Примечание переводчика. Этот рассказ связан с эротикой, триллером, ужасами, детективом, ревностью матери и дочери, убийством матери дочерью. Все герои старше восемнадцати лет.

Последняя партия белья закончила сушиться ровно в 21:43 — Сара взглянула на часы, прежде чем с механической точностью сложить крошечные кружевные трусики дочери; мысли ее уже были заняты завтрашними квартальными отчетами. Тем временем наверху, за дверью главной спальни, по скрипучим половицам зашлепали босые ноги.

Гвендолин замерла перед дверью родителей, прижавшись ухом к дереву. Тишина. Снова. Так продолжалось уже несколько месяцев: приглушенные вздохи отца, рассеянные поцелуи матери перед сном, после которых та возвращалась к ноутбуку. Но сегодня на Гвендолин была не привычная мешковатая ночная рубашка. Тонкая атласная сорочка облегала бедра, едва их прикрывая, а в ванной она тайком воспользовалась мамиными духами с ароматом ванили.

Пальцы Гвендолин слегка дрожали, когда она поворачивала дверную ручку — дверь, как всегда, была не заперта. Тусклый свет лампы для чтения отбрасывал длинные тени по комнате; отец сидел, опираясь на изголовье, в очках на переносице и с недочитанным триллером на коленях. Услышав щелчок открывающейся двери, он резко поднял взгляд, и брови за стеклами очков удивленно приподнялись. «Гвен? Всё в порядке?»

Слова застряли у него в горле, стоило ему увидеть ее: то, как шелковистая ткань переливалась в свете лампы, как она нарочито выгнула спину, прислонившись к дверному косяку. Гвендолин неделями репетировала эту позу перед зеркалом в своей комнате. «Просто не спалось», — пробормотала она, прикусив нижнюю губу так, что у него внутри всё сжалось. «Мама ведь всё еще работает внизу, да?»

Он с трудом сглотнул, пальцы его нервно подергивались на корешке книги. Разум кричал, требуя прогнать ее, отшутиться, сделать вид, что он не заметил, как сквозь атлас проступают очертания ее сосков. Но одиночество последних шести месяцев точило его изнутри, а аромат маминых духов на коже Гвендолин стирал грань между чувством вины и томительным желанием. «Да, — выдавил он хриплым голосом. — Наверное, еще несколько часов просидит».

Гвендолин сделала несколько шагов вперед; половицы тихонько застонали под ее весом. Она присела на край кровати — так близко, что от тепла, исходившего от тела отца, у него на руках встали дыбом волоски. «Ты выглядишь усталым», — тихо произнесла она, протягивая руку и снимая с него очки с той непринужденностью, которая, казалось бы, не должна была ощущаться столь интимно. Кончики её пальцев коснулись ушной раковины, задержавшись на мгновение дольше, чем следовало.

Пульс Марка бешено колотился в горле, пока он наблюдал, как она аккуратно кладет его очки на прикроватную тумбочку — Сара вечно бросала их как попало на комод. Этот контраст вызвал у него по спине волну возбуждения, смешанного с чувством вины. Когда Гвендолин устраивалась рядом, ее ночная сорочка задралась, обнажив полоску бледного бедра. Он заставил себя снова посмотреть ей в лицо, но было поздно: она заметила его взгляд, и на ее губах заиграла многозначительная улыбка.

— Мне приснился странный сон, — солгала она, пододвигаясь ближе, пока ее колено не коснулось его ноги сквозь одеяло. — Будто я застряла на чердаке. Там было так жарко. — Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и наблюдала, как дернулся его кадык, когда он сглотнул. Воздух стал густым от невысказанного — возникло то самое напряжение, от которого у нее внутри все трепетало; ни один мальчишка в школе не вызывал у нее подобных чувств.

Пальцы Марка впились в матрас. Ему следовало бы встать, придумать предлог, чтобы пойти проверить Сару, — но размеренное вздымание груди Гвендолин приковывало его внимание. Свет лампы играл золотистыми крапинками в ее карих глазах — такого же оттенка, как и у него самого. Это осознание ударило его под дых. — Сны могут казаться настоящими, — хрипло произнес он, — но это не так. Ты в безопасности.

Гвендолин склонила голову набок, позволив волосам рассыпаться по плечу. — Ты уверен? — прошептала она, накрыв своей маленькой ладонью его руку, сжимавшую простыню. Ее кожа была горячей, словно в лихорадке, а ладонь — влажной от волнения. Сквозь аромат ванили он уловил солоновато-сладкий запах юности — безошибочно узнаваемый и пронзительно беззащитный. Это сочетание окончательно лишило его решимости.

У Марка перехватило дыхание, когда пальцы Гвендолин обхватили его ладонь, а большой палец начал медленно выводить круги на его костяшках. Жест казался вполне невинным — она делала так с самого детства, когда искала утешения, — но сегодня, в мерцающем свете лампы, в этом движении чувствовался скрытый смысл. Он видел, как быстро бьется пульс в ямке у основания ее шеи, как слегка приоткрываются ее губы, когда она подается вперед. Аромат ее шампуня — клубника и лето — смешивался с духами Сары, создавая головокружительный коктейль, от которого у него шла кругом голова.

