Тяжелая входная дверь защелкнулась с глухим, выверенным щелчком замка, отрезая шум вечернего города. Кира вошла в свою квартиру — безупречно чистую, просторную, обставленную с тем сдержанным и дорогим минимализмом, который безошибочно выдает независимого человека с хорошим вкусом. И абсолютно пустую.

Она привычным, механическим движением поставила кожаную сумку на консоль у входа, с облегчением сбросила туфли на высоком каблуке, едва слышно зашипев от привычного напряжения в своде стопы, и, не зажигая верхнего света в коридоре, направилась прямо в ванную.

После этого разговора ей физически, невыносимо хотелось помыться. Смыть с кожи ресторанные запахи, чужие взгляды, запах дорогого парфюма Жени и то липкое, унизительное ощущение, которое осело внутри после каждой его снисходительно-восторженной фразы. Если быть честной с самой собой, к этому всё и шло. Взрослые люди не играют в необременительную постельную дружбу годами без риска однажды наткнуться на чужую новую реальность. Обижаться ей следовало только на себя саму, но обида все равно жгла горло горячим, едким комом.

Ей не сказали этого прямо в лицо. Женя вообще редко обладал смелостью говорить правду в лоб — он предпочитал облекать ее в форму неловкой, обезоруживающей псевдоискренности. Но подтекст Кира чувствовала каждой клеткой. Даже если он сам не закладывал туда второго дна. Даже если он искренне считал, что проявляет деликатность. Даже если в его картине мира он оставался ее «настоящим и близким другом».

— «Знаешь, нам придется прекратить нашу традицию субботнего перепихона. Я встретил девушку и хочу на ней жениться»

В самой этой фразе не крылось ничего катастрофического. Они были официально разведены уже пять лет. Срок более чем достаточный, чтобы похоронить любые притязания на собственничество, разделить имущество, переболеть взаимными упреками и научиться существовать параллельно. Но то, что последовало за дежурным объявлением, перевернуло всё с ног на голову.

Женя отпил минеральной воды, смущенно отвел глаза и с какой-то несвойственной ему мальчишеской интонацией произнес:

«Знаешь, я думал, что после тебя вообще ни в кого не смогу влюбиться... но она... она волшебна»

Уже на этом моменте идеально очерченная бровь Киры поползла вверх. Женя Пименов отродясь не был романтиком или человеком импульсивных страстей. И какие бы запоздалые дифирамбы он ни пытался петь их общему прошлому сейчас, тогда, пятнадцать лет назад, когда они только начинали, речи о том, что она «самая-самая», не шло в помине. Их союз строился на прагматизме, взаимном удобстве, амбициях и вполне предсказуемой химии. Слово «волшебна» в его лексиконе отсутствовало как класс.

Ну а финальный аккорд расставил все акценты с безжалостной четкостью:

— «Никогда не думал, что в свои сорок влюблюсь в двадцатилетнюю»

Кира открыла кран. Горячая вода с глухим гулом ударила в акриловую чашу, наполняя комнату плотным белым паром. Зеркало над раковиной медленно затягивало туманом, стирая ее отражение — строгие скулы, идеальную укладку, холодный и внимательный взгляд женщины, привыкшей контролировать совет директоров.

Итак, его новая великая любовь на двадцать лет младше него самого. И на пятнадцать лет младше нее.

А это означало только одно: что бы там ни мямлил и что бы ни имел в виду уважаемый предприниматель Евгений Сергеевич Пименов, подтекст был предельно ясен. Она, Кира Алексеевна Безтужева, для него — просто старая. Отыгранный материал. Женщина прошлой эпохи, с которой удобно делить воспоминания и простыни по субботам, пока на горизонте не появится свежая, упругая, незамутненная жизненным опытом молодость.

