Дождь начался ещё на объездной и к центру превратился в стену. Аня сидела, положив тонкую пластиковую папку на колени, и в третий раз проверяла в зеркальце помаду — не потому, что помада могла сползти, а потому, что руки надо было чем-то занять.

— Не мандражируй, — сказал Егор, не отрывая глаз от дороги. — Обычное собеседование. Ты им подходишь по всем пунктам, они сами тебе звонили.

— Второй раз звонили, — поправила она. — На первом была только девочка из отдела кадров, по телефону. А сегодня, сказали, финальный тур. «Познакомитесь с руководством».

— Ну вот. Значит, почти взяли.

Она кивнула, глядя в мокрое стекло. Полгода без работы — после того, как её сократили из турагентства, — сделали с ней то, чего она сама за собой не замечала, пока не начала ходить по собеседованиям. Она разучилась чувствовать себя нужной. Каждый отказ, вежливый, гладкий, «мы вам перезвоним», забирал по кусочку. А тут вдруг сами позвонили, сами пригласили, и голос в трубке был такой, будто это они боятся, что она не согласится.

Вакансия называлась длинно и красиво: «администратор представительской зоны». Оклад назвали такой, что она переспросила, не ослышалась ли. За этот оклад можно было наконец закрыть кредит за машину, в которой они сейчас сидели, и ещё осталось бы — и на её долги по карте, о которых Егор до сих пор до конца не знал, и на отпуск, которого у них не было три года. «Работа с VIP-гостями, — говорила девочка из кадров ровным голосом. — Внешность, манеры, стрессоустойчивость. У нас высокие требования, но и условия соответствующие».

— Соответствующие, — вслух повторила Аня и сама не поняла, зачем.

— Что?

— Ничего. Слово у них любимое. «Соответствуете, не соответствуете». Как будто на паспортный контроль иду.

Егор хмыкнул. Он и сам с утра был на нервах, хоть виду не подавал. Его собственная зарплата на стройке в этом месяце опять пришла с задержкой, прораб мямлил про заказчика, который не рассчитался, и Егор считал в уме, на сколько ещё хватит, если Аню не возьмут. Выходило — ненадолго. Так что он вёл машину и говорил бодрым голосом, а внутри держал кулаки: пусть возьмут. Пусть хоть здесь повезёт.

Особняк стоял в глубине переулка, за коваными воротами: три этажа старой лепнины, недавно отмытые, с латунной табличкой без надписи — просто номер. Ни вывески, ни логотипа. «У нас закрытый формат», — объясняли ей. Егор притормозил у ворот.

— Иди. Я тут, в машине. Освободишься — звони, подъеду к самому входу, чтоб не мокла.

Она уже открыла дверь, поймала ртом холодную сырость — и охнула:

— Папка. Копии диплома, трудовая... я тебе на заднее сиденье кинула, чтоб не помялись. Достанешь?

Он перегнулся, пошарил. Тонкая пластиковая папка с её бумагами. Аня уже бежала под козырёк, придерживая сумочку над головой, и махнула ему через плечо: потом, некогда. Дверь особняка впустила её и закрылась.

Егор посидел, глядя, как по лобовому катятся ручьи. Папка лежала на пассажирском сиденье. Диплом. Трудовая. Могут понадобиться на финальном туре — а она забыла. Она всегда всё забывала, когда волновалась: он знал за ней это десять лет. Он выругался беззлобно, сунул папку под куртку и вышел под ливень.

* * *

За тяжёлой дверью пахло воском и старым деревом. Холл был пустой и тихий, как в музее до открытия: мраморный пол, широкая лестница с ковровой дорожкой, зеркала в тёмных рамах, в которых серо отражался он сам — мокрый, в рабочей куртке, не к месту здесь. Ни ресепшена, ни таблички «посетителям сюда». Егор потоптался, стряхивая воду с плеч, и уже собрался крикнуть «есть кто-нибудь», когда сбоку неслышно возник человек — молодой, в жилетке, с лицом вышколенного официанта.

— Вы к нам? — вполголоса, будто в библиотеке.

— Я жену привёз, она на собеседовании. Забыла документы. — Егор показал уголок папки. — Передать бы.

Человек скользнул по нему взглядом — по мокрой куртке, по кроссовкам — и что-то в его лице чуть переменилось, стало ещё вежливее и ещё непроницаемее.

— Собеседование уже идёт, прерывать нельзя. Присядьте, я передам, как только будет пауза. — Он показал ладонью не на холл, а в боковой коридорчик. — Вот здесь, будьте добры. Я подойду.

Егор пошёл, куда показали. Коридор кончился маленькой комнатой — не то курительной, не то библиотекой: два кожаных кресла, торшер, на стенах книжные полки за стеклом, тяжёлые бордовые портьеры. Свет он включать не стал — с улицы через одно окно и так серело, а тревожить чужой дом лишним светом не хотелось. Сел, положил папку на колени, как недавно её клала Аня, и приготовился ждать.

Ждать было скучно. Он огляделся. В дальней стене комнатки была дверь — двустворчатая, застеклённая мелкими квадратами, с той стороны затянутая лёгкой шторой. Створки сходились неплотно, между ними оставалась щель в ладонь. Из-за двери шёл свет — ровный, яркий, как в кабинете, — и доносились голоса. Женский, деловой. И Анин. Он узнал бы его из тысячи.

Он не собирался подслушивать. Просто в тишине пустой комнаты чужой разговор сам лез в уши, и первым, что он разобрал, было имя жены — полное, официальное:

—. ..Анна. Хорошо. Присаживайтесь, Анна. Меня зовут Маргарита, я курирую подбор. С отделом кадров вы уже общались, теперь — финальная часть. — Голос был приятный, гладкий, без единой лишней ноты. — Не волнуйтесь, это не экзамен. Скорее знакомство.

Егор чуть подался вперёд. Из его тёмного угла, сквозь щель между створками и просвет в шторе, открывался кусок соседней комнаты — светлой, просторной, совсем не похожей на кабинет. Скорее гостиная: паркет, лепной потолок, большой ковёр, полукругом расставленные кресла. У окна стоял стол, но переговоров за столом не было. Кресла стояли лицом к середине ковра. А в середине, на одном стуле с прямой спинкой, сидела его жена — в тёмном деловом платье, с папкой резюме на коленях, с волосами, забранными в аккуратный низкий узел. Спиной вполоборота к нему. Он видел её щёку, край скулы, руки, сжимающие папку. Он усмехнулся про себя, узнав этот жест: так она сжимала сумочку у врача.

Женщина — Маргарита — прошла в кадр: строгий костюм, гладкая тёмная стрижка до плеч, планшет в руке. Ровесница Ани, может, чуть старше — из тех уверенных в себе женщин, что смотрят на других женщин чуть свысока, оценивая. Она села не в кресло, а на краешек стола, положив ногу на ногу, и что-то отметила стилусом в планшете.