«Ты дрожишь», — прошептала Гвендолин, едва слышно. Она подвинулась ближе; её колено коснулось его бедра под одеялом. Атлас её ночной сорочки, прохладный и гладкий, тихо шуршал о его руку, резко контрастируя с жаром, исходившим от её тела. Марк сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, но мог думать лишь об ощущении её маленькой ладони на своей и о тонких косточках запястья, проступавших сквозь полупрозрачную кожу.

Внизу скрипнула половица — Сара переходила из комнаты в комнату, — и этот звук вернул Марка к реальности. Он резко отдернул руку; сердце бешено колотилось. «Гвендолин, — начал он напряженным голосом, — тебе лучше вернуться в постель». Но пока он говорил это, его предательский взгляд скользнул к изгибу её ключицы и к тому, как вырез сорочки слегка приоткрывался, когда она выдыхала. Гвендолин заметила этот взгляд. Она медленно, многозначительно улыбнулась и потянулась, чтобы заправить прядь волос за ухо, намеренно привлекая внимание к тому, как от этого движения ткань натянулась на её груди.

«Не хочу, — просто сказала она, склонив голову так, что свет лампы снова заиграл золотом в её глазах. — В моей комнате одиноко». Её нижняя губа дрогнула — ровно настолько, чтобы казаться беззащитной, и ровно настолько, чтобы у Марка всё сжалось внутри. Она тоже репетировала это перед зеркалом: как срывался голос на слове «одиноко», как пальцы теребили простыню рядом с его бедром. «Ты всегда здесь, а мамы никогда нет... ну, ты понимаешь». Она оставила фразу недосказанной, наполнив её тяжелым смыслом.

Пальцы Марка задвигались по матрасу. Он чувствовал тепло её тела рядом с собой, видел, как быстро вздымается и опадает её грудь под атласом. Разумная часть его мозга кричала: встань, уйди, веди себя как взрослый. Но другая часть — та, что полгода изнывала от жажды прикосновений и близости, — шептала нечто иное, более темное. Колено Гвендолин снова прижалось к его ноге, на этот раз сильнее, и он не смог сдержать дрожь, пробежавшую по спине.

Дыхание Марка сбилось, когда пальцы Гвендолин скользнули вверх по его предплечью — ее прикосновение было легким, словно касание перышка, но при этом уверенным и намеренным. Ее гладкая, нежная, словно у младенца, кожа скользила по его руке — в отличие от рук Сары, всегда огрубевших от многолетней работы в саду, — и это непривычное ощущение пронзило его током. Гвендолин подалась вперед; ее теплое дыхание коснулось его шеи, когда она прошептала: «Ты ведь тоже это чувствуешь, правда?» Вопрос повис в воздухе, наполненный невысказанным пониманием. Пульс громко стучал в ушах, когда ее губы коснулись ушной раковины — едва не поцеловав его. Аромат клубники и ванили затуманил мысли, заглушая последние доводы разума.

Ее маленькая ладонь скользнула под край его футболки и легла на живот. Контраст между ее изящными пальцами и жесткими волосками, спускающимися по его прессу, заставил его судорожно вздохнуть. Гвендолин улыбнулась, прижавшись губами к его горлу, когда почувствовала, как напряглись его мышцы под ее рукой. «Такой теплый», — прошептала она, прижимаясь плотнее, так что жар ее тела проникал сквозь тонкую ткань пижамных брюк. Руки Марка дрожали, зависнув над ее бедрами: он разрывался между желанием оттолкнуть ее и стремлением притянуть к себе. Решение пришло само собой, когда Гвендолин тихо вздохнула и, сменив позу, оседлала его колени. Атласная сорочка задралась вверх, обнажив бледную кожу бедер, охватывающих его таз, — и это зрелище вызвало в нем волну головокружительного жара.

Их первый поцелуй был робким: мягкие, слегка приоткрытые губы Гвендолин хранили привкус мятной зубной пасты, которой она воспользовалась перед сном. Марк издал стон ей в губы, когда ее язык коснулся его — жест, одновременно пронзительно невинный и полный скрытого желания. Ее пальцы запутались в его волосах, слегка потянув их так, что он невольно выгнул спину. Каждая клеточка его тела словно вспыхнула, остро реагируя на то, как ее хрупкое тело прижимается к нему, как выступы ее тазовых костей упираются в его живот, и на влажный жар между ее бедрами, которыми она с неумелой, но страстной поспешностью терлась о него.

Марк первым прервал поцелуй, тяжело дыша ей в щеку. «Гвен...» — выдохнул он, впиваясь пальцами ей в талию. «Мы не можем...» Но она заставила его замолчать новым поцелуем, а ее бедра начали выписывать медленные, уверенные круги, от которых мысли Марка разлетелись в разные стороны. Трение сводило с ума; он чувствовал, как твердеет под тонкой тканью пижамных брюк, ощущал ответную влагу, пропитывающую её ночную сорочку. Когда она отстранилась, её зрачки были расширены, а губы — припухшими от поцелуев. «Ты хочешь меня», — прошептала она, проводя большим пальцем по контуру его нижней губы. Это не было вопросом.

