— Тогда извините, — Ясуно развёл руками. — Но вы хотя бы будете знать наверняка.

Глава 13

Икуми накрыла стол. Белая скатерть, две тарелки, свечи. Вино в бокалах. Она переоделалась трижды — в итоге выбрала простой халат, который Акаги любил. Пирсинг под тканью откликался на каждое движение — привычная, ноющая нежность. Губы — пухлые, новые — она обвела их контур помадой, потом стёрла. Решила — так.

Часы на стене: 19:00.

Она набрала Акаги. Гудки. Гудки. Гудки. Никто не ответил.

«Поезд задерживается», — подумала она. Или пробки. Или...

Она позвонила снова. Тишина.

Снова. Тишина.

Клуб. 22:50

Акаги стоял у входа, сжимая ключ-карту. Охранник кивнул, пропустил. Внутри — приглушённый свет, сигарный дым, негромкий джаз. Мужчины в масках, полумасках. Кто-то в одиночестве, кто-то парами.

— Добрый вечер, сэр. Телефон, пожалуйста, — администратор протянул лоток. — Правило клуба. Все устройства остаются здесь до утра.

Акаги посмотрел на телефон. На экране — три пропущенных от Икуми. Он хотел ответить, но... если он позвонит, Икуми спросит, где он. А он не мог ответить. Не сейчас.

Он положил телефон в лоток.

Дом. 22:50

Икуми сидела за накрытым столом. Свечи догорали. Ужин остывал. Она позвонила в пятый раз, шестой, седьмой. Голосовая почта. Каждый раз — голосовая почта.

Она смотрела на часы. 22:50. Час до полуночи. Один час.

«Он просто опаздывает», — подумала она. «Сейчас позвонит. Скажет — задерживаюсь, прости, любимый, я скоро.»

Телефон молчал.

Клуб. 23:00

Гаснет свет. На сцене — прожектор. Музыка меняется — медленная, тягучая.

Из-за кулис выходит женщина. Маска на лице, ниже ошейник с толстым металлическим кольцом, чтобы водить ее на цепи, черные длинные перчатки, туфли на высоких каблуках и больше ничего — и Акаги узнаёт ее. Родинки. Те самые родинки. На левом бедре — маленькая, в форме полумесяца. На правом боку — две рядом, как запятые. Он целовал их. Тысячу раз.

— Вы фанат Икуми-сан, сэр? — повернулся к нему незнакомец в полумаске.

— Икуми? — Акаги переспросил.

— Это шлюха на сцене прямо сейчас.

(внутренний голос) — Эта женщина правда Икуми? Не верю! Но мужчина только что сказал «Икуми»...

Акаги смотрел. Женщина двигалась медленно, плавно. Прожектор скользнул по её груди — и Акаги увидел. Штанги. Блеск металла в сосках. Его жена не носила пирсинга. Она говорила — никогда. «Мне больно даже думать об этом», — говорила она, смеясь, когда они смотрели видео вместе.

Из-за кулис вышли трое. Высокие, с широкими плечами, в масках — как и все в этом клубе. Один подхватил Икуми под колени, другой — за спину, третий стоял рядом, ожидая. Икуми не сопротивлялась. Наоборот — обвила руку вокруг шеи первого и рассмеялась — легко, звонко, так, как Акаи никогда не слышал. Одновременно подняв ее за ноги, один вошел в ее сочашуюся пизду, а другой в задницу. Третий ждал своей очереди поддрачивая член.

Они подкидывали ее верх и вниз, загоняя свои хуи в ее дыры, Икуми словно кукла отдалась им в полное распоряжение, им от нее требовалось просто подчиниться и не мешать.

— Да, ебите мою задницу!

— Я хочу много-много членов!

Когда один кончил, - она истошно закричала - Дайте мне член! Дайте мне член прямо сейчас!

— Джентльмены! — ведущий на сцене раскинул руки. — Есть ли среди вас смельчаки, готовые присоединиться к шоу?

Кто-то толкнул Акаги в бок.

Взгляд ведущего скользнул по залу и остановился на Акаги — новеньком, без маски, с белым лицом.

— Как вот новичок — не желаете?

— А? — Акаги вздрогнул.

— Эй, новичок! Давай! — кто-то хлопнул его по плечу.

— Если будешь мешкать, я займу твоё место! — крикнул другой.

— Н-нет... — Акаги попятился.

— Извините! — он развернулся и пошёл к выходу, расталкивая толпу.

— Что, уже уходишь? Тогда я!

— И я, и я! - доносилось со всех сторон

Со сцены продолжали доноситься крики женщины в непрекращающемся оргазме:

— Запихните члены во все мои щели!

— И моя задница, и моя вагина должны быть заполнены членами!

— Порвите меня!

— Слейте свою сперму в меня!

— Я кончаю...

Голоса остались позади. Акаги вылетел в коридор, схватил телефон из лотка. На экране — четырнадцать пропущенных от Икуми. Время показывало : 23:42.

Он набрал. Гудок. Гудок. Гудок.

Дом. 23:42

Икуми сидела в темноте. Свечи догорели. Ужин остыл. Халат раскрылся — она не поправляла. Она смотрела на телефон на столе, на ключ-карту, которую Ясуно оставил на скамейке и которую она принесла домой и положила рядом с тарелкой, как столовый прибор.

