О стыде речи совершенно не шло. Даже напротив — разговор с мужем, пока её трахал брат, до безумия возбудил Лену. Сразу после оргазма, судорогами прошедшегося по всему телу, она снова желала ощутить член Макса в себе. Она сидела на стуле и смотрела, как Максим вытирает столешницу. Никто не произнёс слова, но оба знали — ощущали настроения друг друга — Рубикон был пройден, и обратной дороги точно быть не может.

— Пойдём погуляем? — Лена поднялась. — По деревне.

— Что за порыв ностальгический? — Максим усмехнулся. — В гробу я видал эту деревню вместе с её конченным сбродом.

— Не гунди. Конченных было меньше, чем нормальных.

— Ну да, — согласился он, — просто они концентрировались в нашем доме. Обычно, сношая нашу маман.

— Хорош! — Лена сердито свела брови на переносице. — Зачем это всё? Это было давно и...

— И я до сих эти картины вижу, словно они происходят передо мной, — перебил Макс и отбросил тряпку в раковину. — Но, я с тобой готов пойти и на эти пытки.

Они оделись и уже через десятка полтора минут вышли на улицу. Воздух был тёплым, пахло скошенной травой и пылью. Пылью пахло круглый год — по крайней мере, брат с сестрой могли поклясться в этом. Даже в январе, когда в школу приходилось пробираться через сугробы высотой практически два метра, запах пыли никуда не исчезал. Макс потом шутил, что то был не запах пыли — аромат праха.

Деревня за годы их отсутствия почти не изменилась. Те же кривые заборы, те же тщедушные деревья за ними, те же дома с потрескавшимися оконными рамами. Людей стало меньше. Это бросалось в глаза. Большая часть передохла — кто в пьяной потасовке, кто от отравления сивухой, единицы отправились к праотцам по естественным причинам. Многие молодые уехали. Оставаться здесь означало повторить путь своих родителей. А Макс с Леной не смогли припомнить хотя бы одного из тогдашнего окружения своего, кто хоть мало-мальски уважал отца или мать. Некоторые дома стояли пустые, с заколоченными окнами.

Брат с сестрой шли медленно, плечом к плечу. Иногда их руки соприкасались, но они долго не решались, пока Макс не ухватил Лену за ладони и не сплёл их пальцы в замок. Она сначала взглянула на него несколько испуганно, но он потянулся к ней и нежно поцеловал. После чего Лена улыбнулась и окончательно расслабилась.

— Помнишь, здесь? — она подбежала, как ребёнок к дереву у развилки.

— Забудешь такое, — Макс тоже улыбнулся, но рефлекторно провёл пальцами по рёбрам. На мгновение ему показалось, что он ощутил ту боль снова.

Ей было двенадцать, ему — четырнадцать. Компания мальчишек из соседней деревни часто приезжала для поиска приключений. Забава, в которой одна сторона всегда страдала, пока другая развлекалась. Макс всегда старался избегать таких компаний, чтобы не быть втянутым в подобные развлечения. Однако, его желания слабо учитывались подобными затейниками.

В тот день ему пришлось столкнуться с ними. Лена ждала его под деревом, пока он пытался затащить хотя бы за забор упавшую на дороге мать. Лена не любила смотреть на такое — Макс иногда не сдерживался и начинал пинать её, куда достанет. А девочка ещё не так сильно презирала мать. Вот отца — да. Но на то были особые причины.

Компания мальчишек появились внезапно — они редко заезжали так глубоко в деревню. А тут такая интересная цель — дочка алкашей в заштопанном платье. Они толкнули её, один схватил за подол, другой пытался залезть рукой. Лена кричала, но никто из соседей не торопился даже выглянуть в окно. Максим услышал крик сестры и бросил перемазавшуюся своими же нечистотами маму. Сердце мальчишки здорово колотилось от волнения. И когда он увидел происходящее — бросился в драку даже без раздумий. Ударил первого, успел задеть второго... но их было четверо. Получили тумаков и брат, и сестра. Порвали ему рубашку, ей — и без того поношенное платье. Но только этим и обошлось. При свете дня на большее залётные мальчишки не решились.

Макс, держась за ушибленные рёбра, взял под руку сестру и повёл её домой. У самой калитки стоял отец. У его ног всё так же без сознаний валялась его жена, и это крайне разозлило главу семейства. Порванная же одежда только добавила ярости его ударам. Избил обоих — сначала Максима. Его он давно уже бил кулаками. Сегодня, приметив, что мальчик держится за рёбра — добавил ногой. В больнице потом сказали, что сорванец с дерева упал — так, мол, и поломались кости. Лену он хлестал ремнём. Но всегда по живому — никаких тряпок. Молча. Жёстко. До красных полос. Пока девочка не переставала извиваться.