Его руки дрожали, скользя вверх по её бёдрам; атлас ткани сбивался складками под его ладонями. От первого же прикосновения кончиков пальцев к обнажённой коже по её телу пробежала заметная дрожь — дыхание Гвенолин перехватило, а бёдра крепко обхватили его таз. Марк помедлил: его большие пальцы выводили круги, не доходя совсем немного до того самого места, где она больше всего жаждала его ласки. «Пожалуйста», — простонала она, подаваясь навстречу его рукам. Этот звук пошатнул его решимость; он никогда прежде не слышал в её голосе таких ноток — отчаяния и страстного желания. Его пальцы скользнули ниже, нащупав влажную, набухшую от возбуждения плоть под кружевной тканью.

Гвендолин ахнула, когда он погладил её; её спина выгнулась дугой. Ощущения были невероятно сильными: мозолистые пальцы отца исследовали её тело медленными, благоговейными движениями, а подушечка большого пальца выписывала круги вокруг клитора с такой точностью, что у неё поджимались пальцы на ногах. Она уткнулась лицом ему в шею, обжигая кожу горячим дыханием и тихонько скуля: «Папочка...» Это слово пронзило его вспышкой жгучего желания, и он крепче сжал её бедро. Он с трудом сглотнул, борясь с вихрем противоречивых чувств: вина соперничала с возбуждением, а стыд смешивался с чем-то, опасно напоминающим гордость, когда она вздрагивала в его объятиях.

Марк осторожно уложил её обратно на матрас, накрыв своим телом. Ноги Гвендолин инстинктивно раздвинулись, пятки впились в заднюю поверхность его бёдер, притягивая его ближе. От первого же касания его члена её влажных, набухших половых губ у обоих вырвался сдавленный стон — её тесное, горячее лоно дарило почти невыносимое наслаждение, а ощущения кружили голову после долгих месяцев воздержания. Он замер, прижавшись лбом к её лбу; всё его тело дрожало от напряжения, сдерживающего порыв. «Эм, — хрипло произнёс он, — ты...»

Гвендолин выгнулась под ним, кивая. Её маленькие ладони вцепились в его плечи, пока он продвигался вперед с мучительной медленностью. Ощущение растяжения жгло — восхитительное, ноющее чувство наполненности, заставлявшее её тихонько стонать, уткнувшись лицом в его ключицу. Марк вздрогнул от этих ощущений; его прерывистое дыхание опаляло её висок, пока он изо всех сил пытался сохранить контроль. Она была невероятно узкой; её тело то сопротивлялось, то поддавалось, уступая понемногу, и каждый миллиметр продвижения вызывал дрожь у них обоих.

Их лбы соприкасались — влажные от пота и дрожащие, — а дыхание смешивалось в том малом пространстве, что оставалось между их губами. Марк чувствовал каждое трепетание её мышц, обволакивающих его, каждый судорожный вздох у своих губ, пока её пальцы впивались ему в спину. «Всё хорошо?» — пробормотал он, и в его голосе слышалось напряжение сдерживаемой страсти. Гвендолин отчаянно закивала, подаваясь бедрами навстречу, чтобы принять его глубже; это движение вырвало стон у них обоих. Эта близость — то, как её ноги обхватили его талию, как ресницы щекотали его щеку, — вызвала в нем волну головокружительного жара.

Когда он начал двигаться, его толчки были медленными и размеренными, и каждый из них заставлял Гвендолин тихо вскрикивать. Трение сводило с ума; её влажное тепло обволакивало его, а каждое нервное окончание словно вспыхивало от ощущений. Марк оставлял поцелуи вдоль линии её челюсти, чувствуя вкус соли и ванили, а его руки бережно поддерживали её бедра — с нежностью, контрастировавшей с исступленной страстью их соития. Пальцы Гвендолин запутались в его волосах, потянув их так, что он невольно застонал: смесь боли и наслаждения усиливала туман возбуждения, застилавший его мысли.

Ритм постепенно нарастал, и их тела находили свой, инстинктивный такт. Дыхание Гвендолин стало прерывистым и резким, спина выгибалась, отрываясь от матраса при каждом глубоком толчке. Марк почувствовал тот миг, когда она начала терять контроль: дрожь её бедер, касавшихся его боков, и то, как её ногти царапали его плечи, пока наслаждение тугой спиралью сжималось в её животе. «Папочка», — всхлипнула она, и в этом слове, полном отчаяния и надрыва, что-то первобытное внутри него словно сорвалось с цепи. Он вошел в неё с новой силой; изголовье кровати застучало о стену в четком ритме, и этот звук заглушался лишь шорохом простыней и их слившимися воедино стонами.

Гвендолин издала сдавленный стон, и ее тело охватило его в ритмичных спазмах, мгновением позже увлекших его за собой к вершине наслаждения. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи, изливаясь в нее; ощущения были настолько мощными, что граничили с болью. Долгое время они оставались в тесном объятии, тяжело дыша, с сердцами, бьющимися в унисон. Марк оставил дрожащий поцелуй на ее влажном лбу, лениво вычерчивая пальцами узоры на ее спине, пока по ее телу пробегала остаточная дрожь. Осознание того, что они совершили, навалилось на них тяжелым, неотвратимым грузом, но сейчас существовало лишь это: тепло соприкасающихся тел и тихий, довольный вздох Гвендолин, когда она прильнула к его груди.