Телефон зазвонил. Акаги.

Она посмотрела на экран. И не взяла.

Гудок. Гудок. Гудок. Тишина.

23:52.

Она посмотрела на накрытый стол — две тарелки, два бокала, нетронутый ужин. На стул, где должен был сидеть Акаги. На свечи, которые уже погасли.

2

3:55

Икуми встала из-за стола. Медленно. Будто тело не хотело слушаться, но уже знало, что будет.

Она прошла в спальню. Открыла шкаф. На верхней полке — коробка, которую Ясуно купил ей три дня назад для посвящения. На дне коробки она тогда не решилась даже посмотреть, что внутри. Теперь открыла.

Красные туфли на каблуке — высоком, непристойно высоком. Она никогда не носила такого. Учителя физкультуры не носят красные туфли на шпильках.

Она села на кровать. Осторожно надела их и встала. Ноги сразу подались — каблук был убийственным, тело качнулось вперёд, и она ухватилась за спинку стула. Потом выпрямилась. Постояла. Привыкла.

Корсет — чёрный, жёсткий, шнуровка на спине. Она стянула его сама, кряхтя, затягивая так, что рёбра стиснулись, а грудь — с пирсингом, со штангами — легли над жёсткой тканью. Каждый вдох стал коротким, рваным. Нормально. В клубе дышать не нужно.

Мини-юбка — короткая настолько, что едва прикрывала то, что должна. Пирсинг над клитором блеснул в свете ночника.

Чокер - наверное забавная вещь, если бы не знала что с поводком их используют для непослушных собак.

Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Корсет, юбка, каблуки. Чокер Тело, которое Акаги знал наизусть, — и не узнал бы в этом наряде.

Потом — губы. Новые, пухлые, накачанные филлером. Она достала помаду — красную, густую, вызывающую. Точно в тон туфлям. Провела по нижней губе. Потом верхняя. Она вытянула губы, промокнула — привычный жест, подсмотренный в интернете, который учительница физкультуры Икуми никогда не делала.

Снова зеркало. На неё смотрела чужая женщина. Красные губы, корсет, каблуки. Родинки — те самые, которые Акаги целовал, — теперь на виду, но в другом контексте. Другая женщина. Та, которой учительница Икуми могла бы стать, если бы всё пошло иначе.

Она набросила плащ — длинный, тёмный — поверх. Корсет, юбка — всё скрыто. Снаружи — обычная женщина в плаще, выходящая из дома поздно ночью, если посмотреть издалека.

23:58.

Икуми села в коридоре, на пуфик у двери. Ключ-карта от клуба — в правой руке. Телефон — на тумбочке рядом. Экран тёмный. Акаги не звонил.

Она стала отсчитывать.

Тик. 23:58 и сорок секунд. Тик. 23:59. Тик. 23:59 и десять. Двадцать. Тридцать.

Она не думала о Ясуно. Не думала о клубе. Думала о Акаги. О том что же их ждет.

Сорок. Пятьдесят.

00:00.

Полночь. Годовщина кончилась.

Икуми сидела. Не двигалась. Может, ещё минуту. Может, он вот-вот позвонит. Может...

00:05.

Звонок члена клуба Ясуно

— Итак, вы сделали всё так, как я вам сказал?

— Да. Мы подобрали шлюху с похожей фигурой и нарисовали ей родинки какие вы указали. Также мы сказали ему, что она Икуми, как вы и велели. Он полностью попался на эту удочку.

— А потом? Он участвовал в спектакле?

— Нет, я попросил его присоединиться, но он испугался и в итоге убежал.

00:10.

00:15.

00:20

Грохот. Ключ в замке — не поворачивается, Акаги дрожащими руками сует не тот ключ. Потом — щёлк. Дверь распахивается.

Икуми стоит в коридоре. Плащ застёгнут. Руки — вдоль тела. В правой — ключ-карта от клуба.

Акаги врывается, запыхавшийся, с безумными глазами. Пиджак расстёгнут, галстук съехал. Он бежал от машины.

— Икуми!

Она не вздрогнула. Стояла ровно. Каблуки делали её на голову выше, чем он помнил.

Мысли моментально проносятся в его голове:

Эта женщина всё ещё была там, когда я ушёл со шоу. После этого я сразу же понесся на машинедомой, так что не могу придумать ни одного способа, как она могла меня обогнать. Как бы я ни думал об этом…

Боже, значит, это была другая женщина. Ну конечно же. Икуми ни за что бы этого не сделала.

Это даже немного разочаровывает… Если строгий учитель физкультуры, как Икуми, тайно этим занимается… это было бы довольно горячо…

Ты... — Акаги увидел её лицо. Красные губы. Пухлые, чужие. Глаза — сухие, пустые. — Икуми, я... я не мог... телефон...

— Ты опоздал, — она сказала это тихо. Без упрёка. Без обиды. Как констатируют факт.

— Я знаю! Я... — Акаги схватил её за плечи. — Послушай, я был... я не мог позвонить, мне нужно было...

Он замолчал. Потому что увидел её туфли. Красные. На каблуке. Из-под плаща.