Самое обидное заключалось в том, что Женя искренне не понял, что именно он произнес. Он всегда был непробиваемым дубом в вопросах эмоционального интеллекта. Тонкие материи, чужие уязвимости, эмпатия — все это казалось ему необязательной надстройкой над простыми жизненными схемами. Собственно, именно поэтому их брак когда-то и развалился. Его эмоциональная глухота, непроницаемое спокойствие в моменты кризисов и манера отгораживаться от любых проблем бесили Киру до белого каления, до истерических слез, порой прямо до сорванного крика в пустых коридорах их прежней квартиры. В какой-то момент она просто не выдержала жизни рядом с человеком-функцией.

Когда развод был оформлен, внезапно выяснилось странное: без необходимости делить быт, притираться характерами у плиты и выяснять, чья очередь выносить мусор, общаться с Женей было вполне комфортно. Они начали изредка ужинать вместе раз-два в неделю. Обсуждали сделки, общих знакомых, делились сплетнями. Постепенно, словно само собой, к этим встречам добавился секс без обязательств — удобный, безопасный, понятный обоим. А затем ужины и разговоры сошли на нет, оставив после себя лишь субботний ритуал в номерах проверенных отелей.

И вот теперь всё вернулось ровно в ту точку, где она оказалась пять лет назад. До того, как они с Женей совершили свое запоздалое открытие, что развод не всегда означает окончательный разрыв.

Только теперь на календаре стоял другой год. Кира стала на пять лет старше, а телефон на тумбочке завтра утром уже точно не завибрирует его привычным коротким сообщением с предложением пересечься на выходных.

Она стянула шелковую блузку, бросив ее прямо на корзину для белья. Подошла к запотевшему зеркалу и провела ладонью, очищая стекло. На нее смотрела красивая, холеная тридцатипятилетняя женщина. Никаких явных морщин, безупречная кожа, результат регулярного ухода, дисциплины и дорогих косметологов. Но в глубине зрачков уже не было той наивной, мягкой податливости, которая так легко очаровывает мужчин вроде Жени. Там читался опыт. Опыт и усталость.

Справедливости ради, в крахе их брака виноват был не только Женя.

Он хотел семью в ее классическом, патриархальном понимании. Он хотел детей. А Кира в те годы строила карьеру и яростно защищала свое право не отвлекаться на декреты. Нет, она никогда не была принципиальной противницей материнства, не отрицала саму возможность однажды стать матерью. Но каждый раз, когда внутри возникало мимолетное желание нажать на паузу, выдохнуть, оглядеться по сторонам и, возможно, принять то самое фундаментальное решение, на горизонте неизбежно вырастала очередная карьерная вершина. Новый тендер, выход на федеральный уровень, поглощение конкурента. Высота, требовавшая безоговорочного, тотального фокуса.

Это сидело в ней глубже, чем простой карьеризм. Кира выросла в семье с двумя старшими братьями — шумными, самоуверенными, любимчиками отца, которым все прощалось просто по факту рождения. Детство прошло в бесконечной, изматывающей борьбе за признание. Она с малых лет привыкла доказывать родителям, сверстникам, преподавателям, а главное — самой себе, что она сильнее, умнее, надежнее. Что она достойна большего. Она физически не могла спокойно смотреть, как кто-то другой претендует на место, которое, как ей казалось, по праву принадлежит ей. Любая уступка воспринималась как капитуляция.

Карьера действительно удалась. Сегодня ни один человек в индустрии не посмел бы сказать, что генеральный директор Безтужева занимает не свое кресло. Она подняла компанию с нуля, начав со скромного маркетингового агентства в две комнаты в каком-то полузаброшенном советском ДК на окраине и превратив его в одного из флагманов рынка, с чьим мнением считались гиганты. У нее были деньги, влияние, репутация железной леди и абсолютная финансовая независимость.

И вот ей тридцать пять. Мужа нет. Детей нет. И реальных перспектив их появления в обозримом будущем — тоже ноль.

