Дверь в прихожей хлопнула. Александр вздрогнул, хотя ждал этого звука уже больше часа. Он стоял посреди гостиной на коленях, ладони лежали на бёдрах, спина прямая, как учили. На нём были только тёмные носки и стальной пояс верности, который Надежда заставила надеть ещё утром. Узкая пластина плотно прилегала к паху, холодный металл обхватывал основание члена и яичек, а сзади тонкая полоска уходила между ягодиц, фиксируясь маленьким замочком на пояснице. Ключ от замка висел у неё на шее уже четвёртый месяц, с того самого дня, когда он подписал контракт. Александр был обычным мужчиной сорока шести лет, чуть выше среднего роста, уже с проседью в висках, с натруженными руками и лёгким животиком, который появился за последние годы сидячей работы. Сейчас он казался меньше, чем был на самом деле, потому что колени на паркете, а взгляд опущен в пол. Ключ в замке повернулся ещё раз, будто специально медленно, и в квартиру вошла Надежда. Ей было тридцать восемь, но выглядела она моложе, такаяневысокая, на полголовы ниже мужа, с тёмными, почти чёрными волосами до лопаток, которые сегодня были собраны в небрежный пучок. Кожа смуглая, глаза карие, с тяжёлым взглядом. Фигура плотная, женственная, широкие бёдра, талия и большая, тяжёлая грудь, которая сейчас колыхнулась, когда Надежда стянула с себя лёгкую куртку. На ней были простые джинсы и белая футболка, но даже в домашней одежде она выглядела властно, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Она остановилась в дверях гостиной, посмотрела на коленопреклонённого мужа и улыбнулась уголком губ.

— Вот и я, Саша, - тихо сказала она, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, - дети у бабушки. Целая неделя. Только ты и я.

Александр поднял глаза, но тут же опустил их снова. Голос его дрогнул.

— Добро пожаловать домой, Госпожа.

Надежда подошла ближе, каблуки её домашних тапочек мягко стучали по паркету. Она остановилась прямо перед ним, так близко, что он почувствовал запах её духов и лёгкий аромат дороги. Пальцы правой руки скользнули ему в волосы и резко запрокинули голову назад.

— Ты помнишь, что подписал четыре месяца назад? -спросила она, глядя сверху вниз.

— Да, Госпожа. Контракт полного подчинения.

— Правильно. И сегодня я решила, что он продлевается ещё на одну неделю. С этого момента и до следующего воскресенья ты мой раб. Полностью. Без права выйти из квартиры. Без права говорить нет. Без права кончить. Понял?

— Да, Госпожа.

Она отпустила волосы и легонько, но звонко ударила его ладонью по левой щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы щека вспыхнула.

— Повтори.

— Я ваш раб на целую неделю, Госпожа. Полностью принадлежу вам.

— Лучше, - одобрительно кивнула Надежда и отступила на шаг, - раздевай меня глазами, пока нельзя, так что просто смотри. И не смей вставать.

Она прошла к дивану, села, вытянув ноги, и посмотрела на мужа с ленивой, хищной улыбкой.

— А теперь, раб, принеси мне тот маленький стульчик. Знаешь, какой. Он сложен под кроватью в спальне. И ползи. На четвереньках. Я хочу видеть, как пояс верности болтается у тебя между ног.

Однако Надежда не стала ждать, пока он выполнит приказ со стульчиком. Она теперь просто стояла посреди гостиной, скрестив руки под тяжёлой грудью, и смотрела на него сверху вниз.

— Хотя давай-ка на колени, Саша. Быстро.

Александр уже и так стоял на коленях, но она хотела услышать, как паркет скрипнет под его движением ещё раз. Он опустился ниже, почти касаясь лбом пола, ладони легли перед собой.

— Громче приветствуй свою Хозяйку, приказала она.

— Добро пожаловать домой... Госпожа, выдохнул он, -голос дрожал от смеси страха и возбуждения.

Надежда подошла вплотную. Её босые ноги, она уже сбросила тапочки в прихожей, оказались прямо перед его лицом. Она чуть раздвинула пальцы, и Александр увидел аккуратный тёмный лак на ногтях.

— Ты помнишь, что подписал? - тихо спросила она, но в голосе звенела сталь.

— Да, Госпожа. Контракт полного подчинения... Я ваш раб.

— И когда он заканчивается?

— По первоначальному договору, через три дня, - Александр сглотнул.

— Неправильно, - мягко поправила Надежда.

— Я... я принимаю продление контракта на неделю, Госпожа. Я ваш раб... полностью.

Голос его сорвался на последнем слове. Он боялся. Не боли, ведь боли он уже научился ждать, а того, что она увидит, как сильно он этого хочет. Надежда чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к его дыханию.

— Ты медлишь, Саша. Даже сейчас.