Сейчас Лена протянула руку и заставила Макса пробудиться от кошмарных воспоминаний.

— Ты чего такой серый? — она потрогала его лоб в испаринах. — Всё нормально?

Максим молча взял её за запястье, притянул к себе и просто обнял.

— Я оставил тебя с ним, — пробормотал он, и его голос дрогнул. — Прости. Прости меня.

Она только уткнулась ему в плечо и прошептала:

— Он не трогал меня. После того как ты его...

— Не надо, — оборвал её Макс. — Не хочу вспоминать.

Но воспоминания сами врывались в сознания, стоило им только дойти до старого ларька. Когда-то здесь продавали мороженое, газировку, печенье. Теперь остался только ржавый каркас, выбитые стёкла, выцветшая вывеска и дух былого величия вперемешку с амбициями сельского бизнесмена. Лена улыбнулась с хитрецой.

— Помнишь ночные вылазки?

Ещё бы он их не помнил. Ему было пятнадцать, ей — тринадцать. Родители к тому времени совершенно забили на существование детей, пока не возникала нужда откуда-то взять денег. Брат с сестрой пробирались в ларёк после полуночи. Максим учил её, что брать следует понемногу. Одну пачку печенья. Одну бутылку. Не опустошай полку. Чтобы хозяин подумал, что сам пересчитал неправильно. Чтобы не поставил сигнализацию и не стал караулить.

Они сидели потом за сараем, ели украденное и чувствовали себя победителями.

— Ты был таким серьёзным, — Лена хихикнула. — «Не жадничай, дура. Нас же поймают».

— Справедливости ради, ты реально дурой была. Чуть всю малину нам не попортила дважды.

— Не дура, а голодная. Это принципиальная разница.

— Если бы не мой гений в столько юном возрасте, сидели бы тогда оба в колонии для несовершеннолетних. За пачку дрянного печенья.

— Не сгущай краски.

— Чего не сгущать? Шакиров точно бы нас упёк. Он нас на дух не переносил.

— Вот за это мы его и наказывали.

Они рассмеялись и зашагали дальше, нежно держась за руки. Пока дорога привела их к последнему дому на окраине. Небольшой, с верандой, обсаженный сиренью. Сейчас он выглядел заброшенным. Максим остановился от того, что Лена убрала от него руку. Лицо её изменилось.

— Ты чего? — спросил он тихо.

— Не придуряйся, что не помнишь, чей это дом.

Конечно же, он помнил.

Тем летом ему уже стукнуло шестнадцать. А в этот дом на каникулы впервые приехала девочка из города. Тёмно-каштановые волосы, носик чуть вздёрнут, губы налитые от природы. Полина. Максим влюбился моментально. Ходил за ней. Без умолку лишь о ней и говорил. Однажды даже поцеловал за сараем. Лена видела всё. Она тогда впервые поняла, что такое ревность. Настоящая. Чёрная. Едкая. Она ненавидела Полину. Ненавидела брата. Ненавидела себя за то, что не могла перестать ревновать.

Когда Полина уехала, Максим писал ей письма. Но на очередное письмо, ответа он не получил. И на следующее. И на семь после того. Сердце юнца было разбито вдребезги. И Лена его собирала по кусочкам.

Сейчас она стояла рядом с ним и смотрела на пустой дом.

— Больнее того, мне не было никогда после, — тихо сказала она. — Чтоб ты знал, козёл. Видеть, как ты порхаешь за ней как полудурошный.

Максим повернулся к ней. В глазах было что-то тяжёлое, старое.

— Я даже не знал, что ты так...

— Знал ты всё, урод вонючий. Просто не хотел видеть.

Они стояли молча. Ветер качал ветки сирени. Где-то далеко лаяла собака.

Лена первой шагнула ближе. Положила ладонь ему на грудь.

— Пойдём домой. Твоя яичница устроила мне бурю в желудке.

Макс засмеялся.

— Вот и у меня.

Они пошли обратно той же дорогой. По обыкновению, она должна была казаться короче, но таковой ей не суждено было быть.

У покосившегося столба с облезлым объявлением о дровах дорога сужалась. Слева тянулся участок, где торчали жёсткие стебли чего-то мало опознаваемого и гордо стояла ржавая бочка. Справа — чужой сарай с неприличных размеров дырой в крыше. Из-за сарая вышел человек.