— Итак. — Она заглянула в экран. — Опыт администрирования, знание этикета, английский разговорный. Всё это у вас есть, это мы видим по анкете. Данные приятные, держитесь хорошо. Но у нас, Анна, специфика, и о ней надо договориться на берегу, чтобы никто потом не обиделся.

— Конечно, — сказала Аня. — Я слушаю.

— Наши гости — люди состоятельные, привыкшие получать, что хотят, и вести себя так, как им удобно. Клуб закрытый, публика мужская, вечера свободные. Администратор представительской зоны — это лицо. Первое, что видит гость, когда входит. И, простите за прямоту, — не только лицо.

Аня коротко, растерянно засмеялась:

— В смысле?

— В прямом. — Маргарита улыбнулась, и улыбка была тёплой, почти дружеской, будто она объясняла новенькой, где стоит кофемашина. — Внешние данные для этой должности — часть профессии. Как рост для баскетболиста. Гости смотрят на наших девушек. Иногда очень откровенно. Иногда позволяют себе больше, чем взгляд, — по-хозяйски, знаете, приобнять, придержать за талию. Так у нас заведено, и все, кто здесь работает, к этому спокойно относятся. Кто не готов — тот и месяца не держится, зря только время потратит и намучается. Поэтому мы честны сразу. Ваша задача на этой должности — держаться. При любом внимании оставаться приветливой и спокойной. Это и есть та стрессоустойчивость, о которой вам говорили по телефону.

Аня молчала. Егор видел, как выпрямилась её спина, как папка на коленях чуть съехала и она поймала её обеими руками.

— То есть... — начала она осторожно. — Я правильно понимаю? Меня будут... трогать? Клиенты?

— Гости, — мягко поправила Маргарита. — Мы называем их гостями. И да. В рамках. Никто не потащит вас в подсобку, у нас приличное заведение и за девушек мы горой. Но приобнять, положить руку, — это норма, и вы должны это принимать как норму, с улыбкой. Если вас это оскорбляет в самой основе — лучше нам расстаться сейчас, по-хорошему, и я не отниму у вас больше пяти минут. Если готовы попробовать себя — тогда продолжим. Такого оклада, Анна, в этом городе вам больше нигде не предложат. Я говорю это не чтобы давить. Просто чтобы вы понимали цену вопроса.

Долгая пауза. Дождь шумел за окнами обеих комнат.

Егор в своём углу сидел, не дыша, с папкой на коленях. Что-то в этом разговоре было неправильное, скользкое, но такое гладкое, что не за что было ухватиться. «Гости трогают персонал». Ну да. Хостес, представительство, богатые клиенты, все дела. Наверное, так и бывает в этих закрытых клубах. Он сам себе это говорил и сам себе не очень верил, и чем дольше он слушал, тем сильнее сосало под ложечкой.

— Я готова попробовать, — сказала Аня. Тихо, но твёрдо. — Оклад для меня важен. Не буду врать.

— Вот и славно, — отозвалась Маргарита, что-то отмечая. — Люблю, когда без ломаний. Тогда так. Сейчас подойдут те, ради кого всё затевается. Учредители, партнёры — те, кто оплачивает этот банкет и потому имеет право лично посмотреть, кого мы берём в зал. Они хотят познакомиться. Просто будьте собой и не зажимайтесь. Что бы ни происходило — держите лицо, это всё, что от вас требуется.

Дверь в той комнате открылась. Вошли трое.

* * *

Их было трое, и они были очень разные.

Первым — грузный старик в дорогом костюме, с одышкой и красным лицом, седые волосы зачёсаны назад; он двигался медленно, оглядывая Аню поверх очков, как оглядывают в антикварной лавке вещь, о которой ещё не решили, стоит ли она денег. За ним — сухой, деловой мужчина лет пятидесяти, коротко стриженный, с холодными светлыми глазами; этот вошёл, коротко кивнул Ане, как кивают деловому партнёру на переговорах, и сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу, положив на подлокотник телефон экраном вниз, будто в любой момент готов вернуться к делам. И третий — молодой, лет двадцати восьми, наглый, в расстёгнутой на две пуговицы рубашке, с той развязностью в движениях, какая бывает у сыновей богатых отцов, привыкших, что им всё можно и никто им слова не скажет. Этот даже не сел. Прислонился к спинке кресла, сунул руки в карманы и уставился на Аню в упор, снизу вверх, с ленивой ухмылкой, разглядывая не спеша, с ног до головы и обратно.

— Анна, — представила Маргарита. — Кандидат на зал. Борис Семёнович, наш старший партнёр. Руслан Игоревич — по сути, ваш будущий непосредственный руководитель. И Никита — он у нас отвечает за неформальную часть работы с гостями. За настроение, так скажем.

Аня привстала, поздоровалась, протянула было руку — но её руку никто не пожал. Старик пробормотал что-то одобрительное себе под нос и опустился в кресло, сложив руки на животе. Руслан смотрел молча, оценивающе, будто сверял её с каким-то списком в голове. Никита хмыкнул:

— Хорошенькая. Личико удачное, ноги вроде ничего. — Он сказал это не Ане, а Маргарите, через голову Ани, будто той в комнате не было. — Фигуру бы посмотреть. А то платье это всё прячет.

Аня застыла с недожатой рукой. Румянец пошёл по шее вверх, к ушам. Она села обратно на стул, слишком прямо.

— Не смущайтесь, — мягко сказала Маргарита. — Я предупреждала: у нас говорят прямо. Никита, не с порога, дай человеку освоиться. — И Ане, доверительно, вполоборота: — Он резкий, но, в общем, по делу. Действительно, Анна, нам нужно составить впечатление о вас целиком, а не по анкете. Резюме мы уже прочитали, оно нам понятно. Давайте отложим папку. Она вам больше не понадобится.

Егор видел, как рука жены крепче вцепилась в свою папку — единственное, что было у неё в этой комнате своё, знакомое, что связывало её с миром, где она была специалистом с дипломом, а не «фигурой, которую прячет платье». Потом пальцы разжались. Папка легла на пол у ножки стула, и Аня чуть отодвинула её носком туфли, аккуратно, будто прощаясь.

— Встаньте, пожалуйста, — сказала Маргарита. — Просто встаньте, чтобы вас было видно. Пройдитесь. Как модель, только без пафоса. Нам важна осанка, походка. Гости это считывают за секунду, ещё от дверей.

Аня встала. Прошла несколько шагов по ковру, повернулась. Она держалась — Егор видел, что она изо всех сил держится, — но плечи были чуть напряжены, а руки не знали, куда деться, и от этого она то складывала их перед собой, то опускала. Старик кивал в такт её шагам. Руслан не шевелился, только глаза двигались за ней. Никита тихо, сквозь зубы, присвистнул.

