Она просыпалась от холода. Всегда. Даже летом, когда за окном +30, ее пятки были ледяными, и она инстинктивно тянулась ногой вправо, чтобы прижаться к его голени.

В первую неделю после его ухода она просыпалась от того, что ее нога натыкалась на пустую, смятую простыню, и от этого захватывало дух так, будто она ныряла в прорубь.

Его звали Филипп. Он был единственной в мире ценностью, которую она не могла выбросить на помойку.

Сегодня она красила губы перед выходом. Темно-вишневая помада, та, от которой у него всегда темнели зрачки. Она провела линию, глядя в зеркало, и вдруг поняла, что красит рот не для выхода в люди, а для того, чтобы стереть это, когда вернется. Чтобы остался след на бумажной салфетке. Чтобы было что выбросить.

Она стояла голой перед зеркалом, разглядывая впадину между ключицами. Раньше он целовал ее туда, когда она закидывала голову на подушку. Он говорил, что этот изгиб похож на чашу, и он хочет выпить ее до дна. Сейчас эта чаша была пуста. В ней плескалась только синеватая тень от лампы.

Она ненавидела тишину в квартире. Но она была ей нужна, чтобы слышать, как хрустят кости внутри нее, когда она делает глубокий вдох.

Их история началась с запаха машинного масла и солнца. Он работал автомехаником, хотя от него веяло скорее интеллигентным беспорядком. Он пришел к ней в библиотеку, где она подрабатывала, с испачканными графитом руками. Попросил книгу по квантовой физике. Она засмеялась: «Ты шутишь?» Он сказал: «Нет, я просто хочу понять, почему, когда ты проходишь мимо, у меня перестает работать мозг».

Тогда он взял ее за запястье. Просто большим пальцем провел по внутренней стороне руки, от изгиба до локтя. Это была самая эротичная вещь, которую она когда-либо чувствовала. Никакого секса. Просто прикосновение к месту, где бьется вена.

В первый раз было неловко, мокро и смешно. В его мастерской, на старом диване, пропахшем бензином. Она сидела у него на коленях, глядя, как он стаскивает с себя промасленную футболку. Он был весь в татуировках — плохих, дешевых, набитых в юности, но она пересчитывала их губами, пока он тяжело дышал ей в шею.

— Сними все, — сказал он охрипшим голосом, — Я хочу видеть каждую клетку.

Она разделась. Он не стал набрасываться. Он просто смотрел. Его взгляд скользил по ее ребрам, по животу, задерживался там, где темнело между бедер. Этот взгляд был откровеннее любого прикосновения.

Она взяла его за руку и прошептала грязно, прямо в ухо, так, как могла она только тогда, когда теряла голову: «Я хочу чувствовать тебя внутри. Медленно. Чтобы каждый сантиметр оставил след».

Он вошел в нее под гул проезжающих машин. Движения были тягучие, как патока. Он смотрел ей в глаза и говорил то, от чего она краснела до корней волос: как она сжимает его, как тесно, как горячо. Это было омерзительно красиво — слышать грубые слова из его уст, когда он двигался в ней так нежно, боясь раздавить.

После они лежали, и ее нога была перекинута через его бедро. В мастерской пахло металлом и ее потом. Она чувствовала себя сделанной из него.

Она часто оставалась у него ночевать. Квартира была маленькой, с низким потолком. Любовь там была громкой, влажной, с поцелуями в шею, от которых она кусала подушку, чтобы соседи не слышали.

Она любила курить на балконе голой, прикрывая грудь сложенными на животе руками, когда он подходил сзади. Он обхватывал ее за талию, утыкался носом в макушку и говорил:

— Ты самая красивая девушка, которую я видел в этом городе.

Она отвечала:

— Я хочу, чтобы ты запомнил каждую родинку у меня на спине.

Он целовал их. Медленно, по одной. Считал. Дошел до двенадцатой, и она повернулась к нему, толкнула на кровать, оседлала. Ей нравилось брать инициативу. Она проводила рукой по его груди, ногтем царапала кожу и шептала:

— Скажи мне, что я твоя.

— Ты моя. Вся. До последнего вздоха, — хрипел он, сжимая ее бедра так, что оставались синяки.