Сначала Максим увидел кепку. С годами вкусы выродка не изменились. Потом только рассмотрел самого старика — низкого, в выцветшей рубахе, застёгнутой на все пуговицы несмотря на тепло, в штанах, которые держались на бельевом шнурке. Лицо было собрано складками так плотно, что невольно наталкивало на мысль о родстве старика с шарпеями.

Лена остановилась так резко, что пыль поднялась у её ног маленьким облаком. Она тоже узнала его. По кепке или нет — но узнала.

Старик приближался медленно, шаркая подошвами. А когда он поравнялся, запах мог претендовать на самый отвратный аромат сезона: махорка, лук, старое нестираное бельё и та ни с чем не сравнимая вонь, которой пропитываются люди, годами живущие в одном и том же доме без проветривания.

— Городские, значит, — сказал он не здороваясь. — Дома чьи-то смотрите? Нечего тут смотреть. Помёрло село. Давно уж помёрло.

Валерий Николаевич. В их детстве его звали иначе — трубочист. Долгое время и брат, и сестра полагали, что это из-за умения играть на трубе. Но дело обстояло несколько иначе. И совершенно с музыкой, как и с профессией, связано не было.

Старик оглядел Лену с ног до макушки.

— Молодая девка-то, — пробормотал он. — Чего-ть молодым по этой пылище шляться?

Лена не ответила. Губы у неё сложились тонкой белой полоской. Максим видел, как на её шее бьётся жилка — быстро, мелко, как тогда, в углу, когда нельзя было даже дышать слишком громко.

— Мы мимо проезжали, — сказал Максим. — Решили остановиться.

— Чай не музей, — заворчал старик. — Лица у вас знакомые какие-то...

Он переступил и шагнул чуть ближе.

— Не вы, часом, на прошлой неделе за подписями приезжали? — старик поскрёб пальцами щетину.

— Нет, — спокойно ответил Макс, едва сдерживая эмоции.

— Тады идите. Только в чужие дворы не лезьте. Я собаку держу. Злая.

Валерий Николаевич зашаркал куда-то в сторону от брата с сестрой, и Лена с отвращением тихо произнесла:

— Это он.

— Знаю.

— Он нас не узнал.

Максим только кивнул — сознанием он вновь был в углу центральной комнаты между печкой и шкафом. Лена вжималась в него всем боком, а он старался не давать ей смотреть или даже слушать.

Отец лежал у порога на кухню, точнее — полулежал у стены. Рубаха задралась на живот. Изо рта тянулась нитка слюны, а штаны от паха до колен были мокрыми. Он хрипел и изредка произносил что-то нечленораздельное. Иногда дёргал ногой во сне. Но никто из присутствующих в комнате на него не смотрел. На него вообще давно никто не смотрел, кроме детей, и дети смотрели только затем, чтобы понять: живой он ещё или уже можно выдохнуть.

Мать была в середине комнаты на диване. Голая. Грудь у неё тогда ещё была тяжёлая, которая ещё могла кому-то нравиться. Она стонала во весь голос и подмахивала навстречу трахающим её мужикам.

Один держал её за волосы. Второй стоял у головы и толкался ей в рот так, что она давилась время от времени и всё равно не убирала лица. Третий ждал своей очереди, поглаживая себя и посмеиваясь. Четвёртый был Валерий Николаевич.

Он не торопился. Другие ебли бухую шлюху без жалости и какого бы то ни было к ней отношения. Она была просто дыркой, куда можно кончить. Валерий Николаевич смаковал. Он разглядывал мать, как разглядывают диковинную вещь.

И когда остальным надоело — настала очередь Трубачиста. Вот тогда мать начала кричать. Без удовольствия. Максим не мог смотреть, а Лена заплакала. Они слышали только, как Трубачист велел держать мать, чтобы особо не брыкалась.

Максим тогда поклялся себе в том углу сразу в двух вещах, и обе клятвы были детскими, то есть вечными. Первая — что он никогда не будет, как отец. Вторая — что он никогда не будет таким, как те мужики в комнате.

— Макс, — голос Лены вырвал его из воспоминаний. — А чем мы лучше?

Он не сразу понял, что именно она имеет в виду. Потом понял сразу всё.

— Заткнись, — сказал он.

— Мы трахались в их кровати. Ты кончил в меня на их кухне. Я стонала, пока говорила с мужем...

— Я сказал заткнись.

И внезапно в своём голосе Макс услышал отца.

— Не он, — сказал он уже тише, — Я не он. Нет. Мы не они.

— Повтори еще несколько раз, — слова Лены звучали как приговор, — может тогда хотя бы ты в это поверишь.