— Куда ты... — он потянул край плаща. — Икуми, ты... ты в чём?

— Ты знаешь, куда, — она подняла руку с ключ-картой. — Мне Ясуно дал сегодня такую же. И я думаю, ты знаешь, зачем.

Акаги смотрел на ключ-карту. На красные губы. На каблуки. И тут плащ чуть приоткрылся — корсет, шнуровка, грудь, которая стала больше, плотнее, и блеск металла. Штанги. Те самые которые он просил на годовщину. Как у женщины на сцене. Родинки — полумесяц на бедре, две запятые на боку — те самые, что он видел сорок минут назад под прожектором. Те самые, которые целовал тысячу раз.

И он понял — не мыслью, а животным, тупым ужасом — что сейчас она поедет туда. На ту самую сцену. И будет то, что он видел. То, от чего он убежал. То, что будут делать с ней другие — те мужчины, что кричали «я! и я!». С его женой. С Икуми.

— Нет... — его голос сломался. — Икуми, нет. Не уходи. Я здесь. Я пришёл. Я...

— Ты пришёл в двадцать минут первого, — Икуми ответила. — А мне был дан срок до двенадцати.

Тишина. Пирожные на столе. Остывшие свечи. Две тарелки.

— Я никуда не опоздала, Акаги. — Это ты опоздал.

Она сделала шаг к двери.

— Икуми! — Акаги схватил её за руку.

Она остановилась. Посмотрела на его пальцы на своём запястье. Потом — в его глаза.

— Отпусти, — сказала она. Не грубо. Не зло. Просто.

Его пальцы разжались. Сами. Будто он понял, что держать её — бесполезно.

Икуми открыла дверь. Шагнула в подъезд. Каблуки стукнули по бетону.

— Я люблю тебя, — Акаги сказал ей в спину. Тихо. Как молитву.

Она остановилась на полшага. Не обернулась.

Глава 14

Такси остановилась у клуба. Икуми не стала ждать, пока водитель даст сдачи. Она вышла — быстро, уверенно, каблуки ударили по асфальту чётко, как метроном. Красные туфли, красные губы, плащ — и под ним всё, что Акаги не успел разглядеть.

Она шла к двери, и внутри поднималось что-то незнакомое — горячее, электрическое, как перед стартом заплыва, когда стоишь на тумбочке, мышцы уже туги, хлорка в носу, а стартовый пистолет ещё не выстрелил. Она знала это чувство. Она жила им двадцать лет — на дорожке бассейна, на ковре, на площадке. Предстартовое волнение. Только сейчас — не медаль ждала в конце.

Дверь открылась. Охранник — кивнул.

— Проходите.

Она шла выпрямив спину, подбородок вверх, как на построении перед командой. Корсет держал её, как корсет держит балерину — не стягивает, а несёт.

Ясуно стоял у двери за кулисы. Тот же костюм. Та же улыбка. Он посмотрел на неё — и улыбка изменилась. Стало в ней уважение. Настоящее или сыгранное — Икуми уже не отличала.

— Превосходные туфли

Он протянул руку. Не помощь — жест. Приглашение.

— Пойдём. Тебя ждут.

Икуми посмотрела на его руку. Потом — на дверь за ним. За ней — приглушённый гул голосов. Тридцать мужчин, которые купили билеты. Которые пришли — на неё.

— Акаги был в клубе сегодня, — сказала она. — Я знаю.

— Знаю. Он ушёл за двадцать минут до конца. Он не видел главного.

— Он представлял меня на сцене.

— Да. Видел. И убежал.

— А теперь я здесь.

Тишина. Гул за дверью стал громче — кто-то засмеялся.

— Зачем ты это сделал? — Икуми спросила. — Зачем позвал его?

— Чтобы ты знала, что возврата нет. Не мне. Ему. Чтобы он увидел. Чтобы ты поняла — он не ворвётся, не спасёт, не унесёт на руках. Он убежит. Такова правда, сэнсэй.

Икуми молчала. Где-то за дверью ведущий объявил что-то — публика взорвалась аплодисментами. И она почувствовала это — прямо под корсетом, прямо под штангами — толчок. Не страх. Предвкушение. Как когда трибуны гудят, а ты стоишь в туннеле перед выходом на бортик, и вода — впереди, и крик — впереди, и ты знаешь: сейчас.

— Готова? — Ясуно спросил.

— Нет.

— Хорошо. Готовые — скучные. Пойдём.

Он открыл дверь. За ней — кулисы, прожекторы, запах пота и духов. Помощник протянул Икуми маску — полумаску, чёрную, закрывающую верх лица.

— Это чтобы никто не узнал, — Ясуно объяснил. — Ты — безымянная жена. Без лица. Без имени. Только тело.

Икуми взяла маску. Натянула. В прорезях — её глаза и губы. Губы — красные, пухлые, накачанные филлером — оставались открытыми. Те, которые Акаги не узнал. Она провела по ним языком — привычным жестом, подсмотренным в интернете, который учительница физкультуры Икуми никогда не делала. Но та Икуми — осталась дома, с остывшими пирожными. А эта — стояла здесь.

