Три дня Люда держалась. Три дня переставляла чашки в сушилке, переглаживала и без того гладкие полотенца и ловила себя на том, что рука сама тянется к телефону. Желание сидело внутри — тянущее, как больной зуб, от которого не отмахнуться. К исходу третьего дня пальцы сами набрали его номер.

Макс ответил после второго гудка, и от одного звука его голоса у Люды ослабли колени.

— Соскучилась, — сказал он вместо приветствия. — Приезжай сегодня к пяти. Адрес помнишь.

Он помолчал, и в этой короткой паузе Люда услышала, как он отхлебнул из стакана.

— И сразу скажу, — продолжил Макс тем же спокойным, не терпящим возражений тоном, — я хочу тебя попробовать в попу.

Люда сглотнула. Воздух в кухне стал вдруг густым и горячим.

— Ой, ну не знаю... — выдохнула она, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Знаешь. Если хочешь встречи — то уже всё знаешь.

Он не спрашивал. Он ставил условие, и от этой грубой прямоты внизу живота разлилось тяжёлое тепло.

Игорь сидел в гостиной перед телевизором, когда Люда вошла и попросила отвезти её по тому же адресу. Он медленно поднял на неё глаза, и на секунду ей показалось, что он сейчас спросит. Но он молча встал, взял ключи и вышел.

Всю дорогу Игорь не произнёс ни слова. Это молчание давило сильнее любого допроса, сильнее крика. Люда смотрела на его руки — пальцы вцепились в руль с такой силой, что костяшки побелели, как вываренные. Он не повернул головы, не взглянул в её сторону, но каждая мышца его тела, казалось, звенела от напряжения. Люда чувствовала это напряжение и собственное — раздутое внутри за время после короткого разговора с Максом, вибрирующее под рёбрами, как натянутая струна.

Машина подъехала к серому кирпичному зданию с покосившейся лепниной.

«Ты хочешь меня, Люда», — крутилось в голове, как заевшая пластинка: прямолинейно, грубо, без лишних сантиментов. Именно так, как ей было нужно.

— Приехали, — сухо бросил Игорь.

Люда вышла из машины, и ветер сразу обвеял голые щиколотки, скользнул под подол. Она пошла к подъезду, чувствуя, как лёгкое платье задирается при каждом шаге, обнажая бёдра. Она знала, что Игорь смотрит в зеркало заднего вида. Знала, что бесится, хотя сама не могла понять, почему ему больно именно сейчас — ведь он сам молчит, сам везёт её сюда.

Дверь открылась. Макс стоял на пороге в одних домашних брюках, с голым торсом. В одной руке он держал бокал с виски. Он отступил, пропуская Люду, и она прошла мимо него в прихожую, ощутив запах дорогого табака и ещё чего-то непонятного — терпкого, тёмного, заставившего ноздри расшириться.

Люда скинула туфли. Пальцы на мгновение замерли на босых ступнях, прижатых к прохладному полу. Из глубины квартиры плыл тихий джаз, смешиваясь с приглушённым гулом города за окнами.

Макс провёл её в просторную гостиную. Поставил бокал на стол, вернулся к двери и закрыл её на замок. Щелчок прозвучал как выстрел.

— Ты напряжена, — заметил он, приближаясь. — Думаешь о его словах? Или о своих?

— Игорь не понимает, за что меня винит, — ответила Люда, не поднимая глаз.

Макс подошёл вплотную. От него пахло виски, дорогим парфюмом и кожей.

— Он чувствует, что ты больше ему не принадлежишь, — сказал он негромко. — А для таких, как он, это самое страшное.

Горячие руки легли ей на талию. Люда невольно вздрогнула — жар его ладоней прошёл сквозь тонкую ткань платья, будто его не существовало.

Макс наклонился к самому уху, и влажное дыхание обдало кожу.

— Ты сама сказала, что хочешь чего-то необычного, — прошептал он.