— Спину прямее, подбородок выше, — командовала Маргарита ровно, как тренер на разминке. — Плечи расправьте. Вот. Уже лучше. Ещё раз до окна и обратно. Не торопитесь, гости любят, когда идут медленно. Хорошо. Теперь снимите, пожалуйста, жакет. В зале жарко от каминов, гости не любят закрытых наглухо сотрудниц. Привыкайте сразу.

Аня замешкалась на секунду — одну секунду, — потом расстегнула пуговицы и сняла жакет. Под ним была светлая блузка. Она хотела повесить жакет на спинку своего стула, но Никита шагнул, забрал у неё вещь из рук — «давай подержу» — и не повесил, а бросил в кресло, продолжая её разглядывать. Теперь он стоял совсем близко, и Аня инстинктивно отступила на полшага, а он на полшага придвинулся, и это стало похоже на игру, в которой у неё не было хода.

— Так, — сказал Руслан. Первый раз подал голос. Голос оказался сухой, негромкий, будто он диктовал протокол секретарю. — Марго, ближе к делу. У нас в четыре гости заезжают, надо успеть. Давайте не растягивать процедуру.

— Разумеется. — Маргарита сделала пометку в планшете. — Анна, я сейчас объясню один раз, чтобы потом не возвращаться и вас не дёргать по мелочи. Часть нашей работы — телесный контакт, я вам уже сказала. Но одно дело услышать, другое — выдержать. Поэтому в оценку входит, простите за терминологию, тактильный тест. Партнёры сейчас к вам прикоснутся. По-разному. Ваша задача — не отстраняться, не дёргаться, держать лицо. Считайте это... — она подобрала слово, чуть улыбнувшись, будто оно ей понравилось, — смотринами. Вас смотрят. Как невесту в старину смотрели, помните? Со всех сторон. Ничего, что переходило бы известную границу, не будет — до этого дело не дойдёт, у нас правило: смотреть и трогать можно, дальше нельзя, и гости это правило знают. Только осмотр и ваша реакция на него. Согласны?

* * *

Егор в тёмной комнатке не понял в первый миг, что услышал. Слова были гладкие, разумные, деловые — и складывались во что-то, чего не могло быть, во что не помещалась голова. Он привстал с кресла. Папка соскользнула с колен на пол, и он машинально подхватил её, прижал к груди, будто она могла его выдать шорохом.

Сердце било в горло. Он должен был встать. Толкнуть эту дверь. Войти и сказать: хватит, это моя жена, мы уходим, вы вообще кто такие. Он даже перенёс вес вперёд, на носки, и рука сама поднялась к дверной ручке. И — не двинулся.

Потому что через щель он видел Анино лицо. И на этом лице не было того, чего он ждал, — не было возмущения, не было «да как вы смеете», не было даже страха настолько, чтобы сорваться и убежать. Была растерянность. Была тревога. И под тревогой, глубже, ещё что-то, чему он не мог подобрать названия и от чего у него внутри всё оборвалось: она думала. Она взвешивала. Оклад, кредит, машина, её карта, о которой он не всё знал, полгода отказов и «мы вам перезвоним». Она стояла посреди чужой комнаты, полураздетая до блузки, и решала — соглашаться или нет. И то, что она решала, а не бежала, было страшнее всего, что могли сделать с ней эти трое.

И пока он это понимал, дверь стало поздно толкать. Он представил, как вваливается — мокрый, нелепый, с этой дурацкой папкой в руках, в рабочей куртке, — и все поворачиваются, и она видит его, и в одну секунду понимает, что он всё слышал, что он стоял за дверью и видел, как она думала, соглашаться ли раздеться перед чужими за деньги. Ей будет хуже, чем сейчас. Гораздо хуже. Этого она ему не простит — не того, что вошёл, а того, что видел её колеблющейся. Он стоял, вцепившись в папку, и ненавидел себя за каждую секунду, что стоит, и не выходил.

— Согласны? — повторила Маргарита в той комнате, всё так же мягко.

Аня молчала. Егор видел, как поднимается и опускается её грудь под тонкой блузкой — часто, неровно.

— Я... — Голос жены сел. Она откашлялась, попробовала снова. — А если я откажусь от этой части? Только от этой?

— Тогда мы вежливо попрощаемся, и вы поедете домой, — без нажима сказала Маргарита. — Никто вас держать не станет, силой у нас никого не держат, это не те времена. Дверь вон там, я вас лично провожу. — Пауза, короткая, точно отмеренная. — Но, Анна. Работа целиком про это. Не про кофе гостям носить. Если вы не пройдёте тест здесь, при своих, в спокойной обстановке, — вы сорвётесь там, в зале, при гостях, в первый же вечер, и подведёте и себя, и нас. Мы бережём и вас в том числе, когда проверяем сразу. Так что решать вам. Прямо сейчас. Дольше думать смысла нет, легче не станет.

Тишина. Долгая. Дождь шумел за окнами обеих комнат, и в этой тишине Егор слышал, как сам он дышит ртом, и зажимал рот ладонью.

— Хорошо, — очень тихо сказала Аня. — Я согласна.

Одно слово, потом ещё два. Егор услышал, как они упали. И ещё услышал — с ужасом, от которого его замутило, — что где-то внизу живота у него дёрнуло горячим. Мгновенно, помимо всякой воли, поднялось и налилось. Он прижался лбом к холодному стеклу двери и зажмурился так, что поплыли круги. Открыл глаза. Всё было на месте. Жена стояла, где стояла, и опускала руки вдоль тела, готовясь.

* * *

— Умница, — сказала Маргарита. — Расстегните блузку. Сами, не спеша. Гости любят, когда сами.

Пальцы Ани поднялись к верхней пуговице и застыли на ней. Потом справились с одной. Со второй. Руки дрожали так, что третья не поддавалась, петля не хотела отпускать пуговицу, и Никита, не дожидаясь, шагнул и сам расстегнул ей блузку до конца — быстро, деловито, костяшками задевая кожу на груди, на животе. Развёл полы в стороны, оглядел.

Под блузкой был простой бежевый бюстгальтер. Аккуратная небольшая грудь, чуть вздрагивающая от частого дыхания. Кожа на груди и шее пошла красными пятнами. Аня стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела в стену над головами сидящих — не на кого-то, в одну точку на стене, будто там было что-то очень важное и если не отрывать взгляда, то и остального как бы нет.