Ясуно поправил ей прядь волос, выбившуюся из-под маски. Жест — почти нежный, почти мужской. Будто провожал её не на сцену, а на бал.

— Я провожу тебя. До края сцены. Дальше — сама, — Ясуно сказал. Потом остановился. Как будто вспомнил что-то. — Хотя... постой.

Икуми замерла.

— Есть ещё вариант, — Ясуно говорил тихо, спокойно, будто предлагал чай или кофе. — Ты можешь не выходить. Прямо сейчас. Развернуться и уйти.

— Ты говорил, что обратной дороги нет.

— Для тебя — нет. Но есть — для неё.

Икуми поняла. Не сразу, ей понадобилось пару секунд. Потом — поняла, и холод пошёл от затылка вниз.

— Шизука, — Ясуно произнёс имя, как название блюда в меню. — Твоя сестра. Младшая. Чистая, непорочная. Ты знаешь, я давно на неё смотрю. Она... перспективная.

— Не смей, — Икуми выдохнула.

— Я не смею. Я предлагаю, — Ясуно поднял ладонь. — Ты отдаёшь мне Шизуку — и свободна. Сегодня. Навсегда. Я стираю всё — видео, записи, ключи. Ты возвращаешься к мужу. К своей жизни. К бассейну. К ученикам. Как будто ничего не было. Пирсинг — вытащишь. Губы — рассосутся. Забудешь.

Он помолчал.

— А Шизука — останется. Пройдёт то, что прошла ты. И, может быть, даже больше — ведь она моложе, тело податливее, потенциал... ты сама знаешь. Я видел, как она двигается на гимнастике. Гибкая. Послушная.

Икуми стояла. Маска на лице, корсет на теле, красные губы — открытые.

— Она ведь ребёнок, — Икуми прошептала.

— Ей восемнадцать. Совершеннолетняя. Ты вышла замуж в восемнадцать. Я не нарушаю закон, сэнсэй. Я предлагаю сделку.

Тишина. За занавесом — гул, смех, звон бокалов. Тридцать мужчин ждали.

— Ты всегда была сильной, — Ясуно продолжил. — Ты всё вынесешь. Ты вынесла пирсинг, вынесла уроки уборщика, вынесешь эту ночь. Ты — боец. А Шизука... она мягкая. Она сломается быстро. И когда сломается — будет прекрасна. Ты ведь видела это на себе. Поломанная женщина — красивее целой.

— Замолчи.

— Или — иди на сцену. Прими то, что приняла. И Шизука останется дома. Целая. Чистая. Но — целая.

Ясуно стоял рядом. Близко. Его голос — почти шёпот:

— Выбор, сэнсэй. Ты — или она. Один выход. Одна дверь. Тебе решать.

Икуми смотрела на занавес. Свет пробивался сквозь щель — белый, жаркий. За ним — тридцать силуэтов. Тридцать пар глаз.

Она подумала о Шизуке — как та бегала по коридору школы, крича «в атаку!». Как делала гимнастические упражнения, и Икуми поправляла ей осанку. Как Шизука смотрела на неё — снизу вверх, с обожанием, с уверенностью, что старшая сестра — непобедимая. Что она — щит. Стена. Что Икуми всегда защитит.

Она подумала о Акаги. О пирожных. О двух тарелках.

Потом подумала о себе. О красных туфлях, которые надела сама. О губах, которые накачала сама. О ключ-карте, которую взяла сама. О том, что Ясуно не тащил её за руку. Ни разу.

Ясуно замер. Он ждал уступки, слёз, жертвы. Ждал, что она скажет «я делаю это ради неё». Получил — другое.

— И поэтому, — Икуми повернулась к нему. Маска скрывала глаза. Но губы — красные, пухлые — были на виду. — Поэтому Шизука — твоя.

Тишина. Даже гул за занавесом будто стих.

— Что? — Ясуно не понял. Впервые за всё время — не понял.

— Ты слышал. Но я иду на сцену. Потому что хочу. Не потому что ты меня заставил. Не потому что муж опоздал. Потому что я — хочу. И раз уж я это выбираю сама, то и расплачиваюсь сама. До конца. А Шизука...

Она помолчала.

— Шизука — твоя. Не как обмен. Не как выкуп. Как... подарок. От старшей сестры, которая поняла, что она такое на самом деле. И которая знает, что сестра — такая же.

Ясуно смотрел на неё. Мягкая улыбка исчезла. Вместо неё — что-то незнакомое. Не страх. Не уважение. Восхищение? Ужас?

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Я впервые понимаю всё, — Икуми ответила. — Я думала, что защищаю её. Что жертвую собой. Но я не жертвую. Я — наслаждаюсь. Каждый раз, когда прикасаюсь к штангам, каждый раз, когда корсет впивается в рёбра, каждый раз, когда думаю о том, что будет на сцене — мне хорошо. Мне так хорошо, как не было ни в бассейне, ни с мужем, ни нигде.

Она сделала шаг к нему.

— И если я такая — то Шизука тоже такая. В ней то же. Я видела. Как она смотрела на тот DVD. Как краснела. Не от стыда, Ясуно. От возбуждения. Она — моя сестра. Моя кровь. И если я... сломалась, то она — сломается. Вопрос времени. Ты просто ускоришь.