Гвендолин со вздохом выскользнула из его объятий; шелк ночной сорочки тихо зашуршал по его коже, когда она сошла с кровати. Марк, словно оцепенелый, смотрел, как она идет к двери: ее обнаженные бедра поблескивали в свете лампы, а между ними блестели следы их греха. Она остановилась на пороге и обернулась, улыбаясь с выражением, в котором смешались удовлетворение и застенчивость. «Спокойной ночи, папочка», — прошептала она, прикусив губу так, что это вызвало у него в животе новый, острый укол вины. Дверь за ней тихо щелкнула, оставив его наедине с тяжелым воздухом, пропитанным запахом секса и клубники.

Марк рухнул обратно на матрас, проводя дрожащими руками по лицу. Простыни еще хранили тепло Гвендолин, а влажное пятно под ним служило осязаемым напоминанием о том, что произошло. Господи, он кончил в нее. Осознание ударило его, словно кулаком в горло: ей же всего одиннадцать, черт возьми. Принимала ли она противозачаточные? Сара никогда не упоминала о визитах к гинекологу. Желудок скрутило от одной мысли о том, как хрупкое тело Гвендолин может начать меняться, вынашивая его ребенка, и о скандале, который разорвет их семью на части. Ему следовало прерваться. Следовало остановиться. Не стоило позволять ей забираться к нему на колени в этой чертовой сорочке, задравшейся высоко на бедрах.

Внизу ожила посудомоечная машина — Сара, которая всегда ложилась спать последней, наводила порядок с механической эффективностью. От этого обыденного звука у него по коже побежали мурашки. Сколько раз она загружала эту машину, пока он в этой самой постели предавался фантазиям о ней? Теперь простыни пахли возбуждением их дочери, а горечь этой иронии ощущалась на языке, словно желчь. Марк подхватил с пола брошенную футболку и принялся яростно вытирать пятно между ног, словно пытаясь стереть следы случившегося. На ткани остались розовые разводы — девственная кровь Гвендолин, смешанная с его семенем. От этого зрелища у него закружилась голова. Он лишил её девственности. Тяжесть этой истины навалилась на него свинцовым одеялом, перехватывая дыхание.

Из-за стены донесся тихий смешок Гвендолин — её комната была в конце коридора. Она ласкала себя? Вспоминала, как он был внутри неё? От этой мысли член Марка предательски дернулся, и он с трудом сдержал всхлип. Что за чудовище возбуждается при подобных мыслях о собственном ребенке? Но воспоминание о том, как её тесное, горячее лоно сжимало его, навсегда врезалось в память — как она стонала «Папочка» в момент оргазма... Господи. Он потянулся к члену, не в силах сдержаться, и со стоном сжал пальцами полувозбужденную плоть. Спустя несколько минут он уже прижимал простыню к лицу, вдыхая аромат соков своей дочери. Хватило всего трех резких движений, чтобы он излился прямо на пальцы; капли семени оставили на животе полосы, словно какое-то извращенное покаяние.

Электронные часы на тумбочке мигали красными цифрами, словно обвиняя его: 23:37. Скоро придет Сара — в очках для чтения, с ноутбуком на коленях, пока не уснет прямо на полуслове. Почувствует ли она запах Гвендолин, исходящий от него? Заметит ли, что матрас проминается иначе там, где их дочь двигалась на нем? Марк, пошатываясь, прошел в ванную и включил воду — почти кипяток. Пока струи воды хлестали по спине, он тер кожу до жжения, но никакое мыло не могло смыть правду: он переступил черту, за которой нет возврата. И что хуже всего — где-то в глубине души он этого и не хотел.

Будильник зазвонил ровно в 6:15 — та сторона кровати, где спала Сара, уже остыла, пока Марк спросонья пытался его выключить. Он резко сел и поморщился: движение отозвалось болью в мышцах, которые не работали уже несколько месяцев. Наверх поднимался аромат кофе, смешиваясь с едва уловимым, призрачным запахом ванили и клубники, оставшимся на наволочке. Он сменил постельное белье еще до того, как Сара легла спать, но воспоминание давило на ребра, словно болезненный ушиб.

Внизу с четкостью военного щелкнул замок портфеля Сары. «У Гвендолин температура, — крикнула она, и в ее руке звякнули ключи. — Я оставила тайленол на столе. Не давай ей спать дольше полудня». Входная дверь захлопнулась прежде, чем Марк успел что-либо ответить. Наступившая тишина казалась оглушительной.

В коридоре скрипнула половица.

Гвендолин стояла в проходе, прижимая к себе плюшевого кролика — игрушку из далекого детства, к которой она не прикасалась уже много лет; ее волосы были взлохмачены — результат, как он понимал, нарочитого ворочания в постели. Мешковатая ночная рубашка, в которую она была одета сейчас, служила продуманным контрастом вчерашнему атласу; воротник сполз с одного плеча, обнажая россыпь бледных следов, которые он не помнил, чтобы оставлял. «Плохо спала», — пробормотала она, потирая глаза тыльной стороной ладони. От этого движения рубашка приподнялась, открыв взору изящный изгиб бедра.

У Марка пересохло в горле. «Я сделаю тебе чай», — выдавил он, отводя взгляд и потянувшись за халатом.