— Хороша, — крякнул старик, Борис Семёнович. Он тяжело поднялся из кресла, подошёл, отдуваясь, и без всяких церемоний взял её грудь в ладонь прямо через бюстгальтер, взвесил, как взвешивают на рынке фрукт, прикидывая спелость. — Плотненькая. Своя, не резиновая, не накачанная. Такую гость любит. — Он оттянул чашечку большим пальцем, глянул под неё, отпустил; ткань встала на место. Сосок под ней проступил твёрдым бугорком — от прохлады ли комнаты, от чужого ли прикосновения, — и старик хмыкнул удовлетворённо, будто это подтверждало какой-то давний его тезис. — Отзывчивая. Видал, Руслан? Уже стоит. Это хорошо. Гости любят, когда отзывается, когда живая. Мёртвых кукол они дома имеют.

Аня закрыла глаза. Егор видел, как под её закрытыми веками дрогнуло, как она сглотнула, как дёрнулся кадык на её горле. Она не отстранилась. В этом было самое невыносимое — она стояла и позволяла старику мять свою грудь, потому что сказала «я согласна», потому что за спиной были долги и оклад и потому что уйти теперь, на середине, было бы ещё позорнее, чем остаться до конца.

Руслан подошёл с другой стороны — не спеша, но деловито, будто принимал товар на складе по накладной. Расстегнул ей бюстгальтер сзади одним точным движением, как человек, делавший это часто, снял, отдал Никите, тот бросил его в кресло к жакету. Аня охнула, вскинула было руки прикрыться — и опустила, заставила себя опустить, оставила грудь открытой перед ними. Соски были тёмные, твёрдые, торчали. Руслан провёл по одному подушечкой большого пальца — не лаская, а как бы проверяя упругость, фактуру, — потом коротко сжал двумя пальцами, покатал. Аня втянула воздух сквозь зубы.

— Марго, запиши, — сказал он ровно, диктуя. — Грудь небольшая, форму держит, сосок чувствительный, реагирует сразу. По верху всё в порядке, товарный вид отличный. Возражений нет.

— Записала, — отозвалась Маргарита, не поднимая глаз от планшета.

Они говорили о ней в третьем лице, деловым тоном, будто её не было в комнате, будто она была графой в таблице, строкой в накладной. И это — Егор чувствовал это даже из своего тёмного угла, кожей чувствовал, — это ломало её сильнее любой грубости. Не хамство даже, а вот эта ровная канцелярская вежливость, с какой обсуждают «товарный вид» и «отзывчивость», решают, «возражений нет». Аня стояла посреди светлой комнаты, полуголая, с открытой грудью, окружённая одетыми людьми, и чужие руки трогали её, передавали друг другу её застёжки, а голоса over неё договаривались, годится она или нет. И никто не сказал ей ни одного грубого слова, и от этого горело сильнее, чем от пощёчины.

— Юбку теперь, — сказал Руслан. — И повернитесь к нам спиной. Наклонитесь, обопритесь руками на стул. Осанку в наклоне тоже смотрим, и не только осанку.

* * *

В тёмной комнатке Егор стоял, вжавшись в стену рядом с застеклённой дверью, так, чтобы видеть в щель и самому оставаться в тени. Свет из той комнаты падал ему на лицо узкой полосой, как из щели прожектора. Он держал папку с её дипломом обеими руками, прижав к груди, и папка была единственным, что удерживало его на месте, — как если отпустить, он сделает что-нибудь непоправимое, крикнет, ударит стекло.

Он смотрел, как его жена расстёгивает молнию на юбке. Молния коротко зашуршала в тишине. Как юбка сползает по бёдрам, падает к её щиколоткам. Как она переступает через неё — в одних бежевых трусиках, в туфлях на каблуке, — и поворачивается спиной, и наклоняется, упираясь ладонями в сиденье стула, потому что ей так велели. Он видел её спину, лопатки, ложбинку вдоль позвоночника, узкую талию, круглую попу в тонком белье, разведённые для равновесия ноги на каблуках. Он знал это тело наизусть. Он засыпал, положив на него руку, тысячу раз, знал каждую родинку, эту вот, слева под лопаткой, и эту, на бедре. И сейчас трое чужих мужчин разглядывали его в упор, при ярком свете, а он, муж, стоял в трёх метрах за стеклом и не мог, не смел выйти, только смотрел и запоминал, хотя не хотел запоминать.

И тело его предавало. Это было хуже всего, гаже всего — то, что происходило с ним самим, там, внизу. Давило, налилось, тянуло тяжестью, распирало, и он ничего не мог с этим поделать, как ни зажмуривался, как ни звал в голове самые холодные, самые злые мысли. Он ненавидел себя, он готов был провалиться сквозь этот старый паркет, ему хотелось разбить дверь кулаком — и одновременно он не мог отвести глаз и чувствовал, как колотит кровь в висках и в паху, в одном ритме. Он прижал ладонь ко рту плотнее, чтобы не выдать себя дыханием. Он был отвратителен сам себе. Он смотрел не отрываясь.

— Хороша, — снова крякнул старик, обходя Аню сзади, разглядывая её склонённую фигуру. — Ноги ровные, зад круглый, крепкий. И кожа гладкая. — Он положил обе ладони ей на ягодицы поверх трусиков, огладил сверху вниз, сжал, развёл в стороны и снова свёл, любуясь. — Тихо, тихо, деточка. Смотрим только. Никто тебя не обидит.

Аня дёрнулась вперёд от его хватки, ткнулась бёдрами в стул, но не разогнулась, не сошла с места. Только опустила голову ниже, спрятала лицо между рук.

Никита не выдержал очереди, не из тех был, кто ждёт. Обошёл вокруг, присел на корточки сбоку, заглянул ей в опущенное, спрятанное лицо снизу — она отвернулась, зажмурилась плотнее, — и загоготал негромко, довольно:

— Красная вся, аж горит. Стесняется. — Он поддел пальцем резинку трусиков на её бедре, оттянул, отпустил, щёлкнул резинкой по коже, поиграл. — Слышь. А под трусами что, тоже стесняешься? Небось прижала всё, как школьница. Сейчас глянем, что ты там прячешь.

— Никита. — В голосе Маргариты не было ни укора, ни поощрения — только регламент, ровное течение процедуры. — По протоколу. Сначала предупреждаем, потом снимаем. Не гони.

— Анна, — сказал Руслан всё тем же диктующим тоном, глядя не на неё, а куда-то в свой планшет-список. — Заключительная часть теста. Самая простая для нас и самая трудная для вас, поэтому её и оставляем на конец. Мы снимем бельё и осмотрим вас полностью. Руками в том числе. Между ног в том числе. Без проникновения — это я вам гарантирую, правило клуба, ничего внутрь, только осмотр и реакция. Гости в зале иногда позволяют себе именно это, положить руку, и вы должны стоять и мило улыбаться, будто вам комплимент сделали. Вот это мы и проверяем: как вы держитесь, когда трогают самое личное. Отказаться можете сейчас, последний раз спрашиваю. После — уже нет, доводим до конца, назад дороги не будет. Ваше слово.