— Икуми...

— Не перебивай, — она подняла руку. Красные ногти блеснули в свете прожектора. — Ты хотел меня? Бери. Хочешь Шизуку? Бери и её. Но знай — это не ты меня сломал. Я сломала себя. Сама.

Ясуно молчал. Впервые за всё время — молчал.

— Она будет кричать. Будет плакать. Будет просить отпустить. Как я. А потом — перестанет. Как я. А потом — попросит ещё. Как я. И это — в крови.

Икуми выпрямилась. Каблуки, корсет, маска, красные губы. Солистка перед сольным концертом.

— Пошли, — сказала она. — Не трать время. Моё — и её.

Ясуно смотрел на неё долго. Потом — медленно, как будто заново учился — отодвинул край занавеса.

— Ты страшная женщина, Госпожа, — сказал он тихо.

— Я знаю, — ответила Икуми.

И шагнула в свет.

Каблук стукнул по дереву сцены. Потом — второй. Свет обхватил её — белый, жаркий, безжалостный. Плащ остался за кулисами. Корсет, мини-юбка, красные туфли, пирсинг, тело — всё на виду.

Зал взревел.

И Икуми — стоя на сцене, в свете, под тридцатью парами глаз — почувствовала то, чего ждала. Знакомый, забытый, яростный трепет — тот самый, который вёл её через двадцать лет бассейнов. Предстартовый мандраж, переходящий в кураж. Трибуны гудели. Она стояла на тумбочке. Прыжок — через секунду.

Ясуно стоял за кулисами — в тени, прижавшись спиной к холодному бетону стены. Тридцать первый. Нет — тридцать второй. Тридцать один — на сцене. Он — за занавесом.

Сцена была залита тёплым светом — янтарным, густым. Софиты били сверху, очерчивая тела золотом и тенью. Икуми — звезда вечера — вышла на сцену первой. Маска, пухлые губы, родинки на нужных местах. Зал замолчал. Она прошла к центру — медленно, уверенно, как проходят те, кто знает: смотрят все.

И завертелось.

Первый поднялся из зала. Потом второй. Третий. Икуми не ждала — действовала. Профессионально, выверенно, как танцовщица, которая знает каждый такт. Мужчины подходили — она встречала каждого: рукой, взглядом, жестом. Не торопила, не отталкивала — принимала.

Ясуно считал. Четыре. Семь. Десять. Тела сплетались — руки, ноги, спины — неразборчиво, единая масса. Икуми — в центре, то исчезая под телами, то появляясь снова: плечо, губы, маска сбита набок, мокрая кожа.

Крики. Стоны.Влажные звуки — громкие, не стеснённые. Голос — женский, хриплый :

— Ещё... Как же приятно!

— Невероятно! Я схожу с ума!

— Грязные члены восхитительны!

— Пожалуйста, засуньте мне их глубже!

— Мне тоже очень приятно в заднице! Засуньте еще один туда!

— Э-это проникает глубоко! Доходит до моей матки!

— Мне это очень нравится! Это именно то, что я хотела!

— Оба члена трутся о мою матку и задницу!

— Я не могу остановиться! Трахнитк меня сильнее и сильнее!

— Я хочу это! Это то, чего я хотела!

— Прижми свой член сильнее к моей матке!

— Перемешай и залей мне все внутри!

— Я обожаю члены! Дайте мне их побольше и побольше!

— Я сейчас снова кончу из своей задницы!

— Члены, здесь так много членов! Продолжайте приходить!

— Кончаю!

Пятнадцать. Восемнадцать. Двадцать.

Новые зрители поднимались из кресел. Акаи наверное снова бы сбежал — бледный, с трясущимися руками. Но его место заняли другие. Один за другим шли к сцене, снимали пиджаки. Правило клуба: хочешь — присоединяйся. Бесплатно. Первый раз — бесплатно. Потом — взнос. Очень большой взнос, ради того что потом никогда больше не повторится.

Двадцать пять. Двадцать восемь. Тридцать один.

Зал опустел. Стулья — кое-где опрокинуты, стаканы — брошены, окурки — на полу. Свет прожекторов ещё горел, но уже не бил — рассеивался, желтел, умирал.

Ясуно вышел из-за кулис. Медленно. Руки в карманах.

Сцена. Икуми — в центре. На коленях. Маска сбита — висит на ухе, как сломанное крыло. Корсет расшнурован — кто-то стянул, не аккуратно, а рывком. Одна туфля — на ноге, вторая — в трёх метрах, у края сцены. Губы — красные, размазанные, — были приоткрыты. Дышала — рвано, хрипло, как после заплыва на двести метров, когда лёгкие горят, а ноги — вата.

Ясуно подошёл. Встал рядом. Посмотрел вниз.

— Тридцать один, — сказал он.

Икуми не ответила.

— Рекорд для дебюта. Обычно — пятнадцать, двадцать. Ты... — он помолчал. — Ты превзошла ожидания.

Икуми подняла голову. Лицо — мокрое, пот и ещё что-то. Глаза — пустые. Не как раньше — не горящие. Пустые. Как бассейн после слива воды.

— Поможешь встать, — сказала она. Не вопрос. Просьба.