Рокот мотора машины Сары затих вдали, оставив дом в тишине, которая казалась тяжелее обычного.

Марк протянул Гвендолин кружку свежезаваренного чая и осторожно отступил назад. Она тихонько замурлыкала от тепла, исходящего от кружки, и сделала маленький глоток. Чай оставил на ее губах блестящий след, и у Марка участился пульс, когда она нарочито облизнула их. — Ты выглядишь напряженным, папочка. — Ее пальцы скользнули по его груди вниз, остановившись прямо над пряжкой ремня. — Может, тебе тоже стоит взять отгул?

Из кабинета наверху донесся сигнал видеозвонка — до первого совещания оставалось пятнадцать минут, — но Эмили уже пятилась к лестнице, все так же сжимая кружку обеими руками, словно какой-то трофей. Утренний свет, струящийся из окна, на одно заставившее сердце замереть мгновение сделал ее рубашку прозрачной, очертив тень между бедрами, прежде чем она отвернулась, нарочито покачивая бедрами. Член Марка дернулся в брюках, когда он последовал за ней, забыв портфель на кухонном столе.

Пальцы Марка впились в бедра Гвендолин, пока она двигалась в такт ему в тусклом свете экрана ноутбука — там все еще был открыт квартальный отчет, а курсор насмешливо мигал рядом с незаконченным предложением. Стул под ними жалобно скрипел, но этот звук тонул в тихих, прерывистых вздохах Гвендолин у его шеи. В голове снова мелькнула мысль о контрацепции. Ему следовало бы спросить ее. Господь свидетель, он должен был спросить, — но слова растаяли на языке, когда она выгнула спину именно так, а ее атласные трусики насквозь промокли в том месте, где она терлась о его твердеющий член.

— С тобой так хорошо, — простонала Гвендолин, царапая ногтями его грудь сквозь сорочку. Она прикусила его мочку уха, потянув ровно настолько, чтобы его бедра дернулись вверх. — Хочу чувствовать тебя... внутри. — Этот акцент в голосе послал мощный импульс прямо в пах, и он рефлекторно сжал ее крепче. Он всю ночь представлял, как она говорит нечто подобное — с тех самых пор, как она вернулась в свою комнату: представлял, как она стонет «наполни меня, папочка», уткнувшись ему в ключицу, или шепчет «чувствуешь, как сильно ты мне нужен?» в подушку, пока он берет ее сзади.

Разум лихорадочно пытался ухватиться за доводы рассудка — ей же всего одиннадцать, черт возьми, она наверняка не принимает противозачаточные, — но тут рука Гвендолин скользнула между ними; ее тонкие пальцы с дразнящей точностью очертили контур его члена сквозь ткань брюк. Прикосновение было таким легким и сладким, что Марку стало все равно. Ему было жизненно необходимо овладеть ею.

Таблица на мониторе расплылась перед глазами, когда зубы Гвендолин слегка прикусили его челюсть. «Ты уверена?» — хрипло спросил он, уже потянувшись к ширинке. Рациональная часть мозга кричала, что отец не должен так поступать с собственной дочерью, но дрожь бедер Гвендолин, обхвативших его таз, заглушила этот голос. Она горячо закивала; в голубоватом свете экрана блеснули ее волосы, пока она одним плавным движением сбрасывала трусики — кружево соскользнуло, обнажив влажные розовые складки, от вида которых у него пересохло во рту.

«Мне это нужно, папочка», — прошептала Гвендолин, направляя его руку себе между ног. Ее влажный жар обжег ему пальцы; следы ее возбуждения остались на его костяшках. Марк застонал; его большой палец принялся кружить вокруг ее клитора с грубой, но точной настойчивостью, заставляя ее выгнуться в спине. Стул опасно скрипнул, когда она окончательно оседлала его, а ее маленькие ручки засуетились у пряжки его ремня. «Хочу почувствовать, как ты кончаешь в меня», — с нажимом произнесла она, совершая бедрами медленные, развратные движения, от которых его рассудок окончательно отключился.

Раздался резкий звуковой сигнал входящего видеозвонка; на экране появилось пиксельное лицо начальника — как раз в тот момент, когда Гвендолин с влажным вздохом опустилась на него. Пальцы Марка судорожно дернулись на клавиатуре — черт, какая же она узкая, — и он ударил по кнопке включения микрофона. «Камера барахлит», — выпалил он в микрофон; голос звучал на удивление ровно, несмотря на то, что бедра Гвендолин все еще дрожали вокруг его таза. Из колонок донесся треск помех — «И проблемы со звуком тоже?» — после чего начальник вздохнул: «Просто пришли слайды позже». Марк издал невнятный звук, который, как он надеялся, сошел за утвердительный ответ, и снова выключил микрофон.

Гвендолин прикусила губу, приподнимаясь; медленное трение ее скользких стенок казалось почти невыносимым. Марк крепче сжал ее бедра, когда она снова опустилась вниз, принимая его глубже; ее горячее дыхание обжигало его шею. На экране его команда монотонно обсуждала квартальные прогнозы, а тело его дочери двигалось вокруг него, создавая безмолвный, но мощный контраст этой деловой рутине.

