Катюха распрямила широкие свои плечи, потянулась, вытерла пот со лба. Покончив с прополкой, она решила перекусить – мамка пирожков вчера напекла, и Катюха даже не все за вечер слопала, оставила на завтра, умница Катюха.

Солнце июльское припекало, и пот стекал по полным, зардевшимся от работы щекам, по широкой шее, под футболку. Жарче всего было у Катюхи под титьками – тяжелыми, большими, как два кочана капусты, и между широких, мягких ляжек.

Мыча под нос какую-то ей одной известную мелодию, Катюха поднялась на крыльцо, отерла лицо краем футболки, сверкнув круглым, отвисшим и белым, как бабушкины блюдца в секретере, животом.

Из сеней послышались родительские голоса – мамка с папкой, шипя друг на друга, ругались. Катюха прислушалась:

– А я и говорю ему: чаво пялисси? Я ж вижу, ну.

– Вот же ж сукин сын, – папка стукнул кулаком.

– Ну, аж шею вывернул, стервец, да на сиськи ейные пялится.

– Я ему, блядь, морду набью. Сукин сын. Она ж еще...

– А чего? – перебила мамка. – Я в восемнадцать уж замуж за тебя выходила. Но Мишка-то, сволочь, женатый! Да и лет ему...

Катюха прижалась спиной к теплой стене. Сердечко заколотилось. Это они про дядю Мишу, соседа. Он к ним захаживал частенько, с папкой посидеть или “девятку” пересобрать – это их любимое было занятие в гараже. Но она уж точно не думала, что дядя Миша на нее посмотрит как на... Ну, она же толстая, неказистая, у нее и парня-то не было, хотя девки деревенские все уже давно поперепехались. А над Катюхой все смеялись только, вот она и не завела ни друзей, ни парней. Но если дядя Миша посмотрел... От этой мысли стало тепло, жарко даже где-то внутри. Дядя Миша был толстоватым, лысыватым мужичком за сорок, смешливым и дурашливым. Катюха о нем и не думала никогда – друг папкин, и все тут. До этого момента.

Голоса в сенях стихли, Катюха зашла.

– Прополола, мам. Обедать будем?

Ночью было тихо. В окно лез теплый воздух с травяным запахом, под потолком висела, собирая стайку мух, лампочка без абажура. Катюха лежала на кровати, без одеяла, в одной ночнушке, рыжие волосы рассыпались по подушке, и смотрела в окно. Дядя Миша, надо же.

Она задрала край ночнушки, рука скользнула между ног, погладила темно-рыжие волосы в паху. На титьки ее смотрел. Знала она, что они большие, что мужикам нравятся, но вот остальное все...

Перевернулась на спину, груди растеклись по бокам, и Катюха спустила ночнушку с плеч. Соски у нее были крупные, темные на белоснежных грудях. Она приподняла их, сжала – два тяжелых шара. Да, красивые, когда сверху смотришь. Это дядя Миша и увидел, наверное. Прошлась по животу, складкам, спустилась ниже, к заросшей щелке, влажной, горячей. Раздвинув пухлые складки, задвигала пальцами, вставила в себя с чавканьем. Представляла, как дядя Миша наваливается на нее, прижимает своим весом к кровати. Руки у него, наверное, шершавые, в мозолях – такими он мнет груди. “Показывай, Катюха, титьки”, – сказал бы он, и она бы показала.

Пальцы, влажные от соков, нашли набухший чувствительный узелок, заиграли на нем. Но мало, все было мало.

Катюха, тихонько, чтоб не разбудить родителей, прокралась в кухню, взяла огурец – свежий, пахучий, только сегодня из теплицы. Гладкий, с совсем крохотными пупырышками. Папка говорил, “обжорка” называется. Как ты, Катюха. И смеялся.

Вернувшись в спальню, она легла на живот, собрала под себя колени – зад задрался, щелка приоткрылась – и приставила огурец. Холодный! Вставила – и остановилась. Привыкла, еще немного. Пупырышки, крохотные, гладили горячее нутро. Уткнувшись в подушку, опустилась дырочкой, представляя, что огурец – это дяди Мишин хуй. Нет, у дяди Миши точно больше, этот-то сантиметров десять, а дяди Миши, наверное...

Катюха застонала в наволочку, когда огурец раздвинул тугие стенки. Второй рукой она терла затвердевшую кнопочку клитора. Губы ее дрожали, внизу живота приятно тянуло, и, покраснев от стыда, она прошептала: “Дядя Миша, дядя Миша, дядя Миша”.

Внизу живота все сжалось в тугой комок. Задержалось. Рвануло. Она всхлипнула, вцепилась зубами в наволочку, насаживаясь, кряхтя, задыхаясь, судорожно. Лежала потом без сил, потная. Волосы в паху, огурец и даже простынь под ней намокли. Поднесла к лицу, понюхала, поморщилась и вытерла о простынь.

Выключив свет, Катюха спрятала огурец под кровать и, поджав колени, легла на бок, закрыла глаза. Засыпала она с приятными, липкими и спутанными мыслями.