Ясуно протянул руку. Она взяла. Пальцы — скользкие, слабые. Он потянул — она поднялась. Качнулась. Ухватилась за его плечо. Одна туфля стукнула по дереву. Второй ноги — босая, бледная.

— Доволен? — спросила она.

— Я? — Ясуно чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо. — Это ты должна быть довольна. Ты хотела этого сама. Твои слова.

— Твои слова, — Икуми поправила. — Ты их мне в рот положил. А я... подхватила.

— Подхватила, — он кивнул. — Не сопротивляясь.

Тишина. Где-то гудел свет — последняя лампа доживала свои минуты.

— Шизука, — Икуми сказала. Голос — хриплый, сорванный. — Ты обещал.

Икуми кивнула. Убрала руку с его плеча. Постояла — сама. Одна туфля, босая нога, расшнурованный корсет, размазанные губы.

— А ты? — спросила он.

— Я?

— Что дальше. Каждую ночь? Каждую неделю? Пока не надоест?

— Тогда — снова. Но не сегодня. Сегодня — дебют. У дебюта есть одно преимущество. - сказала Икуми

— Какое?

— Он — только один раз.

Икуми подобрала вторую туфлю. Не надела — взяла в руку. Прошла к краю сцены. Спустилась по ступеням — медленно, босые нога по холодному полу.

Ясуно окликнул её — у самых дверей.

— Икуми. Чуть не забыл.

Он достал из внутреннего кармана пиджака диск. Обычный DVD в чёрном конверте. Без надписи, без рисунка. Только дата, мелко, маркером, в углу: сегодняшняя.

— Запись вечера. Тридцать один. Всё — от первого шага до последнего. Камеры были скрыты, как обычно. Качество — отличное.

Икуми смотрела на диск. Так вот какие диски любил ее муж. Теперь на нём — она. Красные туфли. Красные губы. Маска. Тридцать один.

— Зачем? — спросила она.

— Это — твой экземпляр. Единственный. Второго нет. У меня — не будет, — Ясуно держал диск на раскрытой ладони. — Хочешь — сожжёшь. Хочешь — посмотришь. Твоё решение. Как и всё сегодня.

Икуми взяла диск. Пальцы — мокрые, скользкие — обхватили пластик. Конверт — чёрный, лёгкий, невесомый. Будто пустой. Будто внутри — ничего. Будто сегодняшней ночи не было.

— Ты знал, что запишешь.

— Я всегда записываю, сэнсэй. Ты знала.

— Знала, — она кивнула. — Поэтому и красила губы так тщательно.

Ясуно не ответил. Только посмотрел на неё — долго, молча. Потом отвернулся.

Икуми спрятала диск в карман плаща. Накинула плащ и застегнула одной рукой. Вторая — сжимала туфли.

У двери — остановилась. Не обернулась.

— Ясуно.

— Да.

— Ты сказал — я страшная женщина.

— Сказал.

— Я теперь тоже так думаю.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, — Ясуно ответил.

Дверь закрылась.

Ясуно всё ещё стоял на сцене. Один. В пустом зале. Среди окурков и стаканов. Распорядитель, который потерял рабыню. Хозяин, которого оставили — не сбежали от него, а оставили. Как оставляют счет, когда вечер окончен.

Он хотел сломать её. Она сломала себя — сама. Он хотел владеть ею. Она подарила ему сестру — и стала свободной. Он хотел держать её в страхе, но теперь она носила его не как ошейник — как украшение.

Он проиграл. Не потому что она оказалась сильнее. А потому что она оказалась — честнее. С самой собой. С ним. С тридцатью одним мужчинами. С красными губами и красными туфлями. Она прошла через всё — и вышла. А он — остался. В пустом зале. С запахом. С окурками. Один.

Ясуно стоял один. На сцене — следы. На полу — стаканы, окурки, запах. Он посмотрел на часы. Было четыре утра.

— Тридцать один, — повторил он. — Рекорд.

Погасил свет. Достал телефон. Набрал номер.

— Да? — сонный голос.

— Шизука-? Это Ясуно. Поздний звонок, простите.

—. ..Что-то с сестрой? — голос сразу заледенел.

— Нет. С ней всё хорошо. Я звоню по другому поводу. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы попробовать... кое-что новое?

— Что вы имеете в виду?

Ясуно улыбнулся.

— Давайте встретимся. Я всё объясню.

Он нажал «отбой». Посмотрел на пустую сцену. На мятый занавес. На одинокую туфлю — нет, туфлю она забрала. На отпечаток каблука — красный, на белом дереве.

Глава 15

Ключ в замке. Щелчок. Тишина.

Икуми вошла. Бросила туфли — одна ударилась о стену, вторая — упала рядом с ботинками Акаги. Его — чёрные, начищенные. Её — красные, лаковые. Рядом. Как пара и не пара.

Под плащом — ничего. Она вышла из клуба так. Охранник проводил её взглядом — голая женщина под плащом, в чокере, босая, с диском в руке в четыре утра. Он не удивился.

Она прошла по коридору — босая, по холодному полу. Ноги — сильные, жилистые. Каждый шаг — отдавался в пирсинге в клиторе. Привычно. Тупо. Хорошо.