Долгая пауза. Егор в темноте молил — сам не зная кого, он не был верующим, — чтобы она сказала «нет», встала, оделась, ушла, хлопнула дверью, и он бы выскочил ей навстречу в холл, обнял, увёл, увёз, и они бы забыли этот дом, как страшный сон, и никогда бы не вспоминали. Только скажи «нет», Аня. Скажи «нет».

— Да, — прошептала Аня. Тихо, обречённо, но внятно. — Доводите.

Не «нет». «Да. Доводите».

И у Егора внутри всё рухнуло и одновременно вспыхнуло, разом, и он не смог бы разделить, где кончается тошнота и начинается это жаркое, стыдное, животное, что поднималось у него в паху и подгибало колени.

* * *

Никита стянул с неё трусики. Медленно, издевательски-медленно, смакуя каждый сантиметр, до колен, до щиколоток, и Аня послушно переступила, освобождая одну ногу, другую, оставаясь в одних туфлях. Никита не бросил трусики в кресло, как всё остальное, — покрутил в пальцах, поднёс к лицу, демонстративно понюхал, ухмыляясь, и только тогда швырнул.

— Тёпленькие уже, — сообщил он в пространство. — И не сухие. Она нас всех тут дурит своим личиком, а сама-то давно готова.

Теперь на ней остались только туфли. Она так и стояла, согнувшись, опираясь ладонями на стул, спиной к креслам — и к застеклённой двери, за которой стоял её муж. Голая, наклонённая, с разведёнными ногами, при ярком свете, посреди чужой комнаты.

Егор видел её всю. Развёрнутую, беззащитную, выставленную напоказ до последнего. Он видел то, что было её и только его, что за десять лет не видел никто, кроме него, — а теперь на это, наклонив головы, деловито и с удовольствием смотрели трое чужих мужчин и одна женщина с планшетом, обсуждая вслух.

— Ноги шире поставьте, — сказал Руслан. — Ещё. И прогнитесь в пояснице, попу выше. Нам же видно должно быть, что осматриваем.

Аня расставила ноги шире. Прогнулась, подняла бёдра, открываясь ещё больше. Из груди её вырвался не то вздох, не то всхлип — тихий, задавленный, проглоченный.

Старик первым протянул руку. Провёл раскрытой ладонью по внутренней стороне её бедра, снизу от колена вверх, не спеша, с видом дегустатора, который не торопится, потому что впереди ещё много. Аня напряглась вся, каждой мышцей, — Егор видел, как свело её икры на каблуках, как побелели костяшки на спинке стула, как дрожь прошла по ляжкам, — но не сдвинулась, не свела ноги.

— О-о, — протянул Борис Семёнович с искренним удовольствием знатока, дойдя ладонью до цели. — Марго. А тут у нас, кажется, не всё так спокойно, как лицо изображает. Совсем не так спокойно. — Он отнял руку, посмотрел на свои пальцы на просвет, показал их Руслану, потом Никите. Даже из своего угла Егор понял, что́ они там разглядывают, как блестят на свету пальцы старика, и у него потемнело в глазах, кровь ударила в лицо. — Мокрая, голубушка. Течёт. Вон как реагирует на стариковскую-то руку, а сама глазки в стенку упёрла и губки поджала. Скромница.

— Врёт лицо, а тело своё берёт, — хохотнул Никита, наклоняясь, чтобы тоже посмотреть. — Обожаю таких. Строит недотрогу, целочку из себя, а щёлка уже блестит. Ну-ка. — Он сунул руку между её ног, грубее старика, без нежностей, провёл пальцами по влажным складкам туда-сюда, растёр. — И правда льётся. Гля, аж по пальцам.

— Никита, руки грубые, аккуратнее, товар не порти, — механически осадила Маргарита, делая пометку стилусом. — Так. Пишу: реакция на прикосновение — положительная, ярко выраженная, естественная смазка обильная. Это, Анна, между прочим, комплимент вам и большой плюс в анкету, не всякая так может. Не зажимайтесь, вы всё делаете правильно, лучше многих. Это нормальная физиология, мы её и оцениваем, специально для этого и раздевали. Тут нечего стесняться, наоборот.

Именно от этих слов — «нечего стесняться», сказанных гладко и по-доброму, и от этого «большой плюс в анкету» — Аня и заплакала. Тихо, без всхлипов, почти беззвучно, просто из-под зажмуренных век покатилось по вискам, по переносице, закапало с кончика носа на паркет. Она не плакала о том, что ей больно. Ей не было больно, никто не сделал ей больно. Она плакала оттого, что было мокро между ног, что чужие пальцы это нащупали и показали друг другу, что тело её откликалось на чужие руки так, как не всегда откликалось на мужнины по будням, — и оттого, что она стояла в наклоне и это позволяла, и хуже всего было то, что где-то в самой глубине, под ужасом, под позором, ей это было не только противно.

Егор в темноте увидел эти слёзы, капающие с её лица на пол, — и чуть не задохнулся, папка хрустнула в его сжатых руках. Он рванулся было к двери — и застыл с поднятой рукой, с раскрытой ладонью в сантиметре от стекла. Если он войдёт сейчас, он не спасёт её. Он её добьёт. Он увидит её лицо в тот миг, когда она поймёт, что муж всё видел, — и это лицо он будет помнить до смерти, и она этого мига не переживёт. Он опустил руку. Он остался. И тем, что остался, что снова не вышел, он словно и сам, в третий раз, тихо сказал этому «да».

* * *

Дальше они уже не спрашивали. Уговор был заключён, слово сказано трижды, тест шёл своим ходом, и теперь трое мужчин просто пользовались правом, которое им дали, — смотреть и трогать, сколько влезет.

Руслан велел ей выпрямиться и повернуться лицом. Аня повернулась, распрямилась, стояла перед ними голая, руки по швам, мокрое лицо, размазанная тушь, и всё равно пыталась держать спину и подбородок, как учили пять минут назад, — и эта попытка держать осанку, когда всё остальное уже сдано, была самое пронзительное, что Егор видел. Руслан обошёл её кругом, положил ладонь ей на поясницу, провёл по животу, вниз, коротко, по-хозяйски, накрыл всей пятернёй лобок, чуть сжал, отпустил, будто ставя печать «принято».

— По мне — берём, — сказал он буднично, отходя. — Всё при ней, реакции живые, держится в рамках, не истерит. Марго, оформляй. Но давайте догоним тест до конца, как положено. Реакцию под нагрузкой посмотреть. Борис Семёныч, вы у нас по этой части мастер, вам и карты.