Раздался лёгкий, но точный шлепок открытой ладонью по левой щеке. Кожа мгновенно вспыхнула.

— Ещё раз. Громче и без запинки.

— Я принимаю продление контракта на целую неделю! Я ваш раб, Госпожа! Целиком и полностью!

— Вот так лучше, - кивнула она и тут же, не давая ему опомниться, ударила по правой щеке, чуть сильнее. Совсем лёгкий румянец, но достаточно, чтобы он почувствовал жар.

— Спасибо, Госпожа, - прошептал он автоматически, как учили.

— Спасибо за что?

— За... за то, что напомнили мне моё место.

Надежда улыбнулась, впервые по-настоящему тепло и страшно одновременно.

— Хороший мальчик. А теперь, ползи за стульчиком. И не смей поднимать глаза выше моих лодыжек, пока я не разрешу.

Александр не стал медлить. Он опустился на четвереньки, чувствуя, как паркет холодит ладони и колени. Пояс верности, этот проклятый и желанный аксессуар, слегка позвякивал при каждом движении, металл тёрся о кожу, напоминая о его статусе. Он полз медленно, стараясь не поднимать голову, взгляд скользил только по лодыжкам Надежды тонким, с лёгким загаром, где проступали синие венки под гладкой кожей. Она шла впереди, не торопясь, её босые ступни шлёпали по полу, пальцы чуть растопырены, ногти покрыты свежим тёмно-вишнёвым лаком, который блестел в свете лампы.Они прошли через коридор в спальню, Надежда первой, Александр следом, как верный пёс. Она остановилась у кровати, наклонилась и вытащила из-под неё маленький походный стульчик: компактный, складной, алюминиевый каркас с чёрным сиденьем из плотной ткани, высотой едва ли сорок сантиметров. Он хранился там сложенным, как тайный инструмент их игр, плоский, незаметный для посторонних глаз. Надежда разложила его одним движением, щёлкнули фиксаторы, ножки встали устойчиво. Она взяла стульчик и вернулась в гостиную, неся его как трофей.

Там она села на диван, откинувшись на подушки, и поставила стульчик прямо перед собой, на расстоянии вытянутой ноги. Ноги её вытянулись вперёд, полные, но изящные, с мускулистыми икрами от ежедневных прогулок, кожа гладкая, как шёлк, с лёгким блеском. Ступни были небольшими, размером тридцать седьмого, с высоким подъёмом и мягкими подушечками, где кожа была чуть розовее. На внутренней стороне бедер проступали едва заметные веснушки, а колени слегка раздвинулись, приглашая, но не позволяя.

— Садись, раб, приказала она, указывая на стульчик. Лицом ко мне. И не смей отрывать руки от моих ног, пока я не скажу.

Александр подполз ближе, движения его были скованными, пояс верности ограничивал, заставляя двигаться осторожно, чтобы не натереть кожу. Он выпрямился на коленях, затем опустился на низкое сиденье стульчика, ягодицы коснулись ткани, ноги согнулись в коленях, а спина осталась прямой, чтобы не потерять равновесие. Стульчик был таким низким, что его лицо оказалось на уровне её бёдер, идеально для того, что предстояло. Он протянул руки вперёд, ладони дрожали от волнения, и коснулся её ступней.Сначала правой, большим пальцем провёл по подъёму, чувствуя тепло кожи. Движения были нежными, круговыми, он разминал подушечки пальцев, надавливая на точки, которые знал наизусть, там, где она уставала после дня на ногах. Ладони скользили вверх, к лодыжкам, растирая мышцы икр, чувствуя, как они расслабляются под его прикосновениями. Надежда вздохнула одобрительно, откинув голову назад, но глаза её оставались прищуренными, наблюдающими.

— Теперь языком, прошептала она. Покажи, как ты поклоняешься своей Госпоже.

Александр наклонился ниже, стульчик скрипнул под его весом. Он прижался губами к её ступне, сначала поцелуй в подъём, лёгкий, почтительный. Затем язык выскользнул, теплый и влажный, и начал медленно обводить контуры пальцев, от большого к мизинцу, слизывая воображаемую пыль, пробуя солоноватый вкус кожи. Он двигался ритмично, как в трансе, язык скользил по подошве, надавливая на чувствительные точки, затем вверх по икре, оставляя влажный след. Руки не останавливались, одна поддерживала ногу, другая массировала вторую ступню руками, сжимая и разжимая. Его дыхание участилось, пояс верности стал теснее от возбуждения, но он не смел жаловаться, только служил, ползая языком выше, к колену, где кожа была ещё нежнее. Надежда раздвинула колени шире. Теперь между её бёдер был только тёплый полумрак и запах её возбуждения, сладкий, терпкий, знакомый до дрожи.

— Ближе, - коротко приказала она.