Люда медленно подняла голову и посмотрела Максу в глаза. Потом сунула руку в сумочку, висевшую на плече, пальцы нащупали гладкую прохладную ткань. Она вытащила чёрную ленту и протянула ему на раскрытой ладони, не сказав ни слова. Рука не дрожала, только дыхание стало чаще, грудь поднималась и опускалась под лёгким платьем.

Макс взял ленту. Перебрал ткань пальцами, медленно, будто пробуя её на прочность, потом завёл Люде за голову и завязал на затылке. Тьма сомкнулась мгновенно. Звуки стали резче: джаз из глубины квартиры словно приблизился, гул города за окнами сделался вязким, как мёд. Она слышала собственное дыхание, слишком громкое, слишком частое.

Он положил ладони на её бёдра поверх ткани платья, помедлил, давая привыкнуть к темноте, и начал задирать подол. Люда замерла. Его ладони, горячие и сухие, двинулись вверх, а потом он развернул её спиной к себе и прижал к своему паху. Она почувствовала жар его тела сквозь ткань, и не отстранилась.

— Вот так, — проговорил он низко, у самого уха. — Стой и не трогай руками.

Пальцы скользнули под платье, задрали его до талии. Люда услышала, как бельё съехало по бёдрам, по коленям, повисло у лодыжек. Прохладный воздух коснулся кожи там, где она привыкла чувствовать только мужа, но мужа здесь не было. Был только запах виски, парфюма и кожи, и его дыхание на шее.

Первое прикосновение к анусу обожгло. Люда вздрогнула всем телом, но не отпрянула. Палец, влажный от смазки, надавил мягко, но настойчиво. Она всхлипнула сквозь стиснутые зубы.

— Принимай, — сказал Макс. — Ты сама это выбрала.

Она вдохнула и подалась назад, впуская его.

Палец вошёл глубже, медленно, до конца. Люда прикусила нижнюю губу, пальцы сжались в кулаки по швам. Тьма гудела у висков, сердце билось где-то внизу живота, короткими толчками.

— Хорошо, — выдохнул Макс ей в затылок. — Теперь просто дыши.

Он двинул пальцем внутри неё, нащупывая, пробуя, ровно и спокойно, и от этого спокойствия у неё подкашивались колени, приходилось держать себя за одну мысль, за одну точку в темноте. Она подалась назад снова, насаживаясь на его руку, и услышала собственный стон, чужой, низкий.

— Так и держись.

Он убрал палец, и она едва не застонала от потери. Но тут же его член упёрся ей в промежность, тёплый, скользкий, и Люда поняла, что ладонь у неё свободна, что можно снять ленту, остановиться, сказать нет.

Она не сняла.

Он взял её за бёдра, подхватил, приподнял, и она впустила его в себя медленно, толчок за толчком, темнота залила голову белым шумом. Всё, что было раньше, осталось где-то за окном вместе с городом. Здесь были только его ладони, её дыхание и то, как она принимала его в себя, раз за разом, по самую рукоять.

Когда Макс вышел из неё, Люда едва не всхлипнула от внезапной пустоты. Ноги дрожали, темнота под чёрной лентой качалась, и весь мир сузился до его ладоней, которые всё ещё держали её за бёдра.

— Иди за мной, — сказал он, и она пошла.

Босиком по прохладному полу, вслепую, доверяя только его рукам. Он вёл её через гостиную, шаг, ещё шаг, — и она не знала, где стены, где мебель, где край света. Знала только, что он не даст ей упасть.

Он остановился. Зашуршала обивка, он сел, и его ладони легли ей на талию, развернули, потянули вниз.

— Сюда, — низкий шёпот прямо в ухо. — На колени.

Люда опустилась спиной к его груди. Его ноги раздвинули её бёдра, тёплая кожа прижалась к спине, а между ягодиц снова упёрся скользкий от смазки член. Она ахнула, когда головка нашла вход.