Это никогда не превращалось для нее в навязчивую идею. Кира презирала дамские сантименты. Но иногда — редкими вечерами, в аэропортах или в тишине торговых центров — она ловила себя на том, что задерживает взгляд на молодых семьях с маленькими детьми. Она смотрела на пухлые детские ладошки, на то, как отцы неловко поправляют капюшоны малышам, и против воли чувствовала странное, щемящее умиление, пополам с тайной, глубоко запрятанной завистью.

Сейчас, когда бесконечная карьерная гонка наконец стабилизировалась, когда основные вершины были взяты и можно было позволить себе жить, Кира поймала себя на мысли: она была бы готова. По-настоящему готова.

Вот только второй номер в их команде сошел с дистанции задолго до финиша. Развернулся, пожал плечами и пошел своей дорогой, больше не проявляя ни малейшего интереса к триумфу победительницы.

А сегодня он заглянул ей в глаза через столик пафосного ресторана и открытым текстом дал понять, что ее поезд ушел. Он нашел себе двадцатилетнюю фею — без шрамов прошлых ошибок, без амбиций, заслоняющих семейный очаг, без груза общего прошлого. Он выбрал чистый лист, на котором можно заново написать сказку о собственном величии.

Кира шагнула под упругие, обжигающие струи душа. Вода хлынула на плечи, смывая косметику, напряжение трудовой недели и остатки горького осадка от вечернего разговора.

Уходя из ресторана, куда Женя неожиданно позвал ее вместо привычной гостиницы, она уже четко осознавала: это их последняя встреча в этой жизни. Никаких больше суббот. Никаких «дружеских» звонков по праздникам.

В тот самый момент, когда за ней захлопнулась дверь такси, она достала телефон. Ее пальцы действовали уверенно, четко и без малейшей дрожи: удалить номер из телефонной книги, смахнуть переписку в мессенджере, заблокировать во всех социальных сетях без права на апелляцию.

Этот этап был завершен. Грязно, некрасиво, не так, как хотелось бы, но точка поставлена.

Кира выключила воду, завернулась в плотный белый халат и снова подошла к зеркалу. Вытерла стекло сухим полотенцем и внимательно вгляделась в собственное отражение. Глаза блестели от жара, но в них больше не было растерянности.

Нужно срочно начинать новый этап. С утра или даже прямо сейчас. Впереди снова маячила необходимость борьбы, и Кира собиралась в нее вступить. Ей снова предстояло доказать себе и всему миру, что она достойна несравнимо большего.

И уж как минимум — что Кира Безтужева никогда и ни при каких обстоятельствах не станет объектом чьей-то снисходительной жалости.

***

Кира плотнее запахнула халат и вышла из ванной в полутемную тишину спальни.

План созрел мгновенно — не как эмоциональный порыв, а как единственно верное тактическое решение в условиях кризиса. Ложиться спать с этим кипящим коктейлем из уязвленного самолюбия и запоздалого адреналина означало добровольно обречь себя на бессонницу, пережевывание чужих реплик и бессмысленный самоанализ до рассвета. Она не собиралась дарить Жене ни одной лишней минуты своих переживаний. Энергию агрессии, поднявшуюся со дна души, требовалось немедленно канализировать в действие. Ей нужна была встряска. Шум, плотный бас, полумрак и абсолютная, незамутненная рефлексией анонимность.

Она подошла к гардеробной и включила мягкую подсветку полок.

Никаких полумер или консервативных компромиссов на этот вечер не предусматривалось. Кира выдвинула нижний ящик комода, где за строгими офисными комплектами прятался шелк, кружево и гладкая матовая кожа. Пальцы безошибочно выбрали узкие черные стринги из тончайшей сетки и широкий пояс для чулок с жесткими металлическими пажами. Лифчик она демонстративно проигнорировала. Грудь третьего размера сохраняла форму безо всяких поддерживающих каркасов, и мысль о том, что соски будут свободно угадываться под тканью при малейшем сквозняке или движении, отозвалась внутри странной, почти мстительной волной тепла.

Она села на край пуфа и медленно, с методичной аккуратностью натянула тонкие черные чулки с гладкой резинкой. Пажи защелкнулись с легким щелчком, натягивая ткань до идеальной струны. В этом не было вульгарности — лишь выверенная геометрия тела, подчеркнутая дорогими материалами.