Александр наклонился с низкого стульчика, но этого было мало. Она схватила его за волосы на затылке и просто притянула лицо к себе, без церемоний. Его губы сразу уткнулись в гладко выбритые складки, язык инстинктивно нашёл клитор. Первый же лёгкий круг, и Надежда выдохнула сквозь зубы.

— Руки убери.

Она не отпускала волосы, второй рукой вытянула из-под диванной подушки заранее приготовленный широкий кожаный ремень. Александр послушно завёл ладони за спину. Ремень дважды обвил запястья, затянулся туго, но не до боли, узел лёг ровно на позвоночнике. Теперь он был полностью в её власти, сидел на крошечном стульчике, руки связанными руками, лицом прижатым к её лону, и мог двигаться только языком.

— Работай, раб. Глубже. Быстрее.

Язык его скользил вверх-вниз, кружил, надавливал. Она направляла его голову короткими, резкими рывками за волосы, вперёд, вбок, вниз, туда, где она хотела сильнее всего. Стульчик поскрипывал под ним каждый раз, когда он пытался податься всем телом, но низкая высота не позволяла, он буквально висел на её руке.

— Медленно... слишком медленно, - прошипела Надежда, - ты что, забыл, как меня удовлетворять? Или пояс уже мозги размягчил?

Она отпустила волосы на секунду, потянулась к журнальному столику. В руке оказалась короткая плеть из мягкой замши, девять тонких хвостов, которые она любила за точность. Первый удар пришёлся поперёк лопаток не сильно, но звонко. Кожа сразу покраснела полосами.

— Ещё раз медленно сделаешь и получишь сильнее. Язык шире распластай. Вот так... да...

Второй удар чуть ниже. Третий по бокам спины. Каждый раз она сопровождала его коротким подбадривающим словом:

— Быстрее

— Глубже

— Не смей отрываться, пока я не кончу.

— Ты же хочешь, чтобы Госпожа была довольна, правда?

Александр мычал в ответ, связанный, прижатый, задыхающийся её вкусом. Плеть опускалась снова и снова, оставляя горячие полосы, но он только старался сильнее, язык работал неутомимо, губы втягивали клитор, нос утопал в мягкой плоти. Стульчик под ним дрожал от его рывков, пояс верности давил немилосердно, но он уже не важно, важно только её дыхание, которое становилось всё чаще, всё глубже.

— Ещё немного... не останавливайся... ну же, раб...

Надежда вдруг оттолкнула его голову назад, прерывая кунилингус на самом пике. Её дыхание было тяжёлым, бёдра дрожали от напряжения, но она не позволила себе кончить, не сейчас. Александр замер, губы его блестели от её соков, язык всё ещё высунут в отчаянной попытке продолжить. Она посмотрела на него сверху вниз, глаза её горели смесью желания и власти.

— Не так быстро, раб. Ты ещё не заслужил моего оргазма. Жди

Из того же ящика под диваном, где лежала плеть, она достала кляп, простой, но эффективный чёрный шар из силикона на кожаном ремешке. Александр открыл рот послушно, без сопротивления, и она вставила шар между зубами, затянув ремешок на затылке. Теперь он мог только мычать, слюна начала скапливаться у уголков губ. Руки его оставались связанными за спиной, тело на низком стульчике, лицо всего в сантиметрах от её разгорячённого лона. Пояс верности пульсировал, напоминая о его беспомощности.

— Я в магазин на пять минут. Молоко кончилось. А ты посиди здесь и подумай, как лучше меня удовлетворить, когда я вернусь. Не смей двигаться. Если стульчик упадёт, накажу вдвое.

Она встала, надела джинсы и трусики обратно, не торопясь, наслаждаясь его взглядом, полным мольбы и возбуждения. Затем просто вышла, хлопнув дверью. Ключ повернулся в замке снаружи.Александр остался один в тишине гостиной. Сердце стучало как барабан, дыхание вырывалось через нос неровными толчками. Мысли кружились вихрем:

«Госпожа... она права, я должен стараться лучше. Я её раб, её собственность. Эта неделя для неё, только для неё».

Он представил, как она идёт по улице, уверенная, свободная, пока он здесь, связанный, с кляпом во рту, как наказанный щенок. Возбуждение накатывало волнами от вкуса её на языке, от запаха, который всё ещё витал в воздухе. Член его напрягся в поясе верности, пытаясь встать, но металл неумолимо сжимал, давил, причиняя сладкую боль. Кольцо вокруг основания пульсировало, яички ныли от давления, каждый вдох заставлял полоску между ягодицами врезаться глубже.