«Ты такая узкая... намного уже, чем твоя мать», — простонал Марк, не успев сдержаться; слова вырвались сквозь стиснутые зубы. Глаза Гвендолин широко распахнулись от неожиданности, а затем потемнели, наполняясь жадным блеском. Следующее движение ее бедер было яростным и требовательным; она впилась ногтями ему в плечи, шепча: «Скажи это еще раз». Таблица на мониторе расплылась перед глазами, когда она сжала его внутри себя — ее мышцы сокращались и пульсировали так, как никогда не умела Сара.

«Черт...» — Марк едва успел убрать палец с клавиши включения микрофона, пока Гвендолин двигалась на нем с новой страстью, а ее небольшая грудь под свободной рубашкой ритмично подпрыгивала. «Лучше, чем она», — выдохнул он, грубо массируя большим пальцем ее клитор. «Уже, мокрее... Господи, Гвен...» Слова оборвались, когда тело девочки сковало напряжением; беззвучный крик застыл на ее губах, а оргазм сотряс ее мощной дрожью. Горячая влага хлынула между ними, пропитывая его брюки, и эта неприкрытая, порочная откровенность заставила его самого сорваться — он издал сдавленный стон. Он чувствовал пульсацию своего члена, извергая густые струи спермы прямо к шейке матки своей несовершеннолетней дочери. Все это время ее киска ритмично сжималась вокруг него, словно пытаясь выдоить его досуха.

Оцепенение, наступившее после оргазма, мгновенно исчезло, когда из динамиков раздался голос начальника: «Марк? Ты еще здесь?» Гвендолин замерла над ним, часто дыша ему в щеку, пока Марк лихорадочно искал кнопку отключения микрофона. «Д-да», — пробормотал он, с изумлением глядя на раскрасневшееся лицо Гвендолин. Ее бедра все еще дрожали, обхватывая его, а семя вытекало наружу в месте их соединения. «Просто просматриваю... показатели».

В тот вечер шум воды в душе Гвендолин заглушил её вздох, когда руки Марка обхватили её талию сзади; его возбужденный член уперся ей в поясницу еще до того, как она осознала, что он присоединился к ней под струями воды. Густые клубы пара окутывали их, застилая воздух, а его губы нашли то самое место под ухом, от которого у неё всегда подкашивались ноги. «Папочка...» — начала она, но его ладонь накрыла ей рот как раз в тот момент, когда со скрипом отворилась дверь ванной.

За шторкой душа мелькнул силуэт Сары; её шаги глушил мягкий коврик. «Гвендолиг?» — её голос, полный материнской тревоги, прорезал шум воды. — «Ты не видела отца? Я иду спать пораньше». Пальцы Марка сильнее сжали бедро Гвендолин — не до синяков, но достаточно крепко, чтобы у неё перехватило дыхание. Сквозь шум воды он слышал, как Сара шаркает у раковины, и знакомый звон её украшений, падающих в керамическую мыльницу.

Гвендолин с трудом сглотнула, чувствуя на губах его ладонь, прежде чем отозваться удивительно ровным голосом: «Н-нет, мам. Может, он в кабинете?» Ложь казалась сладкой на вкус — и еще слаще оттого, что Марк вознаградил её за это: он прижал член к её тесному входу и медленно вошел внутрь, заставив её пальцы ног судорожно сжиматься на скользкой плитке. Сара рассеянно напевала что-то себе под нос; скрипел кран — она умывалась всего в паре шагов от того места, где член её мужа растягивал их дочь до предела. Марк сдержал стон, когда Гвендолин плотно обхватила его — её тело выдавало её, откликаясь непроизвольными волнами наслаждения.

Сара задержалась дольше обычного: она бродила по ванной, поправляя вещи — эта тревожная привычка раньше казалась Марку милой. Теперь же она стала пыткой. Каждая секунда тянулась бесконечно: ногти Гвендолин впивались ему в предплечье, а на её безмолвную мольбу о более активных движениях он отвечал лишь короткими, мучительными толчками, призванными раздразнить её. Во влажном воздухе смешались запахи лавандового геля для душа Сары и клубничного шампуня Гвендолин — головокружительный контраст, от которого у Марка шла кругом голова. Он видел силуэт жены сквозь непрозрачную шторку душа, её опущенные от усталости плечи — она даже не подозревала, что бедра их дочери дрожат, едва удерживая её вес под натиском ощущений, бушующих всего в нескольких сантиметрах от неё.

Тихое мычание Сары — какая-то бесформенная мелодия, которую Марк узнал как трек из их свадебного плейлиста, — доносилось сквозь водяную взвесь, смешиваясь с прерывистым дыханием Гвендолин. Эта абсурдная обыденность происходящего вызвала у него волну запретного возбуждения, ударившую прямо в уже твердый член. Гвендолин, должно быть, тоже это почувствовала: ее бедра задрожали, когда она намеренно сжала мышцы, а влажные стенки ее влагалища затрепетали так, что у него потемнело в глазах. «Папочка», — беззвучно прошептала она, прижавшись губами к плитке и покусывая их, пока шаги Сары снова приближались к душевой.