Спальня. Дверь — приоткрыта. Ночник. Тёплый свет. Акаги — на спине. Глаза закрыты. Ровное дыхание. Слишком.

Она толкнула дверь. Встала в проёме. Развязала пояс плаща — медленно, как на сцене. Стряхнула с плеч — плащ упал на пол, мягко, бесшумно. Осталась — голая. В чокере.

И Акаги увидел её.

Не ту Икуми, которую знал. Не учительницу физкультуры. Не пловчиху. Не жену, которая раздевалась в темноте, под одеялом, спиной к нему. Не женщину, которая десять лет позволяла — классический секс, миссионерская поза, в темноте, молча.

Другую.

Губы — пухлые, красные, размазанные. Накачанные. Потрескавшиеся от поцелуев.

Грудь — громадная, он даже не успел узнать когда она сделала операцию. На левой груди — след. Зубы. Не его зубов. Он никогда не кусал. Она не позволяла. Теперь — позволила. Не ему.

Соски — тёмные, с пирсингом, опухшие, торчащие, вызывающие.

Живот — рельеф, косые мышцы. Ниже лобок — гладкий, безволосый. Эпилирован. А ведь она постоянно твердила, что естественность - это правильно.

Половие губы отвисшие, сизые от того что их растягивали и мяли весь вечер. Над клитором пирсинг - кольцо с камешком. Клитор который торчал вперед, как перст и обвинял его. Клитор, который таким не был никогда. Да и он всегда был скрыт в гуще волос как боровик в листве травы. А теперь — стояла в дверях, голая, ноги — чуть расставлены, и он — видел. Всё.

Бёдра — следы. Пальцы. Не его. Чужие. Внутренняя сторона — красная. Мокрая. Блестящая.

Чокер — чёрный, тонкий. На шее. Не снимала.

Она подошла к нему.

Запах — ударил. Тяжёлый, густой, многослойный. Пот. Семя. Духи — мужские. Сигареты. Что-то ещё — кислое, солёное, человеческое.

Тридцать один мужчина — на её коже, в её волосах, между ног, на губах, везде. Запах, от которого Акаги повернул голову — набок, к стене, инстинктивно.

Икуми села на край кровати. Он почувствовал — как матрас прогнулся под чужим весом. Чужим. Его жена — чужой вес.

— С годовщиной, дорогой.

Акаги молчал.

— Ты просил подарок. Намекал. Помнишь? За ужином, три недели назад. Сказал — хотел бы попробовать... что-то новое. Ты намекал на пирсинг — я сделала не один, а даже больше. Вот оно, — она раздвинула бёдра. И тогда он увидел не только пирсинг, но и то что сотворили с ее влагалищем и анусом.

— Да там был тридцать один мужчина.

— Губы. Видишь? — она провела пальцем своим губам. Медленно. — Ты хотел — чтобы были как у тех. С экрана. Вот — они.

Акаги сглотнул.

— Да. Ясуно мне рассказал про диски, но я и так знала.

Тишина. Ночник гудел.

— Ты десять лет собирал DVD. Они на полка в кабинете за стеклом. Я знала.

— Мне было противно. Не ты — противный. Они - те женщины: На коленях, связанные, маски, кал, моча. Грязные. Я смотрела — и меня тошнило. Буквально. Выбежала в ванную — и меня вырвало. Потом — еще раз. И — всё. Больше не открывала. Закрыла полку. Положила ключ — на место. Ты ничего не заметил.

Она говорила — ровно. Без слёз. Без дрожи.

— Поэтому — десять лет. Классический секс. В темноте. Под одеялом. Две позы. Никаких рук ниже пояса. Никаких взглядов. Ты думал — я строгая, скромная жена. Нет. Мне было противно. Не ты — а то, что ты хотел. То, что смотрел. То, чем те женщины были. Мне было противно — быть такой. Поэтому — не позволяла. Ничего. Никогда.

Акаги не дышал.

Она повернулась к нему. В свете ночника — лицо. Губы. Чокер.

— Сейчас я поняла — мне было противно не это. В самых далеких закромах души наверное уже тогда я хотела того же. И подсознательно боялась, что это может выйти из под контроля.

Тишина.

— Я больше не прячусь.

Она протянула диск. Чёрный конверт. Без надписи. Дата — маркером, в углу.

— Сегодня — я была там. Я знаю ты тоже был, но не в то время. Тридцать один.

— Запись — на диске. Единственная.

Акаги смотрел на диск.

— У тебя в коллекции — нет такого, — Икуми сказала. — На нем только я - твоя жена. Как те — с твоих дисков, только — лучше. Потому что — я... потому что — я захотела сама.

Я — захотела и — стала.

Она положила диск ему на грудь.

— Еще раз с годовщиной.

Икуми легла. Рядом. На боку. К нему. Не касаясь — но он чувствовал. Запах. Тепло. Мокрую кожу. Чокер — блеснул в свете ночника. Кольцо — звякнуло, когда она положила ногу на ногу.

Она закрыла глаза. Уснула — быстро. Тело — отдало всё. Мозг — выключился. Дыхание — ровное. Настоящее. Не как у Акаги.