Затем Кира открыла скрытое отделение в туалетном столике.

Там, в мягком бархатном мешочке, лежал аксессуар, к которому она не прикасалась уже несколько месяцев: гладкая конусовидная пробка из полированной хирургической стали среднего размера, с небольшим черным кристаллом на широком плоском основании. Это решение не было случайной прихотью — скорее финальным штрихом к образу внутренней мобилизации. Ей нужно было физическое, предельно осязаемое напоминание о собственном теле, якорь, удерживающий фокус внимания на низких частотах физиологии и заглушающий навязчивый шепот уязвленной гордости.

Кира достала флакон силиконового лубриканта, опустилась на колени перед большим напольным зеркалом и глубоко, ровно выдохнула. Прохладный металл отозвался короткой дрожью на коже бедер, но уже через пару секунд, согретый смазкой и теплом тела, заставил мышцы послушно расслабиться. Действуя неторопливо, с привычной точностью человека, досконально знающего пределы и реакции собственного организма, она направила узкий кончик внутрь. Мягкое давление уступило место плотному, распирающему ощущению, когда самая широкая часть плавно скользнула через кольцо сфинктера, и основание аккуратно легло между ягодиц.

Кира замерла, прислушиваясь к новому состоянию. Ощущение наполненности было отчетливым, тяжелым и острым — каждый шаг теперь отдавался глубокой пульсацией внизу живота, физически меняя осанку, заставляя бедра двигаться плавнее, а спину — держаться безупречно прямо.

Поднявшись, она подошла к рейлу с вечерними нарядами и без колебаний сняла с вешалки маленькое черное платье из плотного крепового шелка. Спереди оно выглядело обманчиво лаконичным: глухой вырез-лодочка под самое горло, четкая линия плеч. Но сзади ткань полностью отсутствовала, открывая позвоночник до самого копчика, а подол едва доходил до середины бедра, заставляя просчитывать каждое движение, чтобы кружевной край чулок не показался на миллиметр раньше, чем это будет запланировано.

Она надела платье через голову, позволяя тяжелой прохладной ткани скользнуть по голой груди и бедрам. Пояс и чулки остались невидимы для постороннего глаза, скрытые ультракороткой юбкой, но их присутствие — вместе с постоянным, давящим весом стали внутри — создавало электрическое напряжение под кожей.

Макияж Кира обновила за десять минут: выровняла тон, сделала стрелки более резкими и графичными, добавила глубокий винный оттенок на губы, стирая любые следы усталости после рабочей недели и выматывающего ужина. Волосы собрала в небрежный, но структурный низкий узел, обнажая тонкую шею и линию плеч. На запястья нанесла каплю плотного древесно-пряного парфюма с нотами кожи и горького табака — никакого намека на девичью сладость, только тяжелая, взрослая артиллерия.

Финальным штрихом стали лодочки на десятисантиметровой шпильке. Встав на каблуки, Кира остро ощутила, как изменился центр тяжести: внутренняя сталь отозвалась глухим, требовательным импульсом, прошившим тело до самых кончиков пальцев.

Она окинула себя взглядом в полный рост. Из зеркала смотрела опасная, дорогая, знающая себе цену женщина, чья уязвимость была надежно запаяна в броню безупречного контроля и телесной провокации. В этой ночи не было места ностальгии, обидам или призракам прошлого брака.

Подхватив с комода крошечный клатч, куда поместились только самое необходимое: помада, телефон, пачка презервативов, маленький тюбик лубриканта, пудра и ключи от квартиры, Кира вызвала машину через приложение премиум-класса и решительно направилась к выходу, чувствуя с каждым шагом тяжелое, сладкое напряжение, обещающее, что вечер только начинается.