«Больно... так больно, но это её боль. Я хочу, чтобы она кончила, хочу услышать её стон, почувствовать, как она сжимается вокруг моего языка. Пожалуйста, вернись скорее, Госпожа

Он не смел пошевелиться, стульчик был неустойчивым, низким, и любое движение могло опрокинуть его на пол. Слюна капала из-под кляпа на подбородок, но он ждал, покорно, как и обещал в контракте. Время тянулось, пять минут казались часом. Наконец, дверь открылась. Надежда вошла с маленьким пакетом в руках, улыбаясь той же хищной улыбкой. Она поставила покупки на столик, подошла ближе и сняла кляп, вытерев его слюну пальцем о его щеку.

— Хороший мальчик, не упал. А теперь заканчивай, что начал. И на этот раз до конца.

Она снова села, раздвинула ноги, стянула джинсы и притянула его голову к себе, сняв кляп. Александр нырнул с жадностью, язык сразу нашёл клитор, губы сомкнулись, он сосал, лизал, кружил с удвоенной силой. Надежда застонала, пальцы в его волосах сжались, направляя ритм. Её бёдра задрожали, дыхание стало прерывистым.

— Да... вот так... глубже... о да, раб...

Оргазм накрыл её внезапно, как волна: тело выгнулось, она вскрикнула, сжимаясь вокруг его рта, соки хлынули ему на язык. Она держала его голову прижатой, пока спазмы не утихли, а потом отпустила, откинувшись на диван с довольным вздохом.

— Хорошо постарался, Саша. На сегодня хватит. Но помни, неделя только началась.

Утро другого дня началось с резкого, звонкого шлепка по щеке. Александр вздрогнул и открыл глаза. Надежда стояла над кроватью в короткой чёрной майке, едва прикрывающей бёдра, волосы растрёпаны после сна, глаза ясные и холодные. Она уже давно проснулась, приняла душ и теперь смотрела на него, как на вещь, которую пора использовать.

— Подъём, раб.

Второй шлепок пришёлся по другой щеке, чуть сильнее. Кожа сразу запылала. Александр сел на кровати, пояс верности холодно прижался к простыне. Ночью он спал на спине, как было приказано, руки поверх одеяла, чтобы не смел прикоснуться к себе даже во сне. Член снова пытался встать от одного её вида, но металл неумолимо давил, вызывая привычную уже тупую боль. Надежда села на край кровати, вытянула ноги и положила их ему на колени.

— На колени. На пол.

Он послушно сполз с кровати и встал на колени у изголовья. Она легла на спину, подложив под голову подушку, и вытянула правую ногу прямо к его лицу.

— Начинай день правильно. Языком. С пальцев.

Александр наклонился. Её ступня была тёплой, пахла лёгким гелем для душа и чем-то своим, родным. Он взял большой палец в рот и начал сосать медленно, обводя языком подушечку, потом перешёл к следующему. Надежда смотрела на него сверху, лениво поглаживая себя по груди сквозь майку.

— Глубже бери. Всё сразу, сколько влезет.

Он открыл рот шире и принял три пальца сразу, язык работал между ними, слизывая, массируя, поклоняясь. Она тихо постанывала от удовольствия, когда он особенно старательно проходился по перепонкам. Другая рука Надежды скользнула к тумбочке. Щёлкнули стальные наручники. Она села, потянула его за волосы назад и быстро защёлкнула браслеты на его запястьях. Затем пропустила цепочку между спинкой кровати и затылком так, что он мог двигаться только вперёд-назад на несколько сантиметров, но не отстраниться.

— Теперь ты никуда не денешься, - улыбнулась она и снова легла, подтянув колени к груди, чтобы ступни оказались прямо перед его лицом, - обе ноги. В рот. И не вздумай останавливаться.

Александр послушно открыл рот шире. Она засунула пальцы обеих ног ему в рот одновременно, четыре больших пальца растянули губы, язык оказался прижатым, слюна потекла по подбородку. Он мычал, стараясь дышать носом, и работал языком изо всех сил, облизывая, посасывая, массируя. Надежда закрыла глаза, тихо постанывая, и начала медленно водить ступнями в его рту, будто трахала его лицо ногами.

— Вот так... хороший раб... начинай каждый день именно так... пока я не скажу хватит...

Цепочка наручников звенела при каждом его рывке вперёд, пояс верности терзал член, но он уже не думал о себе. Только о её вкусе, о её стонах и о том, что весь этот день, как и вся неделя, принадлежит только ей. Александр стонал всё громче, не в силах сдержаться. Каждый раз, когда Надежда глубже засовывала пальцы ног ему в рот, он задыхался от возбуждения и от давления. Член в поясе верности пульсировал так сильно, что казалось, металл вот-вот лопнет. Слюна текла по подбородку, по её ступням, капала на простыню.

— Мммм... Госпожа... - тихо, почти неразборчиво простонал он, когда она на секунду вынула пальцы.

Надежда мгновенно открыла глаза. Взгляд стал ледяным.

— Я тебе разрешала стонать?

