У Валери не начались месячные в срок — я вел собственный дневник ещё на лайнере, — но она молчала об этом четыре дня, и одно это уже говорило о многом. То, что Валери пыталась разобраться со всем в одиночку, вместо того чтобы сразу прийти ко мне, было для нее в новинку. Она где-то этому научилась, и я не думаю, что это была Алексис.

На пятый день я нашел коробку в мусорном ведре в ванной, зарытую под бумажными салфетками так, как двенадцатилетние прячут вещи, которые на самом деле и не надеются скрыть. Самая обычная марка из магазина, чек все еще сложен внутри упаковки — оплата наличными, аптека в трех милях от дома; должно быть, она сходила туда и обратно под каким-то предлогом, за которым я даже не стал следить. Она все еще осторожничала, все еще пыталась действовать самостоятельно, вместо того чтобы обратиться к человеку, который действительно знал, как это делается.

В тот вечер я ничего не сказал. Хотел посмотреть, как долго она сможет нести этот груз в одиночку, прежде чем сломается.

Прошло еще четыре дня. В воскресенье она нашла меня в гараже — Бренда была в магазине. Валери стояла в дверях, обхватив себя руками, как бывало на корабле; я наблюдал, как у нее ходят желваки — старый признак волнения, — прежде чем она наконец заговорила.

— Это правда. — Сначала голос звучал ровно, но потом перестал: где-то под этой ровностью пробились иные нотки, и голос дрогнул. — Я сделала тест. Дважды. Это... Пап, это правда. Я беременна.

Я отложил гаечный ключ, который все равно держал без дела, пересек гараж и обнял ее. Чувствуя, как она дрожит, прижавшись ко мне, я не стал говорить того, что был готов сказать уже несколько недель: женщине не нужно, чтобы ей тут же, в момент, когда наваливается страх, выкладывали готовый план действий. Сначала нужно, чтобы кто-то помог ей этот страх выдержать.

— Ладно, — сказал я, уткнувшись ей в волосы. — Ладно. Мы знали, что такое может случиться. Мы справимся.

— Я кое-что узнала. — Голос звучал глухо, прямо у меня в рубашке. «Тут... я нашла в интернете информацию о том, какие у тебя на самом деле есть варианты — ну, с юридической точки зрения, в этом штате, — и есть клиника в сорока минутах езды, где не требуется согласие родителей, э-э... где не нужно, чтобы ты...» Она осеклась и отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть на меня, проверяя, не зашла ли она слишком далеко, просто озвучив это вслух.

Валери сама, втайне от всех, подготовила себе путь к отступлению — еще за несколько дней до того, как сообщить мне новости. Это вызвало во мне острое чувство, в котором смешивались боль и почти восхищение — моя девочка, способная трезво оценивать ситуацию, даже когда ей до смерти страшно, — и одновременно ледяную уверенность в том, что этому не бывать.

— Мы этого не сделаем, — сказал я. Мягко, но твердо, не допуская возражений. — Я говорил тебе еще на лодке: если ребенок будет, мы его оставляем. И то, что ты нашла какой-то сайт, ничего не меняет.

— Я помню, что ты говорил. — Она вскинула подбородок. — Я просто хотела, чтобы ты знал: я изучила вопрос. Что я знаю о существовании такого варианта, даже если ты не хочешь об этом говорить. Я не глупая, пап. Я многое понимаю.

— Я никогда не считал тебя глупой. — Я взял ее лицо в ладони. — Ты напугана, ты умна и поступаешь так, как и должен поступать умный, испуганный человек: пытаешься выяснить всё, что только можно. Это дорогого стоит. Я горжусь тобой, даже если ответ — всё равно «нет».

Ей нечего было на это ответить. Она просто стояла, не шевелясь, пока я держал ее лицо в ладонях, переваривая истину — что она построила дверь, но обнаружила, что та заперта с другой стороны, еще не успев даже коснуться ручки, — а потом приникла лбом к моей груди и больше не сопротивлялась; по крайней мере, в тот день.