Марк замер; его член дернулся внутри Гвендолин, когда тень Сары остановилась прямо за шторкой. На одно мгновение, заставившее сердце пропустить удар, ему показалось, что она их увидела — то, как маленькие ладони Гвендолин упирались в плитку, и этот непристойный блеск воды и пота на их телах. Но затем Сара вздохнула, ее силуэт отвернулся, и она пробормотала что-то о сухом шампуне. Почти беззвучный смешок Гвендолин возбуждал невероятно сильно; она подалась бедрами навстречу ему, двигаясь в медленном, порочном ритме, от которого у него вырвался сдавленный стон.

Марк порывисто выскользнул из нее и грубо развернул ее хрупкое тело лицом к себе, прежде чем она успела понять, что происходит. Он легко приподнял ее и снова вошел членом в ее влажное, горячее нутро. Шум от того, как Сара копалась в шкафчике, заглушал влажные шлепки тел, пока Марк возобновлял толчки — теперь уже бешеные, лихорадочные. Ногти Гвендолин впились ему в спину, когда она вцепилась в него; ее ноги сомкнулись у него на талии, увлекая его глубже с каждым резким движением бедер вверх. Он чувствовал, как нарастает оргазм — раскаленная пружина, скручивающаяся в животе, — но страх быть застигнутым врасплох лишь обострял ощущения, растягивая их мучительными волнами. Голос Сары, зовущий его из дверного проема ванной, остался без ответа: Гвендолин выгнулась навстречу ему, и ее беззвучный крик, казалось, отдавался вибрацией прямо у него на горле.

Когда он кончил, его лицо было уткнуто в мокрые волосы Гвендолин, его сперма пульсировала в ней густыми струями, отчего она сильно вздрогнула. Он едва мог устоять на ногах, когда её вагина обхватила его, словно тиски. Но в отличие от тех первых нескольких раз, когда чувство вины заставляло его мгновенно расслабиться, Марк оставался напряженным внутри неё, повышенная чувствительность лишь усиливала электрические разряды удовольствия, пока Гвен продолжала двигаться навстречу ему. Когда через несколько мгновений он не расслабился, она ахнула и снова сжала вагину. «Всё ещё твёрдый?», — прошептала она ему на ухо, проводя пальцами по выступающей вене на его шее. Удивление в её голосе отражало его собственный шок; он никогда не оставался в таком положении с Сарой, даже в первые дни их свадьбы.

Шаги Сары затихли в коридоре как раз в тот момент, когда Гвендолин переместилась, и новый ракурс заставил их обоих ахнуть. Нервы Марка, перегруженные чувствительностью, протестовали, даже когда его бедра сами собой дернулись вперед, а яички все еще мучительно наполнялись, несмотря на то, что он только что кончил в нее. Ухмылка Гвендолин была зловещей, когда она экспериментально двигалась вперед, ее стенки трепетали вокруг его сверхчувствительного члена. «Как будто папочка не может остановиться», — пробормотала она, касаясь губами его губ. Эти слова вызвали новую волну возбуждения, его предательское тело отреагировало так, словно он только что не испытал самый мощный оргазм в своей жизни.

Капли воды стекали с ресниц Гвендолин, пока она наблюдала, как он борется с захлестнувшим его ощущением: брови нахмурились, выражая смесь боли и наслаждения, а пальцы впились в её бедра так сильно, что могли оставить следы. Сквозь шум воды в душе Марк слышал, как Сара ходит по спальне, и узнавал знакомый скрип матраса, когда она устраивалась поудобнее с планшетом. Осознание того, что жена находится всего в нескольких шагах, пока их дочь ласкает его невероятно чувствительный член, вызвало новый прилив возбуждения, ударивший прямо в пах. Дыхание Гвендолин перехватило, когда она почувствовала, как он снова дернулся внутри неё; её бедра крепко сжали его. «Ты дашь мне еще больше?» — прошептала она, касаясь языком его мочки уха. Вопрос был риторическим; она уже двигалась, её тело плавно и размеренно поднималось и опускалось, заставляя живот Марка сжиматься от напряжения.

По его телу пробежала дрожь, когда Гвендолин высвободилась из его объятий и подтолкнула его назад к скамье из тикового дерева; её маленькие ладони настойчиво давили ему на грудь, пока он не сел. Клубы пара окутывали их, когда она забралась к нему на колени, и её мокрая кожа с невероятной, почти непристойной легкостью скользила по его телу. У Марка перехватило дыхание, когда она устроилась над ним и, раздвинув пальцами половые губы, медленно опустилась на него с низким, чувственным вздохом. «Наполнишь меня снова, папочка?» — пробормотала она, совершая бедрами медленные круговые движения, от которых у него всё поплыло перед глазами. Эти слова вызвали новую волну жара — Боже, да, он этого хотел.

Он хотел большего.

Он хотел видеть, как её живот растет, вынашивая его ребенка; хотел наблюдать, как она неуклюже ходит по дому в его рубашках, когда перестанет влезать в свою одежду. Эта фантазия с пугающей легкостью завладела его мыслями; его руки обхватили её узкую талию, словно примеряясь к тем переменам, что ждали её в будущем.