Он замер, пытаясь покачать головой, но пальцы её ног были глубоко во рту, и он только промычал что-то невнятное.

— Терпеть. Молча. Это приказ.

Она сильнее надавила ступнями, вдавливая пальцы почти до горла. Он закашлялся, глаза наполнились слезами, но не посмел отстраниться, цепочка наручников не позволяла.

— Госпожа... можно... можно снять пояс?.. - выдавил он еле слышно, когда она на миг дала ему глоток воздуха, - больно... пожалуйста...

Лицо Надежды исказилось. Она выдернула ноги из его рта, села резко и ударила его ладонью по щеке, сильно, чтобы голова мотнулась в сторону.

— Ты что сказал?! Снять пояс?! Ты совсем охренел, раб?!

Второй шлепок, третий. Щёки горели огнём.

— Ты забыл, кто здесь решает?! Забыл, что ты подписал?!

Она снова засунула обе ступни ему в рот, на этот раз безжалостно, до рвотного рефлекса. Пальцы растянули уголки губ до боли, пятки упёрлись в подбородок, а подъёмы закрыли нос. Он задыхался, хрипел, слёк слёзы текли по лицу, но она держала крепко.

— Давись. Давись моими ногами и запомни, пояс снимается только тогда, когда Я решу. А ты будешь терпеть и молчать. Понял?

Он судорожно кивнул, насколько мог. Надежда подержала ещё несколько секунд, пока его лицо не покраснело, потом резко выдернула ноги. Он рухнул вперёд, цепочка наручников натянулась, дыхание хрипело.

— Сиди так. Думай о своём месте.

Она встала, вытерла мокрые ступни о его волосы, как о тряпку, и пошла к двери спальни.

— Вернусь, когда захочу. А ты сиди прикованный и молчи. Если услышу хоть звук, вечером получишь такое, что неделю сидеть не сможешь.

Дверь спальни хлопнула. Ключ повернулся в замке снаружи. Александр остался на коленях у кровати, руки за спиной, наручники впились в запястья, цепочка натянута, пояс верности давил немилосердно. Слёзы высыхали на щеках, вкус её ног всё ещё был во рту, а в голове крутилась одна мысль:

«Терпеть. Молчать. Она Госпожа. Я её раб. И так всю неделю».

Вечером ухня пахла жареной курицей и травами. Александр стоял у плиты в одном фартуке, который Надежда разрешила ему надеть, чтобы не запачкать пол. Пояс верности холодно прижимался к бёдрам, руки всё ещё слегка дрожали после долгого дня прикованным к кровати. Он накрыл стол на одного, как было приказано, тарелка для неё, бокал красного, приборы ровно выложены. Сам он есть не имел права, пока она не позволит. Надежда вошла без стука, всё ещё в той же чёрной майке и узких домашних шортах. Села за стол, не глядя на него, и начала есть медленно, наслаждаясь каждым куском. Александр стоял рядом, опустив голову, ожидая оценки.

— Вкусно, - наконец произнесла она, отодвигая пустую тарелку, - но это не отменяет того, что ты сегодня утром вёл себя как избалованный щенок.

Она встала, подошла вплотную. Он почувствовал запах вина из её дыхания.

— На колени. Прямо здесь.

Паркет был твёрдым и холодным. Александр опустился, не поднимая глаз.

— Ты обещал полное послушание по контракту, верно?

— Да, Госпожа.

— А вместо этого что? Просишь снять пояс? Стонешь без разрешения? Думаешь, что можешь торговаться?- она схватила его за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза, - повтори пункт третий контракта.

— Я... я не имею права просить освобождения от пояса верности без прямого разрешения Хозяйки, выдавил он.

— Громче.

— Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА ПРОСИТЬ ОСВОБОЖДЕНИЯ ОТ ПОЯСА БЕЗ ВАШЕГО РАЗРЕШЕНИЯ, ГОСПОЖА!

Вдруг его пронзила тяжёлая, звонкая пощёчина левой рукой, голова мотнулась вправо. Вторая, правой, ещё сильнее. В ушах зазвенело.

— Это за утреннюю наглость.

Третья и четвёртая пощёчины посыпались одна за другой, быстро, без пауз. Щёки пылали, на глазах выступили слёзы.

— Это за то, что заставил меня злиться.

Пятая, ладонью плашмя, прямо по центру лица, чтобы нос и губы почувствовали. Александр всхлипнул, но не посмел закрыться.

— А это просто потому, что я могу.

Надежда отступила на шаг, тяжело дыша. Глаза её блестели от возбуждения.

— Встань. Иди в гостиную. Сейчас будешь искупать свою вину по-настоящему. И если ещё раз услышу хоть одно лишнее слово, следующая пощёчина будет не рукой.

Надежда вышла из кухни первой, не оглядываясь. Александр пошёл следом на полусогнутых, щёки горели огнём, в ушах звенело от пощёчин. В гостиной она указала пальцем на центр ковра.