***

Такси плавно притормозило в полутемном переулке позади массивного фасада клуба. Здесь не было неоновых вывесок, очередей на фейсконтроле и нервной толпы: отдельный VIP-вход существовал для тех, кто не имел привычки ждать. Кира расплатилась через приложение, поправила подол черного платья и шагнула в прохладный ночной воздух.

Каждый шаг на высоких шпильках отдавался внутри плотной, тяжелой волной: полированная сталь анатомической пробки напоминала о себе глухим, распирающим давлением, заставляя бедра двигаться медленнее и плавнее обычного, а осанку — держаться с безупречной жесткостью натянутой струны. Контраст между обнаженной до самого копчика спиной, которую обдувал сквозняк, и сосредоточенным в глубине таза жаром прошивал нервы острым электричеством.

Охранник у дверей узнал ее сразу. Короткий, почтительный поклон, немедленный щелчок магнитного замка:

— Доброй ночи, Кира Алексеевна. Рады видеть.

— Здравствуй, Роман, — сухо бросила она, не замедляя шага.

Этот клуб был для нее понятной и давно освоенной территорией. Несколько лет назад ее компания провела владельцам сложнейшую реструктуризацию и вытащила площадку из затяжного юридического кризиса. С тех пор за Кирой на постоянной основе оставалась закреплена отдельная приватная комната на втором ярусе — пространство с тяжелой шумоизоляцией, отдельным санузлом и собственным баром, куда посторонним вход был закрыт в принципе. Когда-то, устав от безликих номеров пятизвездочных отелей, они с Женей изредка сбегали туда ради разнообразия в их упорядоченном субботнем графике. Мысль о бывшем муже кольнула сознание, но теперь в ней не осталось растерянности — лишь холодный, расчетливый цинизм. Этот вечер принадлежал только ей, и правила здесь диктовала она.

Она подошла к малому бару в VIP-галерее, слегка облокотившись на полированный камень стойки.

— Кира Алексеевна, добрый вечер, — бармен среагировал мгновенно, оставив шейкер.

— «Маргариту». Клгассическую, безо сахара, пожалуйста — скомандовала Кира.

Бокал лег в руку. Терпкая, вяжущая смесь текилы и лайма с мелкой солью на ободке обожгла язык, окончательно стирая осадок выматывающего вечера. Кира допила коктейль почти в два глотка, оставила бокал на стойке и, не оглядываясь, спустилась вниз, на край основного танцпола.

Музыка здесь стояла плотной, осязаемой стеной. Низкие частоты сотрясали грудную клетку, отзываясь в каждой связке, но Кире этот гул сейчас заменял анестезию. Она прикрыла глаза, отдаваясь ритму: шелк платья мягко терся о голую грудь, твердеющие соски отчетливо угадывались под тканью, а каждый поворот бедер смещал металл внутри, выбивая из легких короткие, прерывистые вздохи. Она не заигрывала с толпой — она держала дистанцию, оставаясь центром притяжения исключительно на собственных условиях.

Чужое присутствие обозначилось аккуратно, без наглости. Теплые, широкие ладони осторожно опустились на ее талию — не сжимая, а скорее обозначая намерение.

Сквозь грохот басов над самым ее ухом прозвучал вежливый, чуть взволнованный мужской голос:

— Здравствуйте. К Вам можно присоединиться?

Кира неторопливо обернулась через плечо, окинув его медленным, оценивающим взглядом сверху вниз.

Ему было от силы двадцать два. Высокий, широкоплечий, на целую голову выше нее, с породистым, еще не огрубевшим лицом и открытым, жадным взглядом, в котором сквозило неприкрытое восхищение пополам с неловкостью перед взрослой, дорогой женщиной. Отличная посадка плеч, безупречно выглаженная шелковистая рубашка премиального бренда, на запястье — тяжелый хронометр ценой в неплохой кроссовер. Сын состоятельных родителей, золотой мальчик с хорошими манерами, привыкший к легкому вниманию ровесниц, но явно растерявшийся перед ее холодной, породистой уверенностью.