В первую ночь после того случая в гараже я по привычке приготовился к тому, что она вздрогнет — к этим приподнятым плечам и невольному отстранению при первом же прикосновении, с чем я сталкивался с самого момента на лодке. Но этого не произошло. Худшее, чего она боялась каждую ночь, уже случилось; опасаться в этом плане было больше нечего. Она лежала неподвижно, пока я откидывал простыню, и, когда всё закончилось, не отвернулась к стене. Я ждал этого момента — ночи, когда ее тело наконец перейдет на мою сторону и перестанет сначала сверяться с ней самой.

Я позвонил Чарльзу через два вечера. Стоял на заднем крыльце; Бренда спала, в округе царила тишина, а номер Чарльза был записан в телефоне под именем, которое ни о чем не сказало бы случайному человеку. Он ответил после второго гудка — словно ждал звонка гораздо дольше, чем было на самом деле.

— Фрэнк. — Голос ровный, без тени удивления — тот же, что звучал в баре у пристани и на терминале. — Долго же ты собирался.

— Это правда. — Я говорил вполголоса, хотя в радиусе пятидесяти футов не было ни души. — Подтвердилось. Причем дважды, судя по всему.

— Поздравляю. — Он произнес это так же, как говорил обо всем на той лодке: без лишних эмоций, ровно столько, сколько требовала ситуация, — и почему-то это звучало хуже, чем если бы он рассмеялся. — Как она это восприняла?

— Примерно как и следовало ожидать.

— Все они так реагируют... в первый раз. — Пауза; на том конце — за триста миль отсюда, на какой-то кухне, где он стоял, — звякнул лед о стекло. — Ты позвонил не для того, чтобы сообщить хорошие новости, Фрэнк. Хорошие новости ты бы прислал сообщением. Ты позвонил, потому что уже перебираешь варианты того, что будет дальше, и ни один из найденных ответов тебе не нравится.

Он был прав, и попытка отрицать это ничего бы мне не дала.

— Говори со мной, — сказал я.

— Не по телефону. — Тон ровный, безапелляционный. — Прилетай. Я попрошу Алексис сказать твоей девчонке, что это просто визит; они теперь достаточно близки, так что никто не удивится. Мы с тобой поговорим как мужчины, в комнате, где я смогу видеть твое лицо, пока буду говорить.

Я специально подгадал поездку к выходным: вылетели в пятницу вечером, сразу после школы, вернулись в воскресенье ночью — никаких отметок о пропусках в журнале, за которые пришлось бы потом оправдываться. Бренде я сказал, что это по работе: срочный вызов к клиенту в другом штате, а Валери беру с собой, потому что смена обстановки пойдет ей на пользу. Бренда поверила — так же, как верила всему, что я говорила ей в последнее время: у нее просто не осталось сил сомневаться в моих словах. Валери же я сказал правду, хоть и слегка сгладив углы: мы летим вместе навестить Чарльза; это связано с тем, что с ней происходит; пока мы с отцом будем разговаривать, ей составит компанию Алексис; а остальное я расскажу, когда будет что рассказывать. Большего она не спросила. Она усвоила урок, который я ей преподал: некоторые двери открываются легче, если не пытаться вышибить их силой.

Алексис сама открыла дверь, и первым, что я увидела — еще до ее лица, до всего остального, — был живот. На этот раз его нельзя было списать на неудачный ракурс или тусклый свет, как тогда, когда он скрывался в воде джакузи. Из девушки, которой было что прятать, она превратилась в ту, что больше ничего не скрывала: округлость живота отчетливо выделялась под тонким летним платьем — высоко расположенная, круглая, не оставляющая сомнений в том, что это такое.