Старик крякнул довольно, потёр ладони. Никита ухватил Аню за плечи, развернул, придавил спиной к своей груди, обхватил поперёк, зажав ей руки, чтоб не дёргалась, — и, дыша ей в ухо, кивнул старику: давай, мол, я держу. Аня оказалась зажата: сзади Никита, спереди подступающий старик, а сбоку, в кресле, спокойно закинув ногу на ногу, наблюдал Руслан, и Маргарита с планшетом. Кольцо сомкнулось.

— Не бойся, деточка, — приговаривал Борис Семёнович, опускаясь перед ней на корточки с кряхтением, тяжело дыша. — Больно не будет. Наоборот. Ты только не держи в себе, отпусти. Мы ж по-хорошему.

И старик, сопя, привычной рукой стал ласкать её между ног — уже не проверяя, а именно лаская, умело, с точностью человека, который делал это тысячу раз и знает в этом деле всё: не тыкаясь внутрь, как обещали, а находя снаружи то место, от которого её каждый раз простреливало и она вздрагивала всем телом, и тер его — медленно, кругами, то сильнее, то отпуская, играя.

— Вот тут, — комментировал он с удовольствием, будто читал студентам лекцию. — Тут у неё вся правда спрятана, Марго. Лицо пусть что хочет изображает, оно врать обучено. А эта штучка не соврёт, эту не обманешь. Слышишь, как задышала? Пошло дело.

Аня замотала головой, насколько позволяла хватка Никиты, откинувшего ей голову назад к себе на плечо.

— Не надо, — выговорила она сквозь зубы, впервые за всё время попросив по-настоящему, не соглашаясь, а моля. — Пожалуйста. Только не это. Не так. Я и так согласна на всё, только не доводите, я не хочу при вас...

— «Не хочу при вас» — это как? — ласково спросил старик, не переставая тереть, наращивая. — Не хочешь при нас кончить? Так это же самое и есть, что мы проверяем, деточка. Гость доволен, когда девочка не притворяется, когда по-настоящему течёт и кончает у него в руках. А ты не притворяешься. Ты у нас настоящая, честная. За это и берём, за это и деньги платят.

— Держись, зайка, держись, — шептал сзади Никита, крепче обхватывая её, чувствуя, как она начинает дрожать в его руках. — Или не держись. Мне так даже интереснее.

Она стиснула зубы. Всё её тело было натянутая струна, каждая жила: бёдра ходили ходуном, живот втягивался и опадал, пальцы зажатых рук скребли по рубашке Никиты, ноги на каблуках подгибались. Она изо всех сил держала — держала лицо, держала это последнее, единственное, что у неё осталось в этой комнате, где всё остальное уже отняли и записали в анкету, — и не могла удержать тело. Оно уходило от неё, оно её не слушало. Оно жило само.

— Смотри-ка, как старается, — с искренним интересом сказал Никита сверху, глядя в её запрокинутое, перекошенное лицо, на закушенную губу. — Не хочет при нас, гордая. Из принципа терпит. Марго, спорим, всё равно кончит? Ставлю ужин.

— Не спорь, проиграешь, — обронила Маргарита, не отрываясь от планшета. — Конечно, кончит. Она уже там, дальше некуда, только держится из упрямства. Ей просто перед нами неловко. — И, отложив планшет, подойдя ближе, склонившись к самому Аниному лицу, почти нежно, по-женски, как подруга: — Не держи, Анна. Тебе же хочется, я вижу, я же женщина. Отпусти, тут все свои. Тебя ровно за этим и берут на работу, милая. Это и есть твоя новая профессия. Ну.

* * *

Егор в темноте смотрел, как его жена сдаётся.

Он видел, как она перестала мотать головой. Как перестала повторять «не надо». Как её тело, которое он знал наизусть, за которым он ухаживал десять лет, начало жить своей отдельной, чужой, страшной и невыносимо притягательной жизнью — подаваться бёдрами вперёд, навстречу пальцам старика, сначала чуть-чуть, воровато, крадучись, будто она сама себя за это ловила и одёргивала, а потом всё откровеннее. Как она перестала отворачивать лицо, перестала прятать его — и вместо этого зажмурилась и уткнулась затылком в плечо Никиты, в чужого, наглого мальчишку, ища, обо что опереться в последнюю секунду, и нашла не того. И этот жест, отданный чужому, был Егору хуже всякого чужого пальца.

И она кончила.

Не как в кино. Не выгнулась красивой дугой, не закричала, не застонала на весь дом «ещё». Наоборот — сжалась вся, скукожилась, замерла, задержала дыхание, лицо перекосило, будто от боли, из горла вырвался короткий, задушенный, почти жалобный, детский какой-то звук — и по бёдрам, по животу прошла крупная волна дрожи, раз, другой, третий, колени подломились совсем, и если бы не руки Никиты поперёк её тела, она бы сползла на пол к ногам старика. Она кончила молча, стиснув зубы до скрипа, с мокрым от слёз лицом, от чужих пальцев, при четверых чужих людях, зажатая между двумя мужчинами, — и это было самое беспомощное, самое голое, самое унизительное, что Егор видел в своей жизни, и самое возбуждающее, и он ненавидел себя за второе всей душой.

И в ту же секунду, стыдясь себя до тошноты, до желчи в горле, он кончил тоже. Не касаясь себя, не расстёгиваясь. Просто оттого, что смотрел. Стоя в темноте, вжавшись в стену, прижав одной рукой ко рту ладонь, а другой стиснув чужой диплом своей жены, он почувствовал, как его дёрнуло, как выгнуло, как горячо и позорно стало в брюках, и зажмурился, и вжался лбом в дверной косяк, и его затрясло вместе с ней, в один с ней миг, — от отвращения, от жалости, от вины, от бессилия и от этого тяжёлого, глухого, ни на что не похожего наслаждения, которое накрыло его ровно тогда, когда накрыло её, будто их всё ещё что-то связывало через эту дверь, через это стекло, помимо их воли.

За стеклом старик, кряхтя, отнял руку, с усилием поднялся с корточек, держась за подлокотник кресла, посмотрел на блестящие пальцы, вытер их неторопливо об извлечённый из кармана носовой платок.

— Ну вот, — сказал он благодушно, отдуваясь, вытирая заодно лоб. — А ты боялась, деточка. Ничего страшного, правда? Всё она умеет, всё при ней. Природа. С такой в зале горя знать не будем.

Никита разжал руки, и Аня, отпущенная, качнулась, поймала равновесие, обхватила себя руками, отступила на шаг, ещё на шаг, пока не упёрлась спиной в стену, и так и стояла, вжавшись в стену, голая, дрожащая, глядя в пол.