— На колени. Лицом ко мне.

Он опустился. Колени разъехались на мягком ворсе, спина выпрямилась. Пояс верности тяжело висел между ног, металлическая пластина холодила внутреннюю сторону бёдер, замочек позвякивал при каждом дрожащем вдохе. Надежда подошла к комоду, открыла верхний ящик. Оттуда появился комплект, который он знал наизусть. Сначала ошейник: широкий, чёрный, из толстой кожи, с тяжёлой стальной пряжкой и большим спереди. Она обхватила его шею, затянула так, чтобы кожа плотно прилегала, но не душила, ровно настолько, чтобы он постоянно чувствовал давление. Пряжка щёлкнула громко, как выстрел. Потом кляп: красный силиконовый шар диаметром пять сантиметров на широком ремне. Она взяла его за подбородок, подняла лицо.

— Рот.

Александр открыл широко. Шар вошёл туго, растянув губы до боли, ремень затянулся на затылке, прижимая шар ещё глубже. Теперь он мог только мычать и пускать слюну. Последним был поводок. Толстая чёрная кожа с карабином из стали. Щёлк, и карабин пристёгнут к кольцу ошейника. Надежда намотала свободный конец на кулак, потянула слегка, проверяя. Сейчас он выглядел необычайно жалко: на коленях, голый, кроме стального пояса верности, который блестел под светом люстры. Широкий чёрный ошейник плотно обхватывал шею, подчёркивая, как напряжены мышцы при каждом глотке. Красный шар-кляп выпирал изо рта, губы растянуты, по подбородку уже тянулась тонкая струйка слюны. Поводок спускался от ошейника к её руке, словно чёрная цепь, связывающая его с ней.Щёки алые от пощёчин, глаза влажные, взгляд опущен, но в нём смесь стыда и полного подчинения.Спина прямая, плечи опущены, руки свободны, но лежат ладонями вверх на бёдрах, позиция ожидания.Надежда обошла его кругом, натянула поводок, заставив голову чуть задраться.

— Красиво, - прошептала она, - мой послушный, связанный, заткнутый раб. Теперь ты выглядишь именно так, как должен выглядеть всю эту неделю.

Она слегка дёрнула поводок, и он качнулся вперёд, едва удерживая равновесие на коленях.

— А теперь поползёшь за мной. На четвереньках. И попробуй только отстать.

Когда они дошли до точки, Надежда села на диван, вытянула ноги и поставила их прямо ему на бёдра. Её ступни были маленькие, аккуратные, пальчики тонкие, ухоженные. Подъёмы высокие, кожа мягкая и тёплая, как будто она только что из ванны.

— Руками. Массируй. И стони, громко. Хочу слышать, как тебе нравится служить.

Александр положил ладони на её правую ступню. Большие пальцы сразу нашли точку под подушечкой, надавили круговыми движениями, потом скользнули к пятке, разминая твёрдый валик. Он провёл ладонью по всей длине подошвы, от пятки к пальцам, растягивая кожу, потом вернулся назад, надавливая костяшками. Пальцы её были такие тонкие, почти детские, и он обхватил каждый по отдельности, прокручивая суставы, вытягивая, гладя подушечки большими пальцами. Перешёл ко второй ноге, повторяя всё то же самое, только теперь ещё и большими пальцами проводил по внутренней стороне свода, где она особенно любила.

— Ммм, - вырвался у него глубокий, протяжный стон прямо из груди, приглушённый кляпом, но всё равно громкий.

Надежда резко дёрнула поводок. Голова Александра мотнулась вперёд, ошейник впился в шею.

— Громче.

Он застонал ещё сильнее, почти рычал от удовольствия, глаза закатились, веки задрожали. Руки не останавливались ни на секунду, он массировал икры, поднимаясь выше, потом обратно к пальчикам, сжимая каждый между своими пальцами, гладя, лаская. Каждый стон он вытягивал из самого нутра, и каждый раз, казалось, отдавался прямо в поясе верности, усиливая боль и кайф одновременно.Александр уже не мог сдерживаться. Каждый раз, когда его пальцы особенно нежно проходились по тонким, аккуратным пальчикам Надежды, когда он надавливал ровно в ту точку на своде, где она любила сильнее всего, из-за красного шара-кляпа вырывался низкий, протяжный стон, глубокий, почти животный, полный неподдельного наслаждения. Звук был влажный, приглушённый, но громкий, будто рвался из самой груди, дрожал в горле и от истинного кайфа.Надежда тут же реагировала. Её рука сжимала поводок и резко, сильно дёргала вперёд. Ошейник врезался в шею, голова моталась, дыхание перехватывало, но он не останавливал массаж ни на секунду. Наоборот, после каждого рывка стон становился ещё громче, ещё отчаяннее, глаза закатывались, веки дрожали, лицо заливал румянец стыда и удовольствия. Она дёргала снова, сильнее, поводок натягивался, как струна, заставляя его почти падать вперёд, почти касаться её коленей лбом. Он мычал, задыхался, но руки продолжали работать: гладили, разминали, ласкали её ступни с благоговением, словно это было единственное, ради чего он жил. И каждый новый рывок поводка только усиливал его стоны, делал их глубже, хриплей, откровеннее. Надежда смотрела на него сверху вниз, улыбаясь холодно и довольно.