Пыль на дороге стояла столбом от проехавшего “УАЗика”. Жаркий июльский день, такой жаркий, что даже соседский барбос под крыльцо спрятался, язык высунул и дышал часто-часто. Катюха прошла мимо заброшенного дома с провалившейся крышей, свернула на лесную тропинку. Здесь прохладнее, но комары лезут, ветки цепляют за плечи веснушчатые. Летом Катюха вообще вся была в веснушках – от щек до запястий рыжая.

Вскоре показалось озеро. Озерцо скорее, лужица – даже названия дать не потрудились местные.

Катюха поставила пакет с едой и бутылкой воды на бережок, села на жесткую траву. Вокруг никого, середина дня – это ей повезло, что родители отпустили. Стянула с себя сарафан, осталась в купальнике. Он был ей мал, два года назад покупали, и теперь титьки ее вываливались неуклюже, лямки трусов скрывались под нависшим животом, а спереди выбивались несколько предательских волосков.

За эти два года Катюха поправилась сильно. Любила поесть, от еды всегда как-то хорошо становилось, как-то не так пусто внутри. Папка над ней все подшучивал, что скоро корову Зорьку догонит, но Катюха продолжала есть: пюрешку с кетчупом и котлетками, пирожки, а то и шоколадку. Газировку еще любила, всегда покупала, когда мамка денег давала, и запивала ею конфеты. С едой можно было не думать о всяком.

Мутная озерная вода приятным холодком обожгла щиколотки, поднялась к бедрам, животу, груди. Катюха зашла по шею. Водоросли щекотали ступни – плавать она не слишком любила, а вот постоять в прохладной водичке жарким днем – это да, это приятно.

Мысли о дяде Мише не давали покоя. Что делать, когда он придет “девятку” чинить? Как на него смотреть? Что сказать? Как он будет смотреть на нее? Раздвигая руками воду, Катюха ходила по мягкому дну, рыжие волосы плыли за ней огненным веером.

Со стороны перелеска раздались голоса, громкий смех. Она тут же поспешила на берег, укрылась полотенцем. Из перелеска показались трое: местные пацаны, Сашка, Ванька и Лешка. Худощавые, загорелые, они тащили сиську пива и черные пакеты.

– О, Катька! Чего, не на огороде сегодня? – присвистнув, сказал Ванька, самый рослый и наглый.

Катюха помотала головой. Пацаны подошли ближе, сели рядом – один справа, двое слева. Лешка открутил крышку пива, отпил, держа толстую бутылку двумя руками, передал Сашке.

– Че, отдыхаешь?

Катюха кивнула, сильнее замоталась.

– Я пойду, ребята.

– Да подожди, куды собралась? Пивко будешь?

– Нет, спасибо.

Катюха не знала, что делать: убирать полотенце, надевать сарафан прямо при них было стыдно, они будут смеяться над ее телом. Идти как есть как-то глупо.

– Да на, выпей, мы ж по-дружески.

Сашка всучил ей бутылку, и Катюха нехотя отпила. Полотенце раскрылось, и все три пары глаз уставились на нее.

– Катька, а покажи сиськи, а? – ляпнул Ванька. Лешка и Сашка засмеялись, пихая друг дружку локтями.

Катюха чуть не выронила пиво. Подтянув к груди колени, она закрылась полотенцем, уткнулась в предплечья.

– Ты чего, ну, просто один разок покажи, – Ванька дернул за край ткани, она сползла с плеча.

– Ну, один раз светани, жалко для пацанов что ли? У тебя ж самые здоровые в деревне.

Щеки загорелись от стыда, но внизу живота вновь потянуло то странное чувство, как когда она представляла, что на нее смотрит дядя Миша.

– Не хочу, – буркнула Катюха, но пацаны только ближе придвинулись, почуяв нерешительность.

– Почему?

– Просто не хочу.

– Жалко что ли?

– Просто не хочу.

Ванька снова потянул вниз полотенце, Лешка и Сашка помогали, и скоро Катюха осталась перед ними в одном маленьком, не по размеру, купальнике.

– Ого, вот это у тебя сиськи, Катька. Ну давай, покажи, ну.

Руки у нее дрожали, она поджала пальчики ног, вцепившись ими в траву.

– Ладно, – выдавила она сухим горлом. – Только недолго.

Пацаны закивали, уставились на нее, на грудь, на живот. В глаза не смотрели.

Катюха выдохнула, взялась за чашечки купальника и резко, пока не успела передумать, рванул вверх.

Грудь качнулась, вывалилась на живот как два мешка крупы. Соски встали торчком. Секунда. Вторая. Недолго – это сколько? В обжигающе жаркой тишине она сидела, подставившись трем жадным, похотливым взглядам. Она чувствовала их кожей: как они ползут по соскам, по веснушкам на груди, по складкам живота. У Ваньки дернулся кадык. Трусы Сашки оттопырились. Лешка, завороженный, протянул было руку.

– Нет! – Катюха вернула купальник на место, неуклюже, едва не свалившись с покатого берега в воду, поднялась, схватила сарафан и быстро оделась.

– Ну Катька, не уходи!

– Останься, Кать, у нас еще пиво есть!

– Мы никому не скажем!

Пацаны кричали вслед, а Катюха на ватных ногах, тяжело дыша, убегала в перелесок, позабыв на берегу пакет с едой. Грудь прыгала в сарафане. Между ног было мокро, притом вовсе не от озерной воды.