— Сама, — сказал Макс. — Опускайся.

Она подчинилась. Медленно, сантиметр за сантиметром, впуская его раскалённую плоть в себя, пока не села до конца, пока он не заполнил её целиком, и тогда из груди вырвался долгий, дрожащий выдох. Темнота загустела, джаз из колонок стал просто шумом крови в ушах.

Его губы коснулись её шеи.

— Научу тебя всему, — прошептал он, и горячее дыхание обожгло кожу. — Тому, что ты ещё не пробовала.

Люда не ответила словами. Она только застонала, тихо, сдавленно, и откинулась назад, прижимаясь затылком к его плечу. Его ладони легли на её бёдра, удерживая, не позволяя двинуться, или позволяя только так, как захочет он.

Она сидела на его коленях, полностью насаженная, чувствуя его каждой клеткой, и впервые за долгое время не хотела, чтобы это заканчивалось.

Она затаила дыхание, впитывая это ощущение, полноту, тяжесть его рук, жар, просачивающийся сквозь каждую точку соприкосновения. Джаз доиграл свою фразу и смолк, оставив их в густой, давящей тишине. Где-то далеко за окном проехала машина, полоснув светом по потолку, и свет этот на мгновение выхватил из темноты его лицо, сосредоточенное, почти торжественное, с тёмными глазами, которые смотрели на неё не как на вещь, а как на загадку. Она медленно, осторожно качнулась на нём, первый робкий шаг, о котором он не просил. Его пальцы на бёдрах дрогнули, сжались сильнее, но он не остановил её. — Вот так, — выдохнул он с лёгкой усмешкой, одобрением. — Пробуй. Маленькая. Скажи мне, что чувствуешь. Что-то внутри неё, натянутое до этого до предела, тонко, противно звякнуло и перестало сопротивляться. Она. Чувствовала. Его. Каждым миллиметром тесного жара. Но сказать об этом вслух, значило лишить это слово силы. Поэтому она промолчала, лишь глубже опустила таз, наклоняя бёдра, — и он на мгновение перестал дышать, а потом засмеялся хрипло, изумлённо. — Хорошая девочка, — сказала его плоть. Боги.

Пальцы Макса были в её волосах, Люда поняла это не сразу, а когда поняла, по коже пробежала дрожь. Он держал не грубо, но крепко, у самого затылка, как будто хотел чувствовать каждое её движение ещё до того, как она его совершит. Она медленно повернула голову, насколько позволяла его хватка, и прошептала:

— Отпусти волосы.

Макс не стал спорить. Его пальцы разжались, скользнули по шее, по плечам, оставив за собой горячий след, и легли обратно на бёдра. Не направляя, просто удерживая, как якорь.

Из глубины квартиры снова зазвучал джаз. Медленный, чувственный, тягучий, с саксофоном, который вёл мелодию так, будто знал, что сейчас произойдёт.

Люда качнулась, сначала робко, пробуя. Потом подстроилась под фразу саксофона, поднялась чуть выше и опустилась, и уже сама, без его рук, нашла ту глубину, от которой дыхание перехватило. Она двигалась в такт, медленно, намеренно, вбирая его до конца, задерживаясь на самом пике, прежде чем отпустить.

Макс откинулся назад, давая ей пространство, и его дыхание участилось, стало шумным, рваным. Он не вмешивался. Только хриплый шёпот достигал её уха:

— Да... вот так... возьми сама.

Она ускорилась. Нашла угол, от которого всё внутри неё сжалось и распустилось одновременно, и застонала в голос, впервые за этот вечер без оглядки, без желания сдержаться. Его пальцы сжались на её бёдрах сильнее, но это была не власть, а ответ.

Люда закрыла глаза, отдаваясь джазу и ощущению его внутри, двигаясь уверенно и жадно.