— Годится, — подытожил Руслан, вставая из кресла, забирая с подлокотника телефон, мельком глянув на экран — не пришло ли что по работе. — По мне — берём, я сразу сказал. Реакции живые, держится в рамках приличия, из принципа терпит — значит, гордость есть, а гордых гости уважают, их ломать интереснее. За деньги пойдёт на что нужно, это тоже видно. Марго, оформляй в штат, ставку по верхней планке, испытательный месяц. Всё, я побежал, у меня созвон.

— Отличный кандидат, — согласилась Маргарита, дописывая что-то в планшете, ставя, кажется, галочку. Тон был будничный, деловой, усталый даже, как в конце любого затянувшегося совещания, которое хорошо кончилось. — Анна, поздравляю, вы прошли. Одевайтесь, не спешите, приведите себя в порядок, вон там дальше есть уборная и зеркало. Я подготовлю бумаги, на неделе созвонимся, обсудим график и детали. Вы большая молодец. Правда. Не каждая доходит до конца, многие в дверях разворачиваются.

Мужчины потянулись к выходу, буднично переговариваясь о чём-то своём — о четырёх часах, о каких-то гостях, о заказе, о ресторане. Никита напоследок ещё раз оглядел прижавшуюся к стене Аню, всё ещё не находящую сил ни одеться, ни поднять глаза, и бросил через плечо, уже в дверях, застёгивая пуговицу на рубашке:

— На неделе увидимся, зайка. Свыкайся потихоньку. Дальше проще пойдёт, обещаю.

И они ушли, все трое, и Маргарита за ними, унося планшет с Аниной анкетой, в которой теперь стояла галочка. Дверь в дальнем конце комнаты закрылась.

* * *

Аня осталась одна в пустой светлой комнате.

Она отлепилась от стены — медленно, будто разучилась ходить, — и несколько секунд стояла голая посреди чужой гостиной, не понимая, кажется, где она, что это за место и что сейчас с ней было. Смотрела на кресла, на ковёр, на свою папку резюме, отодвинутую носком туфли под стул. Потом её словно толкнуло, будто включили звук. Она заметалась, торопливо собирая с пола и с кресел свои вещи: трусики — подобрала, скомкала, сунула прямо в сумочку, не надевая; юбку, блузку, бюстгальтер. Одевалась быстро, неловко, путаясь в застёжках, отвернувшись к окну, будто кто-то ещё мог видеть, будто прикрываясь от пустой комнаты. Застегнула блузку не на ту пуговицу, чертыхнулась шёпотом, перестегнула. Подобрала с пола свою пластиковую папку с дипломом-который-не-понадобился, прижала к груди обеими руками. Достала из сумочки зеркальце, глянула в него, тихо ахнула от того, что увидела, — потёкшая тушь, красные пятна, зарёванные глаза, — и стала торопливо приводить себя в порядок: промакивать под глазами салфеткой, поправлять сбившийся узел волос, тереть щёки. Руки не слушались, дрожали.

Егор в тёмной комнатке смотрел на это через щель, и ему хотелось выть в голос, кусать себя за руку, биться головой о полки.

Он тихо, задом, отступил от застеклённой двери в глубину комнатки, опустился в кожаное кресло, положил на колени папку с её дипломом — так и не отданную, забытую, ненужную ни ей, ни им. У него дрожали руки, не хуже, чем у неё за стеной. Брюки были испачканы, липли, и он, как мог, запахнул полу мокрой куртки, пряча. Он сидел в темноте и слушал, как в соседней комнате всхлипывает, сморкается и приводит себя в порядок его жена — чтобы через минуту выйти к нему в холл с ровным, спокойным лицом и сказать, что всё прошло хорошо.

Через несколько минут в дверном проёме коридора неслышно возник тот самый молодой человек в жилетке. Посмотрел на Егора — а на его лицо, наверное, было страшно смотреть, — и что-то понял. Или не понял, или ему было всё равно, он тут, наверное, и не такое видел. Лицо его осталось прежним, вышколенно-непроницаемым.

— Ваша супруга скоро освободится, — сказал он тихо, ровно. — Собеседование прошло успешно, её приняли, поздравляю. Документы желаете передать? Я отнесу.

Егор посмотрел на папку в своих руках. Диплом. Трудовая. Грамоты какие-то, характеристики. Всё, чем Аня хотела доказать этим людям, что она достойна работы, что она специалист, что её стоит взять. Всё, что здесь не понадобилось ни на одну секунду, что даже не открыли.

— Нет, — сказал он хрипло, чужим голосом. — Не надо. Я в машине подожду. Не говорите ей, что я приезжал. Не хочу отвлекать.

— Как скажете, — кивнул человек в жилетке, и в глазах у него что-то мелькнуло — понимание, может быть, или тень его. — Не скажу. Всего доброго.

Егор встал и пошёл к выходу — не оглядываясь на застеклённую дверь, мимо книжных полок, через холл, мимо зеркал в тёмных рамах, в которых мелькнул он сам, серый, постаревший на десять лет за полчаса, — на улицу, под дождь. Дошёл до машины, сел за руль, положил папку на заднее сиденье, туда, где она лежала утром, где всё начиналось. И только тогда, сжав руль обеими руками, уронил на них лоб.

Дождь барабанил по крыше, ровно, бесконечно. Он не плакал. Он просто сидел так, лбом на руках, пока не увидел краем глаза в боковом зеркале, как открывается дверь особняка и Аня, раскрыв над головой сумочку от дождя, бежит через двор к машине — с ровной спиной, с подобранным, спокойным лицом, с папкой резюме под мышкой.

Он успел выпрямиться, вытереть лицо ладонью и сделать вид, что копается в телефоне.

* * *

Она села рядом, встряхнула мокрыми волосами, захлопнула дверь, отсекая шум дождя. От неё пахло дождём и чужим — незнакомым мужским парфюмом, табаком, чем-то ещё, кожей чужих рук. Она пристегнулась, глядя прямо перед собой, на струи по лобовому стеклу.

— Ну как? — спросил Егор. Голос вышел почти нормальный. Он сам удивился, как ровно он прозвучал.

— Взяли, — сказала Аня. И улыбнулась — быстрой, ненастоящей, натянутой улыбкой, которая тут же погасла, не дойдя до глаз. — Обещали на неделе оформить. По верхней ставке.

— О. Здорово. — Он завёл двигатель, чтобы не смотреть на неё. — А чего так долго-то? Ты почти два часа там.

— Да... — Она махнула рукой, отвернулась к своему окну. — Народу много. Учредители какие-то, партнёры, всё руководство собралось. Долго знакомились, расспрашивали, что да как. Строгие они. Дотошные. — Пауза. Она потёрла запястье, будто оно затекло. — Место странное. Клуб этот. Не знаю ещё, соглашаться ли, если честно. Подумать надо.