— Вот так, раб, - тихо говорила она, снова дёргая поводок, чтобы он снова застонал, ещё громче, ещё беззащитнее, - стонал бы так всю ночь, если бы я захотела.

Надежда вдруг замерла. Её глаза сузились, улыбка исчезла. Она смотрела на него несколько долгих секунд, на закатившиеся глаза, на дрожащие руки, которые всё ещё ласкали её ступни, на влажный красный шар, за которым слышались всё более отчаянные, сладострастные стоны.

— Довольно.

Она резко выдернула обе ноги из его рук, будто обожглась. Пальцы её аккуратных ступней сжались, словно она хотела стереть с кожи его прикосновения.

— Ты что, решил, что это для твоего удовольствия? - тихо, опасно спросила она.

Александр вздрогнул, попытался опустить голову, но поводок не позволил. Он всё ещё тяжело дышал, щёки горели, пояс верности давил немилосердно, член внутри него пульсировал так, что казалось, металл вот-вот лопнет. Надежда встала. Одним движением отстегнула поводок от ошейника, но оставила сам ошейник и кляп на месте.

— Ты получишь ровно столько, сколько я разрешу. А сейчас ты получил слишком много.

Она повернулась и пошла к двери гостиной, не оглядываясь. На пороге остановилась лишь на секунду.

— Останешься здесь. На коленях. На этом же месте. До утра, если понадобится. И не смей трогать себя даже взглядом.

Дверь спальни закрылась. Щёлкнул замок. Александр остался один на ковре, на коленях, в ошейнике и кляпе. Слюна стекала по подбородку. Тело дрожало от неутолённого желания. Пояс верности был мокрым от его собственных выделений, металл впивался в кожу, но снять его он не мог. Он мог только ждать, дышать тяжело через нос и чувствовать, как возбуждение медленно, мучительно никуда не уходит, оставаясь внутри, как наказание.Вся квартира молчала. Только его прерывистое дыхание и далёкий стук её шагов по спальне напоминали, что неделя ещё далеко не закончена.

На следующее утро Надежда сидела за кухонным столом в лёгком халате, пила кофе и листала телефон. Александр стоял рядом, голый, кроме пояса верности и узкого ошейника, который она так и не сняла с вечера. На коленях у него всё ещё виднелись красные следы от долгого стояния на ковре. Она отхлебнула кофе, не поднимая глаз.

— Саша... ты не устал ещё сидеть дома, как собака в будке?

— Устал, Госпожа... честно говоря, да. Хотелось бы выйти, подышать воздухом... но я не нарушу договор. Я дал слово, - он замялся, опустил взгляд в пол.

Надежда медленно поставила чашку. Лицо её окаменело.

— То есть ты допускаешь мысль о свободе? Даже просто думаешь об этом? - голос стал тише, но от этого только страшнее.

— Я... я просто ответил честно, как вы учили...

— Честно?! Она резко встала, халат распахнулся. Ты жалкий, неблагодарный раб, который уже на третий день мечтает сбежать!

Одним движением она толкнула его в грудь. Александр потерял равновесие и рухнул спиной на холодный кухонный пол. Не успел он вдохнуть, как она уже нависла над ним, глаза горели яростью.

— Руки за голову!

Он послушно завёл руки за затылок. Надежда схватила с крючка на стене два широких кожаных ремня, которые всегда висели на всякий случай.

— Жалкий... жалкий раб... - повторяла она, быстро и жёстко обматывая ремни вокруг его запястий и лодыжек, - ты принадлежишь мне, понял? Полностью. Даже мысли твои мои.

Ремень вокруг запястий затянулся так туго, что кожа побелела. Второй ремень связал лодыжки, потом она пропустила третий между ними и затянула свинкой: колени согнулись, пятки прижались к ягодицам, руки оказались зафиксированы у затылка. Он лежал на спине, абсолютно беспомощный, пояс верности торчал вверх, выдавая, что даже сейчас он возбуждён.Она присела рядом на корточки, схватила его за волосы и прижала голову к полу.

— Повтори: я жалкий раб.

— Я... жалкий раб, Госпожа, прохрипел он.

— Громче.

— Я ЖАЛКИЙ РАБ!

— И ты никуда не выйдешь, пока я не разрешу. Даже подумать об этом не смей.