Для Киры его статус или фамилия не имели ровным счетом никакого значения. Он был идеальным объектом для этой ночи: молодым, сильным, чистым от прошлых обид и готовым подчиняться.

Ее тонкие губы тронула едва заметная усмешка.

— Присоединяйся, — негромко, но властно произнесла она, заставляя его вслушиваться в каждое слово. — Коль не боишься.

Она плавно развернулась к нему спиной, не разрывая дистанции, и снова поймала ритм трека. Парень послушно положил руки обратно на ее талию, но действовал скованно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие или получить отпор. Его пальцы едва касались шелка, а в движениях сквозила понятная робость.

Киру эта нерешительность не устраивала. Она слегка качнула бедрами, намеренно задевая ягодицами его пах, и бросила через плечо с легкой насмешкой:

— Смелее, студент.

Эта простая команда сработала как спусковой крючок. Парень шумно выдохнул, его ладони на ее теле заметно потяжелели. Длинные, сильные пальцы скользнули вверх по обнаженной спине, заставляя Киру сжать челюсти от контраста его горячей кожи и прохладного клубного дуновения кондиционера. Он поднялся выше, его руки обогнули ребра, скользнули под ткань платья с боков и уверенно легли на ее грудь.

Кира удовлетворенно прикрыла глаза. Парень действовал уже смелее: его ладони взвесили плотную, упругую плоть, а пальцы безошибочно нашли и плотно сжали набухшие, напряженные соски. Она подалась назад, всем весом прижимаясь лопатками к его широкой груди, и запрокинула голову на его плечо, обнажая длинную белую шею.

Сзади, через тонкую ткань его брюк, она отчетливо почувствовала каменную, пульсирующую твердость его эрекции. Мышцы ее живота свело сладким спазмом. Металлическая пробка внутри отозвалась резким давлением на прямую кишку, отдаваясь электрическим импульсом прямо в клитор.

— Неплохо, студент, — выдохнула она ему на ухо, контролируя каждый оттенок своего голоса. — Продолжай.

Поощрение опьянило его. Парень шумно втянул носом терпкий запах ее духов у самого изгиба шеи. Его правая рука продолжала сминать ее грудь, заставляя Киру шумно втягивать воздух, а левая медленно, ощупывая каждый сантиметр, поползла вниз — по плоскому животу, вдоль атласного шелка платья.

Его пальцы наткнулись на тонкую резинку стрингов и металлическую застежку пажа, удерживающего чулок. На секунду парень запнулся, ошеломленный сложностью и откровенностью конструкции под лаконичным платьем, но Кира лишь требовательно качнула бедрами, не давая ему остановиться. Он сдвинул полоску тонкой сетки в сторону.

Его пальцы погрузились в раскаленную, текущую влагу. Парень коротко, хрипло застонал Кире в волосы, ощутив, насколько она готова, и аккуратно накрыл ладонью ее набухшие половые губы, большим пальцем начав ритмично, с возрастающим напором растирать твердый клитор.

Кира запрокинула голову еще сильнее, ее губы приоткрылись в беззвучном стоне. Она позволила ему эту инициативу, смакуя, как его дыхание сбивается от восторга. Парень повернул ее лицо к себе и накрыл ее губы своими. Поцелуй вышел жадным, глубоким, полным юношеской нетерпеливости, но Кира не отдала контроль: она вела этот поцелуй сама, направляя его язык, то жестко отвечая, то ускользая.

Не разрывая рта, она завела правую руку назад, сковав его окаменевшую плоть сквозь мягкий кашемир дорогих брюк, ощущая пульсацию крови и внушительные габариты.

— хватит играть, студент, пошли наверх, нас ждут великие дела — говорит она, разрывая их поцелуй, и видит в его глазах неподдельную радость наполовину с шоком.

***

Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала его рубашку — не от холода, а от жара, который пульсировал в её груди, как второе сердце. Губы встречались жадно, ломая все преграды: он чувствовал, как её язык скользит по его нёбу, как она впитывает его дыхание, будто хочет забрать себе весь воздух. Ткань его брюк падала на пол с глухим стуком, и она опустилась перед ним, как священнодействующая, готовая принять его с тем же трепетом, с каким принимают причастие.

