## Часть 1. Красная шапочка

Улица была узкой и влажной, словно после дождя, хотя я не помнил, чтобы дождь шёл. Мостовая блестела тусклым, мутноватым блеском - то ли булыжник, то ли просто утоптанная земля, покрывшаяся коркой чего-то, что отражало свет неуверенно и неохотно. По обеим сторонам теснились старые деревянные дома, приземистые, с потемневшими от времени бревенчатыми стенами. Над дверями висели фонари - тёплые, желтоватые, бросавшие на мостовую круги мягкого света. Из некоторых окон пробивалось красноватое свечение, неровное и чуть пульсирующее, как будто внутри горел не огонь, а что-то более живое и ленивое.

Я шёл и не понимал, куда иду. Не понимал, где оказался. Не понимал, как сюда попал. Но странное дело - всё это не вызывало у меня настоящего удивления. Дома, фонари, красные окна - всё казалось смутно знакомым, будто я давно уже знал, что такое бывает, просто никогда не видел воочию. Как место, которое снилось раньше, а теперь вдруг оказалось настоящим.

Я прошёл мимо одной из изб, и голос окликнул меня из полумрака дверного проёма.

— Эй, красавчик. Не хочешь зайти, пирожков отведать?

Я обернулся.

Она стояла, прислонившись к дверному косяку, - девушка в красной шапочке. Тёмно-каштановые волосы чуть ниже плеч, карие глаза с зеленоватым оттенком, светлая кожа, и веснушки - много веснушек, россыпью по носу и щекам, будто кто-то стряхнул на неё горсть песка через сито. Красная шапочка сидела на голове просто и небрежно, как кепка. Короткая красная накидка лежала на плечах. Под ней - светлая блузка с вырезом, который был не просто глубоким, а откровенно, вызывающе глубоким, и тёмно-красная юбка с разрезом, который начинался так высоко, что заканчивался, по всей видимости, только из вежливости.

В руке она держала плетёную корзинку. Полную румяных пирожков.

Она смотрела на меня с чуть приподнятой бровью и улыбкой, в которой двусмысленность была не намёком, а основным содержанием.

Я узнал её почти сразу.

Красная Шапочка. Настоящая Красная Шапочка, из сказки. Только не та, из детской книжки с картинками, а - вот эта. С вырезом и разрезом. С корзинкой пирожков и взглядом, который говорил, что пирожки здесь предлагаются исключительно ради приличия и что сама она прекрасно понимает, на что именно я соглашусь зайти.

Несколько секунд я пытался совместить. Детская сказка. Красные фонари. Ночная улица. Пирожки. Вырез. Всё это вертелось в голове, как детали кубика Рубика, которые не хотели складываться в одну картину, но при этом и не противоречили друг другу окончательно. Просто существовали рядом, и я никак не мог решить, чему удивляться.

— Ну? - она чуть наклонила голову. - Пирожки стынут. А я одна их не осилю, бабушка говорила, что пирожки нужно есть вдвоём, иначе тесто обидится.

— Бабушка? - переспросил я.

— Моя бабушка, - она кивнула с абсолютно серьёзным лицом. - Очень мудрая женщина. Много чего говорила про пирожки. И про то, что добрый молодец никогда не должен проходить мимо голодной девушки с корзинкой. Это, между прочим, старинное лесное правило.

— Лесное правило?

— У нас в лесу все так делают. - Она улыбнулась шире и чуть отлепилась от косяка, делая шаг мне навстречу. - Заходи. Я угощу. Пирожки - с капустой, с мясом, с ягодой. Какие предпочитаете, сильвупле?

Она произнесла последнее слово с мягким, ироничным акцентом, будто нарочно вставив иностранное словечко в сказочный текст, чтобы проверить, замечу ли я.

Я хотел было ответить, когда из полутёмного дверного проёма за её спиной появилась другая фигура.

Волк.

Он стоял на двух ногах и был огромным - значительно выше меня, в дверном проёме, в который едва не упирался макушкой. Густая серая шерсть покрывала его от головы до лап, вытянутая настоящая волчья морда с тёмным носом и янтарными глазами смотрела на меня спокойно и оценивающе. На нём была одежда - расстёгнутая светлая рубашка, тёмный узорчатый жилет, тёмные брюки. На жилете поблёскивала цепочка, а под ней - небольшой кулон. Одной лапой он опирался о дверной косяк, другую держал в кармане.

Он не выглядел как чудовище. Он выглядел как хозяин заведения. Самоуверенный, нагловатый, деловой и слегка угрожающий - в том особом смысле, в котором бывают угрожающими люди, которым не нужно никому ничего объяснять.