Она встала, посмотрела на него сверху вниз, тяжело дыша.

— Лежи так. На полу. До вечера. И благодари, что я вообще ещё с тобой разговариваю.

Надежда вышла из кухни, хлопнув дверью. Александр остался лежать на жёстком линолеуме, связанный так туго, что любое движение причиняло боль. Пояс верности пульсировал, ошейник впивался в шею, а в голове крутилась только одна мысль:

«Я её. Полностью. И даже думать о свободе нельзя».

Она скоро вернулась, всё ещё тяжело дыша от ярости. Александр лежал на спине на холодном кухонном полу, руки и ноги только что освобождены от тугих ремней, но тело ещё не слушалось, затекшее и дрожащее. Она вдруг схватила его за ошейник и рывком подняла на колени.

— Раз уж ты так мечтаешь о свободе, сейчас я тебе покажу, что такое настоящая несвобода.

Не отпуская ошейник, она потащила его за собой в гостиную, прямо к дивану. Села, широко раздвинула ноги, халат распахнулся полностью. В руке уже был тот самый чёрный вибратор, включённый на максимум заранее, гудел угрожающе.

— Лицо сюда. Сейчас же.

Александр, всё ещё на коленях, подполз и уткнулся в неё. Она одной рукой схватила его за волосы, другой прижала вибрирующую головку прямо к клитору, а его рот, чуть ниже.

— Язык вперёд. Работай. И не смей думать ни о чём, кроме моего удовольствия.

Он начал лизать сразу, как только его губы коснулись её мокрых складок, жадно, глубоко, будто хотел выпить её всю до последней капли. Язык распластался широко, провёл снизу вверх одним длинным, тяжёлым движением, собирая всё, что она уже выделила за время своей ярости. Потом он сузил язык до острия и стал быстро-быстро кружить вокруг клитора, не касаясь его прямо, дразня, пока Надежда тут же рванула его за волосы вперёд, вдавливая носом в лобок, заставляя язык войти глубже.Вибратор, включённый на самую высокую скорость, она прижала прямо над его верхней губой так, что головка игрушки упиралась ей в клитор, а его язык ощущал безумную дрожь через тонкую кожу. Каждый импульс передавался ему в рот, в зубы, в челюсть, будто вибрировал сам череп. Он стонал прямо в неё, звук глухой, влажный, и эти вибрации его голоса только усиливали её ощущения. Надежда управляла им, как марионеткой, одной рукой крепко держала волосы на затылке, другой водила вибратором. То прижимала игрушку так сильно, что его язык оказывался прижатым к самой головке, и он ощущал каждый рывок мотора языком и губами, то отводила вибратор чуть в сторону и в этот момент вдавливала его лицо ещё глубже, заставляя язык входить внутрь до предела, вылизывать стенки, собирать всё, что текло. Потом снова возвращала вибратор на клитор и буквально трахала себя его ртом, двигая головой вперёд-назад в нужном ей ритме. Слюни и её соки смешались, текли по его по подбородку, капали на пол, на пояс верности, оставляя блестящие дорожки на металле. Он уже не дышал носом, только ртом, когда она позволяла, короткими, судорожными глотками между движениями. Глаза его слезились от напряжения и нехватки воздуха, но язык не останавливался ни на секунду: то широкий и плоский, то острый и быстрый, то глубоко внутрь, то лёгкие, быстрые постукивания прямо по клитору под вибрирующей головкой. Она чувствовал, как она набухает, становится всё твёрже, горячее, как её бёдра начинают дрожать мелкой дрожью. Каждый раз, когда он особенно точно попадал языком в нужную точку, она дёргала его за волосы так резко, что в глазах темнело, и тут же прижимала обратно, ещё сильнее, ещё глубже, будто хотела, чтобы он растворился в ней полностью.

— Быстрее. Глубже. Ты хотел свободы? Вот она, свобода служить мне языком, пока я не кончу тебе в рот.

Её бёдра начали дрожать почти сразу. Она стонала всё громче, голос срывался, пальцы в его волосах сжимались до боли. Вибратор гудел неумолимо, его язык работал без остановки, губы втягивали, сосали, язык входил внутрь и снова возвращался к клитору.Вдруг она выгнулась всем телом, прижала его лицо так сильно, что он перестал дышать, и кончила, бурно, долго, с громким криком. Волны оргазма прокатывались одна за другой, она буквально текла ему в рот, по щекам, по шее. Держала его прижатым, пока не обмякла полностью. Только тогда отпустила волосы и оттолкнула голову назад. Александр рухнул на пол, задыхаясь, лицо мокрое, глаза красные.Надежда посмотрела на него сверху, всё ещё тяжело дыша.

— Вот и вся твоя свобода, раб. На моём вкусе и на моих условиях. И так будет всю неделю.