Валери рядом со мной словно окаменела. Я почувствовал этот момент: ее тело замерло — так бывало, когда что-то происходило слишком стремительно и она не успевала подготовить лицо к реакции; взгляд ее приковался к животу Алексис и не отрывался от него. Я видел, как она проделывает те же вычисления, что уже делала однажды в джакузи при плохом освещении, — только теперь нельзя было свалить всё на лампу или спрятаться за неудачный ракурс. Всё было именно так, как выглядело. Явно, при дневном свете, прямо на крыльце.

— Привет, — сказала Алексис легко и непринужденно, словно не заметила, куда именно устремлен взгляд Валери, — хотя она всё замечала, просто никогда не позволяла этому сбить себя с толку. — Заходите, на улице жарко. Произнося эти слова, она на полсекунды прижала руку к животу — это было то самое непроизвольное движение, которое я уже однажды заметил, когда она сидела в ванне; жест исчез так быстро, что никто, кроме меня, не принял бы его за вздрагивание.

Я почувствовал, как моя собственная реакция отозвалась где-то глубже и гаже, чем мне хотелось бы, пока я стоял на крыльце незнакомого дома с дочерью рядом: это было то самое старое желание, которое когда-то давно, целую жизнь назад, заронил во мне в баре Халлоран. Оно невольно всплыло при виде девушки с таким явным, уже заметным сроком беременности — только у этой девушки было лицо, которое я действительно знал, а рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, находилась моя собственная дочь.

Чарльз подошел к дочери сзади и легко положил руку ей на плечо — с той же неспешной, уверенной тяжестью, с какой он касался всего, что считал своим. «Теперь это уже не тайна, верно?» Голос звучал ровно; он следил скорее за реакцией Валери, чем за дочерью. «Почти пять месяцев. Затянул я с этим дольше, чем планировал — помнишь, я говорил в баре, что мне это нравится? Еще пара недель — и выбор исчезнет вовсе, к какому бы решению мы в итоге ни пришли». Он не стал уточнять, как именно будет выглядеть это решение. Да и не нужно было: я видел, как эти слова отразились на лице Валери, вызвав выражение, близкое к тошноте.

Алексис заметила это и легко взяла Валери за запястье — так же, как в ту первую неделю на корабле. Но слова отца о «паре недель» задели и ее: я видел, как это отозвалось внутри — мимолетная застывшее выражение, не имевшее отношения к Валери; оно возникло и тут же исчезло, не успев проявиться так, чтобы Чарльз мог его заметить. Она усвоила, что показывать свои чувства невыгодно. Поэтому она направила эту энергию на то, чтобы поддержать стоявшую рядом девушку, ведь то, что ее отец только что озвучил, касалось ее самой, а на этом крыльце больше некуда было деть эти мысли. «Все нормально», — тихо сказала она, обращаясь только к Вэл; они обе стояли в дверном проеме, пока мужчины входили следом. «Привыкаешь к тому, как это выглядит. Обещаю». В этих словах было не только утешение и не только забота о Вэл; я видел, как они легли на плечи моей дочери всей тяжестью того смысла, который в них на самом деле заключался.

Чарльз провел меня через дом — слишком большой и тихий для троих жильцов, — мимо последнего приличного коттеджного поселка, где участки тянулись на целый акр, а соседи не лезли в чужие дела; я позволил девочкам отстать и договорить то, что у них там еще оставалось на уме. Он пожал мне руку так, словно я пришел заключать сделку — в каком-то смысле так оно и было, — и повел через комнаты, где не было ни одной фотографии жены, на заднюю террасу. Там уже стояли друг напротив друга два кресла: казалось, он расставил мебель для этого разговора еще до того, как я прилетел.

— Я сказал Алексис сводить ее в кино, как только вы переступите порог. — Он налил в два бокала что-то темное, не спрашивая, чего я хочу; минуту спустя я услышал хлопок автомобильной дверцы снаружи — девочки уже уехали. — Удели нам весь день. — Он протянул мне бокал и сел. — Итак. У тебя скоро будет ребенок, а дома — жена, которая через несколько месяцев всё увидит сама, сказал ты ей что-то или нет; и осталось месяца четыре, прежде чем он заявит о себе — хочешь ты того или нет.