Первый оргазм был коротким, почти испуганным — он не ожидал, что так быстро. Она поймала его слабость ладонью, прижала к себе, и в её взгляде не было разочарования — только тихое, бархатное торжество.

— Моя очередь, студент — промелькнуло в её глазах, когда она стянула платье через голову, словно сбрасывала кожу, чтобы стать ближе. Туфли полетели в угол, трусики — следом, и она легла на кровать, выгнув спину, как кошка, которая знает, что её погладят.

— Раз ты так быстр, — её голос был низким, с хрипотцой, которая заставила его желудок сжаться, — развлеки меня своим язычком.

Он не колебался. Его язык нашёл её клитор, и она сразу же направила его — не мягко, а повелительно, как дирижёр, ведущий оркестр.

— да, вот так, сюда, молодец — шептала она, и каждое слово было пощёчиной, и лаской одновременно. Она тянула его за пряди, подталкивая к центру, и её бёдра качались в такт его языку, а потом она скользнула рукой вниз, к себе, к маленькой пробке, и дёрнула её — чуть-чуть, на миллиметр, но этого хватило, чтобы она всхлипнула.

— Поиграй с ней, — приказала она, и его пальцы нашли упругий изгиб, потянули его туда-сюда, и каждый толчок заставлял её сжиматься вокруг его языка, стонать сквозь зубы.

Когда оргазм накрыл её, она зажала его голову бёдрами, не отпуская, заставляя пережить её судороги, а потом отпустила, тяжело дыша. Он вскочил над ней, всё ещё горящий, готовый погрузиться в неё до упора, но она остановила его ладонью у груди:

— Куда собрался? А презерватив?

Растерянность в его глазах была такой искренней, что она чуть не рассмеялась.

— в сумке возьми — и он, как мальчишка, вытряс содержимое её клатча на простыни — телефон, пудра, лубрикант и ключи и наконец, вот они — пачка презервативов. Он натянул один дрожащими пальцами, и она позволила ему закинуть её ноги себе на плечи — её лодыжки были гладкими, как мрамор, и она видела, как он любуется ими.

— Учти, мальчик, — она прикусила губу, — я хочу кончить первой.

— Слушаюсь и повинуюсь, — усмехнулся он, и эта шутка была как глоток вина, расслабившая её, а потом он вошёл. Его большой палец лёг на её клитор, мягко массируя, но не давая волне подняться слишком быстро, а правая рука обхватила её грудь, и он держал её, как держат хрупкую вещь, которую боятся уронить. Она чувствовала, как он сдерживает себя, как его дыхание срывается, но он не ускорялся — он ждал её, и это ожидание было острее любого ножа.

— активнее, молодой человек, я не фарфоровая.

Он начал двигаться быстрее, ухватив её ноги за лодыжки а она сама начала ласкать себя, пытаясь подмахивать ему бедрами. Первый оргазм накрыл её через 5 минут, заставляя выгибать спину в мышечном спазме, но парень не переставал двигаться и через три минуты её затрясло в новом. Он вышел из неё, стянул с себя презерватив и доведя себя рукой, кончил ей на грудь и лицо.

Тяжело дыша. Кира сняла пальцами с груди пару капель его спермы и облизала их.

— Неплохо, студент, неплохо.

Но не расслабляйся, мы скоро продолжим

***

Она дала ему не более полу-часа на отдых.

Он лежал на спине, когда она открыла еще один презерватив, рукой проверила его член (конечно, он уже стоял) и облачила в гладкий латекс его орган. Сверху на него потек силиконовый лубрикант, который был тут же размазан по всей длине ствола, облаченного в резиновый костюм.

— приступим к десерту, мой маленький рыцарь, держи меня крепче.