— Ты... Волк? - спросил я, потому что спросить было необходимо. - Тот самый?

Волк посмотрел на меня сверху вниз. Янтарные глаза сощурились - не злобно, а с тем выражением, с каким смотрят на человека, который задаёт вопрос, который задают все.

— «Тот самый», - повторил он. - Ты, наверное, ещё спросишь, почему я не съел бабушку.

— Ну...

— Бабушку я не съел. Бабушка уехала на юг. У неё артрит. Суставы на холоде крутит. - Он говорил ровно, буднично, будто отвечал на вопрос в сто первый раз. - А я тут.

Красная Шапочка обернулась к нему с улыбкой.

— Это мой менеджер, - сказала она.

— Сутенёр, - поправил Волк без малейшего смущения.

— Менеджер звучит лучше.

— Сутенёр точнее. - Он снова поправил жилет. - Десять монет. Вперёд.

Я посмотрел на Шапочку. Она посмотрела на меня и чуть пожала плечами - мол, что поделаешь, такие вот правила леса.

— Десять? - переспросил я.

— Десять, - подтвердил Волк. - И условия. Шапочку не снимать. Пирожки не трогать. Это реквизит.

— Реквизит?

— Реквизит, - повторил он с нажимом, будто объяснял что-то самоочевидное. - Образ. Бренд. Шапочка и корзинка - часть пакета. Без шапочки она просто девушка. С шапочкой - Красная Шапочка. Понимаешь разницу?

— Вроде да.

— Вот и хорошо. Десять монет. Вперёд. Наличными.

Шапочка наклонилась ко мне и тихо, но отчётливо произнесла:

— Не жадничай. Пирожки остывают. А я действительно очень, очень голодная.

Она сказала это так, что слово «голодная» приобрело значение, к которому капуста и мясо не имели никакого отношения.

Я полез за деньгами. Монеты нашлись в кармане - откуда, я не задумывался. Они были здесь, нужного достоинства, нужного количества. Я отсчитал десять и протянул Волку.

Он сгрёб их лапой, пересчитал одним движением, ссыпал в жилетный карман и кивнул Шапочке.

— Приятного вечера, - сказал он, и в его голосе не было ни тени иронии. Просто деловое напутствие.

И исчез обратно в темноте дверного проёма.

Красная Шапочка взяла меня за руку.

— Идём, - сказала она. - Пирожки. Бабушка. Лес. Всё как обещала.

Она потянула меня внутрь.

Избушка внутри оказалась именно такой, какой должна была быть избушка из сказки. Бревенчатые стены. Деревянный стол. Кровать с лоскутным одеялом. Занавески на окнах - простые, с вышитыми петухами. Печь в углу, тёплая, с догорающими углями. Корзины, горшки, домашняя утварь на полках. Пахло тестом, сухими травами и чем-то сладковатым.

Всё это было бы совершенно обычно, если бы не приглушённый свет - ровно тот красноватый, ленивый, что пробивался через окна снаружи - и если бы не поведение Шапочки.

Она поставила корзинку с пирожками на стол, сбросила накидку на спинку стула и повернулась ко мне.

— Ну, - сказала она, - вот мы и у бабушки.

— Бабушки нет, - заметил я.

— Бабушка на юге. Артрит. - Она расстегнула верхнюю пуговицу блузки. - Но домик её остался. И пирожки. И я. - Вторая пуговица. - Всё, как любит бабушка.

— Бабушка любит вот это?

— Бабушка любит, когда я счастлива, - сказала Шапочка с абсолютно серьёзным лицом. - А я счастлива, когда гость доволен. Это, если хочешь, вся философия. Бабушка её сформулировала. Очень мудрая женщина.

Она расстегнула третью пуговицу и улыбнулась. Вырез раскрылся ещё больше. Под блузкой не было ничего, кроме того, чего под блузкой не должно было быть, если бы это была обычная сказка.

Я перестал пытаться сопоставлять.

Она подошла ближе. Положила ладони мне на грудь, провела пальцами по воротнику, поправила его - заботливо и в то же время с тем профессиональным вниманием, с каким делают вещи, которые делали много раз.

— Ты напряжённый, - сказала она. - Как волк.

— Я не волк.

— Нет. Ты лучше. Волк - он деловой. А ты... - она провела пальцем вниз, по груди, по животу, - ты настоящий. Это редко.

Она прижалась ближе. Пахла пирожками - настоящими, горячими, с капустой - и чем-то ещё, тёплым и чуть сладковатым, что не имело отношения к выпечке.