Она слышала, как под ней скрипит диван, как саксофон выводит долгую, тонкую ноту, и думала о том, что это, наверное, самое честное, что было у неё за год. А может, и больше. Макс молчал, но его молчание было наполнено вниманием, и от этого ей хотелось быть ещё медленнее, ещё глубже.

Люда опустилась на него всем телом, прижалась грудью к его груди, положила ладони на его плечи и почувствовала, как он сводит лопатки, приподнимая её, направляя. Она прижалась губами к его шее, и это было не поцелуем, а благодарностью, почти нежностью, и в то же время чем-то диким, тем, что не требовало слов.

Когда она услышала, как его собственное дыхание сорвалось, и почувствовала, как руки сжали её, вжимая в себя, она не остановилась. Она взяла его полностью, до последнего, и только потом, выдохнув, замерла, пряча лицо у него на плече.

Джаз смолк.

В комнате остался только их общий, выровненный, медленный вдох.

Люда подняла голову, посмотрела в его тёмные глаза и тихо сказала:

— Не уходи.

Он не ответил, но его рука легла ей на затылок, легко, как тогда, в начале, и осталась там.

Его рука на затылке не шевельнулась, но Люда почувствовала, как он начал выходить из неё, медленно, по сантиметру, оставляя после себя пустоту, от которой всё внутри сжалось. Она не помогла ему, не двинулась навстречу, только выдохнула сквозь зубы, прижимаясь лбом к его плечу. Он вышел из её попы до конца, и она ощутила, как тёплый воздух касается влажной кожи там, где только что было его тепло.

Пальцы Макса перехватили её волосы у самых корней, не больно, но крепко, так, что не вырваться. Он потянул вниз, настойчиво и спокойно, направляя её голову к своему паху. Люда поняла, что от неё требуется, и не стала упираться. Опустилась, ведомая его рукой, пока её губы не коснулись его члена, всё ещё твёрдого, скользкого от её собственных соков.

Она открыла рот и приняла его. Сразу, без предисловий, без робкого примеривания. Он вошёл ей в рот глубоко, и на языке разлился вкус, горький, терпкий, смешанный из её собственного тела и его семени. Люда замерла на мгновение, давая вкусу заполнить всё, нёбо, дёсны, горло, — и поняла, что не хочет отстраняться. Наоборот. Она прижала язык к нижней стороне его члена, обхватила губами плотнее, чувствуя, как рука Макса задаёт ритм, медленный, тяжёлый, как последние такты джаза, смолкшего в темноте гостиной.

Он вёл её голову вниз и вверх, пальцы не разжимались на затылке, и Люда не сопротивлялась. Закрыла глаза и отдалась горькому вкусу, его контролю, этому тихому, властному движению. Она слышала его выдох над собой, короткий, хриплый, одобрительный, — и от этого горечь на языке становилась только слаще.

Она научилась дышать через нос, чтобы не захлебнуться, и это было как учиться дышать заново, когда тело давно знает, как, но разум решил перепридумать всё с нуля. Пальцы Макса скользнули по её скуле, погладили висок, не сбивая ритма, словно одобряли её покорность. Люда сглотнула, и мышцы горла сжались вокруг него, и он издал тот звук, который она уже знала, но теперь он прозвучал ближе, будто вырвался из самой глубины. Она впустила его ещё глубже, насколько позволяло собственное тело, отпустив остатки осторожности, и почувствовала, как напряглись его бёдра под её пальцами. Он не толкнулся ей навстречу, не сломал её добровольный ритм, только рука на затылке стала легче, позволила ей выбирать, и это было страшнее, чем его власть, потому что теперь ей было проще признаться, чего она хочет.

Она ускорилась сама, и где-то в темноте квартиры, в тишине, которая уже не была тишиной, а лишь долгим общим дыханием, Люда поняла, что эта горечь на языке теперь её собственный вкус, её выбор, её вечер, её тишина. Она приняла его до конца, и он хрипло выдохнул в темноту, и это было единственным ответом, который ей был нужен.