Егор выехал за ворота, в переулок, влился в мокрый, медленный поток машин. Он смотрел на дорогу, на красные хвосты фар впереди, и чувствовал спиной, всем правым боком её присутствие — жену, которую он знал десять лет и которую полчаса назад увидел так, как не видел никогда, как не должен был видеть никто, кроме тех четверых. Он молчал.

Он мог бы сказать сейчас всё. Одну фразу. «Я был там, за дверью. Я всё видел и слышал. Я слышал, как ты три раза сказала «да». Я видел, как ты кончила от чужого старика, зажатая мальчишкой, при всех». Одна фраза — и всё, что было между ними десять лет, рухнуло бы в одну секунду, и они бы либо развелись к вечеру, либо... он не знал, что «либо». Не было слов у этого «либо». Он молчал.

Потому что если бы он сказал первое, ему пришлось бы сказать и второе. А второе он не мог. Что он смотрел до конца, не отрываясь. Что он мог выйти трижды — и трижды не вышел. Что он стоял и запоминал каждую родинку под чужими руками. Что он кончил в темноте, глядя, как это делают с его женой, кончил вместе с ней, в один миг. Вот этого второго он не смог бы вынести — не её взгляда даже, а того, что она узнала бы про него самого, про то, каким он оказался, когда никто не смотрел. Лучше носить это одному.

Так что он вёл машину и молчал, и с каждым перекрёстком, с каждым светофором секрет оседал в нём глубже, тяжелел, врастал, становился частью его — как осколок, который врачи на снимке видят, но решают не трогать, чтоб, вынимая, не задеть чего-нибудь ещё важнее, что рядом.

— Странное так странное, — сказал он наконец, глядя на дорогу. — Деньги-то хорошие. Ты подумай, не спеши.

— Подумаю, — сказала Аня и снова отвернулась к окну.

Остаток дороги они молчали, и дворники ходили туда-сюда, туда-сюда, и оба смотрели вперёд.

* * *

Ночью он взял её жадно, зло, не так, как обычно, — не как за десять лет привык, размеренно и по-доброму. Перевернул на живот, вжал лицом в подушку, вошёл сзади, держа за бёдра, за те самые бёдра, и делал это дольше и грубее, чем когда-либо, и всё видел перед закрытыми глазами — светлую комнату, наклонённую над стулом спину, чужие руки на этой спине, блестящие на свету пальцы старика. Аня охнула от неожиданности, обернулась было через плечо с испугом и вопросом в глазах — «что с тобой?» — но он не дал ей обернуться, надавил ладонью между лопаток, и тогда она уткнулась лицом в подушку и, помолчав, подалась ему навстречу, и он услышал, как она задышала часто, рвано, как тогда, за стеклом, тем самым дыханием, — и это его почти прикончило, и он кончил в неё, стиснув зубы, чтоб не сказать вслух того, что рвалось.

— Что это с тобой сегодня, — прошептала она потом в темноте, лёжа у него на плече, тихая, разомлевшая, размягшая, притихшая, чужая и родная одновременно. — Как с цепи сорвался.

— Соскучился, — сказал он в потолок. — Пока ты там два часа была, я тут извёлся.

Она тихонько засмеялась, поверила, прижалась теснее, поцеловала в плечо и скоро уснула. А он лежал без сна, глядя в темноту, слушал её дыхание — ровное теперь, спокойное, домашнее — и думал о том, что теперь всегда, каждый день, будет знать о ней то, чего она про него не знает: что он знает. И что этот груз он будет носить один, до конца, и никогда его не поставит.

Прошла неделя. Он ждал этой недели и боялся её, каждый вечер приходя с работы, вглядывался в лицо жены — звонили или нет, решила или нет. И всю эту неделю ловил в ней мелочи, которых раньше не заметил бы, а теперь читал, как открытую книгу, потому что знал разгадку. Как она вздрагивала и слишком быстро сбрасывала звонок, если номер был незнакомый. Как в среду отмывала себя в душе дольше обычного, до скрипа, будто что-то не смывалось. Как перед сном, думая, что он спит, долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и дыхание у неё было не сонное. Как однажды, разбирая сумочку, вытащила скомканные бежевые трусики — те самые, — торопливо сунула их в стирку отдельно, украдкой оглянувшись на него, не видит ли. Он видел. Он всё теперь видел. И молчал, и от этого молчания в нём копилось что-то, чему он боялся давать волю даже наедине с собой. В пятницу вечером она сидела на кухне с телефоном в руках, и Егор, войдя, сразу увидел по её лицу, по тому, как она держала трубку, что звонили именно оттуда. Она положила телефон на стол экраном вниз — точь-в-точь как тот, Руслан, клал свой на подлокотник, — помолчала, глядя в тёмное окно, где отражалась кухня.

— Зовут, — сказала она наконец, не оборачиваясь к нему. — Окончательно. Оформляют с понедельника. Оклад подтвердили, даже чуть больше, чем сначала называли, надбавку какую-то. — Она замолчала надолго. Потом добавила совсем тихо, будто не ему, а себе, в окно: — Работа-то... ну ты понимаешь. Не совсем обычная. Там надо... с людьми уметь. Свободно держаться. Не всё так просто, как я тебе сказала тогда, в машине. Я не всё сказала.

— Я понял, — сказал Егор. И тут же испугался, что сказал слишком много, что «понял» прозвучало не так. Но она не заметила.

Она наконец повернулась к нему от окна, и в глазах у неё было то самое, что он видел через щель в двери, — колебание, взвешивание, весы, на которых с одной стороны деньги, машина, долги, а с другой то, чему он теперь один в целом мире знал настоящую цену, потому что видел собственными глазами.

— Как думаешь? — спросила она, глядя ему в лицо, ища опоры, как искала тогда, не найдя, у чужого плеча. — Соглашаться? Ты только честно скажи. Как скажешь, так и сделаю. Правда.

Егор смотрел на жену через кухню — на женщину, которую он час просмотрел сквозь щель в застеклённой двери и о которой за этот час узнал больше, чем за десять лет брака, всё её тело, все её реакции, все её слёзы и всю её сдачу. У него пересохло во рту, сердце пошло тяжело, вразнобой. Он знал, что должен сказать «нет». Любой нормальный человек, любой муж на его месте сказал бы «нет, ни за что, забудь, отдам последнее, но чтоб ноги твоей там не было». Так было бы правильно. Так поступил бы он, Егор, ещё неделю назад, до того дома, до той двери.

Он открыл рот. Внутри у него всё горело — тяжело, глухо, стыдно и сладко разом, — тем самым, что накрыло его в темноте, и он ничего не мог с собой поделать, ровно как не мог тогда за дверью, когда трижды не вышел.

— Соглашайся, — сказал он.

И отвернулся к плите, к чайнику, зачем-то щёлкнул зажигалкой конфорки, чтобы она не увидела его лица и того, что на нём было.

За окном опять начинался дождь.