Синяки уже прошли. Это было то, что ее убивало — тело умеет забывать боль, даже если мозг помнит каждую секунду.

Она вспомнила их последнюю ночь. Это было за два дня до того, как его сбила машина на пешеходном переходе. Он шел купить ей лимоны, потому что у нее заболело горло.

В ту ночь они занимались любовью в четыре утра. Ей казалось, что он пытается вжаться в нее, слиться с ней плотью. Она спросила: «Ты чего так крепко?». Он сказал: «Боюсь, что ты растворишься».

Его пальцы были у нее во рту, пока она кончала, и она слышала, как он выдыхает какое-то ругательство, низкое, грязное, полное обожания. А потом он уснул, уткнувшись лицом в ее живот, и его дыхание щекотало кожу.

Она не знала, что это был последний раз, когда она чувствовала его запах.

Прошло три месяца. Она перестала плакать по ночам, но привычка ставить две чашки осталась. Сегодня она налила чай в его кружку — большую, синюю, с отбитым краем. Она поднесла её к губам и сделала глоток. Чай был горьким. Она не любила горький чай, он любил. Она пила его залпом, обжигая горло, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты в животе.

Она зашла в ванную, включила воду. Сняла футболку, встала под горячие струи. Она медленно провела ладонью по шее, по груди, по животу, повторяя путь его рук. Она закрыла глаза и представила его пальцы. Она спустила руку между ног, прикусила губу. Она пыталась вызвать тот же пожар, но ее собственные пальцы казались бездушными — это была просто физиология. Ей не хватало тяжести его дыхания на затылке.

Она упала на колени в ванне, прижалась лбом к холодному кафелю, и прошептала в шум воды:

— Ты обещал, что выпьешь меня до дна, сволочь.

Это были грязные слова. Но они были адресованы в пустоту. Они утонули в стоке.

Она вытерлась его полотенцем. Оно уже не пахло им, только стиральным порошком. Она взяла его бритву и провела лезвием по своей гладкой ноге, просто чтобы услышать этот звук. Звук, который он издавал, когда брился по утрам, стоя перед зеркалом в одних трусах, и кривлялся, строя ей рожицы.

Она поняла, что никто больше не увидит ее голой. Не потому что она стеснялась, а потому что она была голой только для него. Теперь она была просто раздетой. Разница огромна.

Она вышла на балкон. Надела только его рубашку, которая висела на спинке стула. Она была ей велика, сползала с плеча. На улице был вечер, солнце садилось, окрашивая небо в бледно-желтый. Тот самый цвет лимона, за которым он так и не сходил.

Она взяла сигарету. Не зажгла. Просто держала в пальцах, как держал он. Она смотрела вниз, на пустую улицу, на то место, где его уже нет.

Текст, который она написала в итоге, лежал в ящике стола. Он начинался словами: «Я не хочу больше просыпаться в четыре утра, потому что в это время я всегда ищу твою руку на своем бедре. Я не хочу больше пить лимонад, потому что он кислый, а кислое — это когда тебя нет. Ты оставил меня здесь — голой, злой и живой. И это самое жестокое, что ты мог сделать. Я ненавижу тебя за то, что ты научил меня, как пахнет счастье, и забыл научить, как быть счастливой без этого запаха».

Она затянулась, наконец, горьким дымом. В груди болело. Она знала, что это пройдет. Но сейчас она позволяла себе утонуть в этом лимонном свете, в этой пустой квартире, в этом одиночестве, которое пахло его дешевым одеколоном.

Она закрыла глаза и прошептала в пустоту:

— Я не сниму эту рубашку. Никогда. Так что если ты где-то там, знай — у меня внутри все еще горит свет, который ты зажег. Но он греет только меня. И этого мало. Этого всегда будет мало.

Она осталась стоять на балконе, пока город не погас. Потом вернулась в комнату, легла на его половину кровати, уткнулась носом в подушку и заплакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли по переносице на вторую подушку, которую она по-прежнему клала рядом с собой, просто чтобы чувствовать его присутствие.

И ей казалось, что в темноте она слышит, как он выдыхает то самое грязное слово, которое говорил ей на ухо в ту последнюю ночь. Она улыбнулась в темноту.

— Идиот, — прошептала она. — Идиот, который научил меня кончать от одного взгляда. И ушел.