Он лежал. Диск — на груди жег его кожу. Запах — тридцати одного — одурял и выворачивал. Голова — шла кругом, желудок — сжимался. Одно дыхание — и тело не знало — возбуждаться или блевать.

Эпилог

Икуми:

Я понимаю, что свободна не потому, что обязана следовать нормам общества, а потому, что могу отказаться от роли, которую для меня уже придумали. От меня ждут, что я буду верной возлюбленной, хорошей матерью, женщиной, которая однажды выбирает одного человека — и навсегда отказывается от всех остальных возможностей.

Но почему я должна принимать это как свою судьбу? Почему любовь обязательно должна быть единственной, чтобы считаться настоящей? Разве мои чувства становятся ложью только потому, что их может быть больше одного? Я люблю Акаги, но значит ли это, что теперь я обязана отречься от всего остального мира, от других мужчин, от других желаний и от тех частей себя, которые не помещаются в одну-единственную любовь?

Может быть, я могу любить Акаги и всё же не принадлежать ему целиком. Может быть, я могу позволить другому человеку увидеть во мне то, чего не замечает он. Мне хочется верить, что любовь — это не клетка и не право собственности. Я не хочу отдавать бразды правления над собой кому-то другому, но, возможно, я готова доверить другому человеку часть своей жизни — если он действительно способен понять, чего я хочу и кем я являюсь.

Я не хочу подчиняться правилам общества, которое заранее решило, какой должна быть правильная женщина. Однако я готова подчиниться тому, кто поможет мне услышать саму себя. И если он может решить, что для меня допустимо, чего я желаю и какую цену готова заплатить за свой выбор, то пусть он сделает это. Возможно, мне придётся признать, что я больше не хочу жить в маленьком мире, существующем только для меня и Акаги. Я хочу стать частью мира целиком — со всеми его низменными желаниями и опасностями.

Но свобода не означает, что я смогу избежать боли. Напротив, мне придётся принять последствия своего решения. Я могу потерять Акаги. Могу увидеть в его глазах разочарование, страх или ненависть. Могу остаться одна, потому что не каждый способен принять любовь, которая не укладывается в привычные границы, или Ясуно может выбросить меня как сломанную куклу, и мне тогда придется делать очередной непростой выбор.

Однако я понимаю, какой ценой мне дастся такой выбор. Если я откажусь от верности Акаги, я потеряю не только привычную близость, но и ту часть себя, которая жила рядом с ним. Он стал частью моего внутреннего мира, и мне придётся решить, могу ли я сохранить любовь к нему, не превращая её в обещание принадлежать только ему.

Я не хочу больше делить себя на правильную и неправильную, на светлую и тёмную, на ту, которой можно быть, и ту, которую нужно скрывать. Я хочу принять себя полностью — со своей любовью к Акаги, с тягой к другим мужчинам, с желанием быть свободной и покорной одновременно. Я стану человеком, который сам распорядился собственной жизнью, даже если этот выбор окажется тяжёлым и приведёт меня к полному подчинению.

P.s. Да, дорогой читатель, я забыла рассказать одну маленькую деталь, что доктор, когда оперировал мне грудь - стерилизовал меня.

Акаги:

Я не сразу понял, что именно выбираю. Мне нравилось видеть подчинение других женщин. Я говорил себе, что это идеал женщины. Мне нравилось, что Ясуно видел во мне не просто коллегу. Он считал меня особенным. Он говорил, что я такой же как он. Мне было приятно думать, что я способен подняться выше обычных людей, выше их правил, страхов и ограничений.

Постепенно я понял, что он не заставляет меня делать то, чего я не хочу. Он лишь открывает передо мной двери. Войти или остаться снаружи — решаю я сам. И чем больше я узнавал о нём, тем яснее становилось: он не отнимает у человека свободу. Он показывает ему, чего тот действительно желает.

Я хотел власти над женщинами. Хотел, чтобы они подчинялись мне и чтобы моя жена поняла меня. Я хотел доказать, что достоин большего, чем обычная жизнь, обычная карьера и обычные моральные правила.

Когда Ясуно предложил мне стать таким же как он членом элитарного Клуба. Раньше я бы испугался его слов, но тогда они прозвучали как обещание. Я понимал, что, согласившись, приобрету нового себя, что Икуми станет для меня совсем далекой с ее ханжеством и отсутствием темперамента. Но именно этого я и хотел. Мне больше не хотелось оставаться человеком, который сомневается, жалеет и каждый раз оглядывается на совесть. Я устал быть связанным страхом сделать неправильный выбор. Я хотел перестать оправдываться. Я выбрал тёмную сторону не потому, что меня заставили. Напротив, самым страшным было понять, что никто меня не принуждал. Я сам захотел этой власти. Сам позволил похоти стать важнее любви.

P.s. Наверное надо опять предложить Икуми завести ребенка, он нас может сплотить.

Шизука:

P.s. Секунду я не поняла — что это. Мягкая ткань на лице и ее запах — странный, неопасный, почти приятный. Потом мои глаза расширились, пальцы — вцепились в запястье, в ткань, в чужую кожу. Ноги — подкосились не сразу. Сначала — потолок поплыл. Потом — стены. Потом — пол. Последним — звук. Звук — исчез.