Произнеся это, Кира, не отпуская член молодого человека, перекинула через него ноги и стала насаживаться попкой на его естество. Упершись, наконец, ягодицами в его бедра, она замерла, закрыв глаза, привыкая к чувству внутреннего расписания.

— Руку мне на клитор положи. И не смей убирать пока я не кончу.

Парень послушно начал гладить её большим пальцем левой руки, положив правую ей на ногу. Она начала двигаться.

Вверх-вниз, вверх-вниз, снова вверх и снова вниз - постепенно ускоряясь, крутя бедрами, выгибаясь спиной, упираясь руками на его колени, ускоряя дыхание.

Её партнер не выдержал, обхватил её бедра руками и начал в быстром темпе подмахивать ей на встречу. Изолированную шумоизоляцией приватную комнату наполнили крики двух людей, запах потных тел и секса.

Она кончила первой, упав ему на грудь и он перевернулся, не вынимая члена, что бы самому дойти до конца. Еще через десяток плотных толчков, он замер, извиваясь в латекс, вышел из неё и упал на спину рядом.

— долго не разлеживайся, студент. — хриплым голосом проворковала она, проводя пальчиком, по его широкой груди — в пачке еще шесть гондонов.

***

Через два часа все было кончено.

Парень лежал на спине и глядел в потолок почти немигающим взглядом.

Вокруг кровати лежали разбросанные презервативы, шелковая простынь сбилась куда-то к ногам, подушки лежали в беспорядке.

Выйдя из душа, Кира поправляла макияж и что-то напевала себе под нос.

— как тебя зовут хоть, — подал голос её молодой любовник.

— какая разница? Меня вот вообще не волнует, как, например, зовут тебя. Продолжения я не планирую. — произнесла она, не отвлекаясь от нанесения туши на ресницы.

— Ладно, студент, не скучай. В душевой есть мыло и шампунь, дверь просто захлопнешь, она закроется сама. И не долго здесь расслабляйся, в 7 утра сюда вломиться охранник и попросит освободить помещение, ибо уборщицам незачем смотреть на твои голые яйца. Чао — она подошла к нему, поцеловала в лоб и покинула свою личную обитель разврата.

***

Сидя на заднем кресле таксишного «Майбаха» Кира устало улыбалась, смотря в окно на просыпающуюся Москву. Женя был успешно забыт - кем бы ни был этот молодой любовник, но он напомнил ей, что она все еще привлекательная, сексуальная и возбуждающая. А Женя...да хрен с ним с Женей. Честно говоря, единственное о чем теперь можно было жалеть, что она не бросила его сама. Все таки уходя, уходи,, не зря так говорят — надо было еще тогда, после развода оборвать все связи с ним. Ладно, теперь, уверенность в себе вновь обретена и свои следующие отношения она будет строить на своих условиях. И будет ей все — и муж, и дети, и семейный очаг. А пока можно приехать домой и проспать до завтрашнего утра. «Сам ты старый, мудак плешивый»: улыбнувшись этой мысли, она позволила себе расслабиться и просто наслаждаться видом из окна.

***

Никита Сергеевич Сергеев стоял под душем и думал о том, что его только что жестко и качественно поимели. Не только физически, но и морально — обычно, покидать место свидания не представившись было исключительно его прерогативой. Он пока не знал как к этому относиться - жаловаться вроде не на что, он получил, пожалуй, лучший секс в жизни, эта явно взрослая девушка была явно опытнее тех первокурсниц, которые вешались на него пачками а потом просто лежали бревнами, искренне считая, что на этом их роль в постели заканчивается. А еще, ей ничего не нужно было от него, кроме крепкого стояка, что тоже выгодно отличало её от всех его прежних партнерш, которые ждали, что он их озолотит просто по факту того, что они допустили его до своего влагалища (можно подумать б, они бриллиантовые, или там, допустим, поперек).

Никита думал о её словах: «я продолжения не планирую», и это его задевало, честно говоря.

«Посмотрим, дамочка, посмотрим»

186   9   +10 [1]

Молодой любовник, еще не старая любовница