Возглас Гвендолин эхом отразился от плитки, когда Марк резко подался вперед; его движения стали грубыми и напористыми. Вода плескалась через край скамьи, пока он менял их позу. Он навис над ней, откидывая ее корпус назад; ее волосы рассыпались веером по мокрому дереву, а он входил в нее с исступленной страстью. Под таким углом проникновение было глубже: каждое движение задевало внутри нее нечто такое, от чего ее ноги начинали дрожать. «О Боже... папочка», — выдохнула она, вцепляясь пальцами в его плечи, пока он с силой, оставляющей следы, разводил ее бедра в стороны. Марк стиснул зубы, сдерживая захлестывающее его чувство; его бедра двигались уже чисто инстинктивно — он бездумно и яростно вбивался в скользкую киску собственной дочери. Приглушенный кашель Сары, доносившийся из спальни, едва пробивался сквозь шум тяжелого дыхания Гвендолин и влажные шлепки тел, соприкасающихся под струями воды.

Спина Гвендолин выгнулась дугой, когда большой палец Марка нашел ее клитор; грубая подушечка пальца описывала круги в такт его толчкам. Ее рот раскрылся в беззвучном крике, а в животе тугим узлом свернулось наслаждение; внутренние мышцы судорожно пульсировали вокруг него. Марк с мрачным восхищением наблюдал за тем, как она теряет контроль: как подпрыгивает ее небольшая грудь при каждом мощном толчке, как поджимаются пальцы ног, упирающихся в его спину в момент оргазма. Это зрелище подталкивало его к грани; ритм сбился, пока он стремился к собственной разрядке. «Я сделаю тебе ребенка», — прорычал он; слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. Глаза Гвендолин широко распахнулись, зрачки расширились, выражая смесь шока и восторга.

Тихий храп Сары доносился сквозь приоткрытую дверь ванной, пока Марк приподнимал бедра Гвендолин выше, меняя угол, отчего она снова ахнула. В новой позе она ощущалась невероятно тесной: ее скользкие стенки сжимали его ритмичными волнами, граничащими с болью. Гвендолин впилась ногтями в его предплечья, цепляясь за него; ее дыхание стало прерывистым и резким, наполняя воздух душевой паром. «Папочка, я...» Слова перешли в жалобный стон, когда ее пронзил очередной оргазм, а тело забилось в сильной дрожи, охватившей его. Ощущение было невыносимо сильным — движения бедер Марка стали судорожными, жар скопился внизу живота, и разрядка обрушилась на него, словно мощная волна.

Марк смотрел в широко раскрытые глаза Гвендолин — те самые, в которых еще несколько лет назад видел слезы из-за того, что ее заставляли ложиться спать слишком рано, — и в этот момент кончал; его член, глубоко погруженный в нее, пульсировал, выбрасывая густые, тяжелые порции семени, казавшиеся бесконечными. Ощущения были настолько острыми, что граничили с болью: по краям поля зрения плыла белая пелена, мышцы сковало судорогой, а из груди вырывались судорожные вздохи и стоны — настолько громкие, что это даже пугало его, пока он переживал этот пик блаженства. Бедра Гвендолин дрожали, обхватывая его, пока она продолжала «выдаивать» из него остатки; пальцы девушки с удивительной нежностью гладили его по челюсти, в то время как бедра совершали движения, стремясь вобрать в себя каждую каплю.

Когда волны наслаждения наконец улеглись, Марк обессиленно подался вперед, прижавшись лбом к ключице Гвендолин и пытаясь восстановить дыхание. Пар начал рассеиваться, обнажая бледно-розовые следы на ее бедрах — там, где его пальцы сжимали кожу слишком сильно. Гвендолин рассеянно проводила по ним пальцами; на губах ее играла довольная улыбка, а тело под ним лениво потягивалось. «Думаешь, получилось?» — прошептала она, опуская руку на свой плоский живот. Этот вопрос должен был повергнуть его в ужас, заставить лихорадочно искать оправдания, презервативы, доводы разума. Но единственной мыслью Марка, когда он наблюдал, как из нее вытекает его семя, было властное, первобытное желание повторить всё сначала.

Сара сонно забормотала что-то, ворочаясь в постели, как раз в тот момент, когда Гвендолин, издав влажный вздох, отстранилась от него; его обмякший член выскользнул наружу с непристойным чмокающим звуком. Руки Марка дрожали, когда он потянулся к ней — желая то ли притянуть ее обратно, то ли оттолкнуть; он и сам не знал, чего хочет. Но Гвендолин уже выходила из душа; ее силуэт, подсвеченный сзади ночником, замер на пороге. «Люблю тебя, папочка», — пробормотала она через плечо; слова эти были сладки, словно яд. А затем она исчезла, оставив его наедине с ароматом секса и клубники, висящим во влажном воздухе.

На электронных часах у кровати светилось 2:17 ночи, когда Марк наконец забрался под одеяло; кожа его всё ещё хранила отголоски ощущений от прикосновений Гвендолин — влажной от душа, скользкой. Сара что-то невнятно пробормотала во сне и отвернулась, когда матрас прогнулся под его весом. Он лежал неподвижно, глядя в потолок на медленно вращающийся вентилятор, а по нервам пробегали призрачные воспоминания: как дрожали бедра Гвендоли, обхватывая его таз, и какие тихие, сдавленные звуки она издавала, когда он грозился заделать ей ребенка. Господи. Он с силой надавил ладонями на глаза, пока перед веками не вспыхнули цветные пятна и его не сморил сон.