— Примерно так.

— И ты позвонил мне, потому что где-то в глубине души уже понимаешь: эта ситуация не вписывается в ту жизнь, которой ты сейчас живешь. — Он говорил прямо, без жестокости — как человек, излагающий данные из таблицы. — Ты не сможешь вечно скрывать это в своем доме, Фрэнк. Жены замечают. А матери — те замечают лучше всех. У тебя идет обратный отсчет — смотришь ты на него или нет, — и каждый прошедший день приближает тот момент, когда всё взорвется.

Вместо ответа я приложился к стакану: он озвучил именно то, что не давало мне спать с момента нашего возвращения домой, — мысль о том, что возвращение ничего не завершило, а лишь запустило обратный отсчет. Каждый наш совместный ужин втроем приближал тот самый вечер, когда Бренда наконец посмотрит на дочь и сложит всё воедино — так, как это невольно делает мать. Каждый учебный год, в который Валери вступала прежней, приближал год, когда она войдет в класс уже другой — на глазах у людей, которые заметят эту перемену. Я променял две недели жизни без стен на целую жизнь в комнатах, где стены были повсюду, — и у каждой из этих стен теперь были уши.

— Есть одно место, — сказал Чарльз, когда я так и не нарушил молчание.

Я поднял на него взгляд.

— Это не метафора. Реальное место. Я не рассказываю о нем большинству мужчин, потому что мало кто оказывается в твоем положении: месяц до того, как часы начнут свой отсчет, и при этом достаточно ума, чтобы позвонить мне, а не адвокату. — Он медленно повернул стакан на подлокотнике кресла на четверть оборота — тот же жест, что и тогда, у барной стойки; прошел месяц, а ничего не изменилось. — Община. Частная территория, закрытый периметр, полная автономность. Тебе больше никогда не придется ни перед кем оправдываться — ни перед женой, ни перед школой, ни перед копом, у которого возникли подозрения. Такие мужчины, как мы, и наши девочки — мы живем так, как нам самой природой предначертано, а не так, как все остальные лишь делают вид, что живут. — Он внимательно смотрел на меня поверх стакана. — Там нет никакого обратного отсчета, Фрэнк. Вот что ты получаешь взамен. Часы просто останавливаются.

— И во сколько это обойдется?

«Всё, что у тебя есть сейчас, останется при тебе». Он произнес это не моргнув глазом — самое честное предложение, на которое он был способен, и он хотел, чтобы я воспринял его именно так. «Работа. Имя. Бренда — разумеется; нельзя привозить жену, которая не в курсе дела, а твоя не в курсе, и посвящать её сейчас уже поздно. Дом. Тот привычный образ, в котором можно зайти во вторник в супермаркет и остаться просто никем, обычным прохожим». Многозначительная пауза. «Но если уж ты здесь, передумать через год и решить, что скучаешь по прежней жизни, не выйдет. Отсюда не уходят. Ни отцы, ни девушки. Это не правило, которое кто-то навязывает силой. Это часть самой сути этого места: уходить просто некуда, раз уж внешний мир уже решил, кто ты такой».

Я долго сидел, обдумывая его слова; лед в стакане таял, а дневной свет золотил обычную лужайку — безупречно ухоженную силами садовников для человека, который только что признался мне, что готов променять жену, карьеру и собственное имя на этот забор.

«Ты подумывал об этом», — сказал я. Не спрашивая, а констатируя факт.

«Я думаю об этом каждый раз, когда живот Алексис начинает расти». Голос звучал ровно, но за этой ровностью — впервые с тех пор, как я его знал — чувствовалась какая-то настоящая, тяжелая ноша. «Но я не ушел. Полагаю, какой-то части меня всё еще нравится быть тем человеком, что стоит во главе собрания. Какой-то части меня всё еще хочется и того, и другого». Он долго смотрел на меня, не призывая присоединиться, просто позволяя мне сидеть и самому решать, на чьей я стороне. «Это не значит, что такой вариант исчезает, когда у человека наконец не остается других путей. Просто большинство из нас продолжает твердить себе, что выбор у нас еще есть».

Я подумал о Валери, оставшейся дома за закрытой дверью; о её привычке покусывать щеку изнутри, когда она нервничает; об аптеке в трех милях отсюда; обо всей той тихой, упорной жизни, которую она продолжала вести среди руин того, что я у неё отнял. Я думал о заборе без калитки на дальнем его конце — о такой версии моей жизни, где не осталось бы ничего, кроме нее, навсегда, и куда ни один из нас не смог бы уйти, чтобы снова стать просто никем.

А в самой глубине — неприкрытая, неприглядная, но истинная правда о том, чего я на самом деле хотел: не забора и не платы за него. Хотелось всего и сразу, без всяких жертв: работу, дом, имя, того самого Фрэнка, который кивает Карлу на трапе и легко смешит всех за ужином, — и её, мою, тихо, навсегда, вписанную в жизнь, которая со стороны — для любого наблюдателя — казалась бы самой обычной.

— Нет, — сказал я.

Чарльз кивнул — без удивления, тем же коротким кивком, каким отвечал мне, когда я уже отказывался от чего-то прежде; и слова подобрал почти те же — так говорит человек, которому этот разговор доводилось вести слишком часто, чтобы утруждать себя поиском новых фраз. — Я и не думал, что ты согласишься. Большинство тех, с кем стоит иметь дело, в первые год-два отказываются. — Он сделал глоток. — Если передумаешь — знаешь, где меня найти.

— Не передумаю.

— Все так говорят. — Сказал он это без тени недоброжелательности, некоторое время глядя на свой безупречный газон; больше мы об этом не говорили — да и не нужно было ничего добавлять. Он сделал предложение. Я отказался. Истинная цена этого шага — та, что легла бы на плечи не мне, а ей, — в разговоре даже не всплыла; и уже в самолете по дороге домой я вдруг осознал, что она не упоминалась ни разу.

Переписка с Алексис после нашего возвращения затихла.

Не то чтобы совсем прекратилась — время от времени сообщения всё же приходили, и Валери на них отвечала. Но телефон, который раньше светился чуть ли не всю ночь напролет, перестал это делать; я замечала, как она смотрит на экран, застыв с большим пальцем над клавиатурой: перечитывает что-то и решает не отправлять ответ, который уже начала набирать.

Однажды вечером она положила телефон передо мной — не столько ожидая ответа, сколько просто выставив его на всеобщее обозрение. «Алексис не поможет мне из этого выбраться. Ведь так?» Голос ровный, без вопросительной интонации. «Я всё думала, что она поможет. Казалось, раз она в этом дольше, то наверняка знает выход, и если я буду держаться к ней поближе, она мне его покажет». Вздох. «Она не знает выхода. Не думаю, что она его вообще ищет. Она просто научилась жить в этом — и именно этому она учила меня всё это время, хотя мы никогда не называли вещи своими именами. Учила, как перестать искать дверь».

«Тяжело такое узнавать о подруге», — сказала я. Это была правда, и мне ничего не стоило её произнести.

«Она всё равно моя подруга». Быстрый, защитный тон — словно я утверждал обратное. «Она единственная, кто понимает. Больше никто ничего не понимает». И вот он, крючок, который всё ещё сидел в ней, даже когда она пыталась с него сорваться: единственный человек на свете, которому она могла доверить правду, был той самой девушкой, что крепче всех удерживала её в этом состоянии.

Чего она не видела — и чего я не собирался ей открывать, — так это остальной части картины. Она думала, что нашла единственного живого человека, который её понимает. Этот человек был ей дан: на той лодке Чарльз направил свою девушку к моей, а я позволила этому случиться. Она постигла половину правды об Алексис, но остановилась в шаге от той части, которая указывала на меня.