— Лес большой, - прошептала она, - а путь к бабушке неблизкий. Может, отдохнём немного?

Она толкнула меня - мягко, но уверенно - к кровати. Я сел. Она встала между моих колен, положила руки мне на плечи и наклонилась так, что шапочка чуть съехала набок, и веснушки оказались в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Правило одно, - сказала она тихо. - Шапочка не снимается.

— Мне говорили.

— Хорошо. Значит, ты слушаешь. Мне это нравится.

Она поцеловала меня. Медленно, не торопясь, с тем же выражением, с каким предлагала пирожки - будто делала одолжение, но одолжение, которое нравилось ей самой. Её губы были тёплыми и мягкими, и были чуть сладкими на вкус - то ли от ягод, то ли от чего-то другого.

Я обнял её. Она не отстранилась - наоборот, подвинулась ближе, усаживаясь мне на колени. Юбка с разрезом скользнула вверх. Под ней, разумеется, тоже не было ничего, что предполагалось бы обычной сказкой.

— Пирожки, - прошептала она мне в губы, - нужно есть горячими. Остынут - уже не то.

Её руки двигались уверенно и не торопясь. Она расстегнула мне рубашку, провела ладонями по груди, по животу, ниже. Остановилась. Улыбнулась.

— О-о, - сказала она. - Гость с подарком.

— Это не подарок.

— В лесу всё, что приносят, - подарок. Бабушкино правило. - Она расстегнула мне ремень. - Бабушка вообще много правил придумала. Очень практичная женщина.

Она стянула с меня брюки. Потом - всё остальное. Потом опустилась на колени между моих ног, и я почувствовал её дыхание - горячее, близкое, - и потом её губы.

Это было... Я не сразу смог думать. Её рот был тёплым и влажным, и она знала, что делает - знала точно, уверенно, с тем спокойным профессионализмом, который отличает человека, который делал это много раз и который всё ещё получал от этого удовольствие. Не притворное, не наигранное - она действительно нравилось. Это чувствовалось в том, как она замедлялась, когда я напрягался, и ускорялась, когда я расслаблялся. В том, как она поглядывала на меня снизу - карие с зеленью глаза, веснушки, красная шапочка, и всё это - на коленях, с моим членом во рту, в бабушкиной избушке, на ночлежной улице сказочного городка.

Я закрыл глаза и положил руку ей на голову - не на шапочку, разумеется. Шапочку трогать было нельзя. На волосы. Тёмно-каштановые, мягкие, чуть вьющиеся на концах.

Она издала тихий звук - не стон, а скорее мурлыканье, - и продолжила.

И тогда с улицы донёсся шум.

Сначала - голоса. Мужские, грубые, возбуждённые. Потом - стук в дверь. Потом - удары, сильнее, настойчивее.

— Эй! - крикнул кто-то снаружи. - Откройте! Знаем, что ты там, Волк! Освободи девушку!

Красная Шапочка издала раздражённый звук, но не остановилась. Только замедлилась и покосилась на дверь.

— Чёрт, - пробормотала она, не убирая рта. Потом всё-таки убрала. - Гребаные поборники нравственности.

— Что это? - спросил я.

— Охотники, - она произнесла это слово с тем выражением, с каким говорят «коммунальщики» или «налоговая». - Опять. В третий раз за неделю.

Стук усилился. Голосов стало больше.

— Открывай! Освободи девушку! Волк, мы знаем, что ты там! Выходи с поднятыми лапами!

— С поднятыми лапами, - повторила Шапочка с отвращением. - Ты слышал? С поднятыми лапами. Как будто я пленница. Я не пленница. Я работаю.

Дверь распахнулась.

В комнату влетел Волк. Вся его прежняя важность, вся его деловая самоуверенность испарилась мгновенно. Шерсть на загривке стояла дыбом, янтарные глаза метались, он тяжело дышал.

— Охотники, - выдохнул он.

— Я вижу, - сказала Шапочка, поднимаясь с колен и приводя в порядок блузку. - Сколько их?

— Четверо. Может, пятеро. С ружьями.

— С ружьями? - Я подтянул к себе одежду. - Это серьёзно.

— Это не серьёзно, - отрезал Волк. - Это раздражает. Они каждый раз приходят. Каждый раз орут про «освободи девушку». Каждый раз я ухожу через заднюю дверь. Каждый раз возвращаюсь. И сейчас - ухожу.

Снаружи раздался треск - кто-то пытался выбить ставень.

— Волк! - крикнул голос. - Мы предупреждаем! Освободи девушку и выйди с поднятыми лапами!

— С поднятыми лапами, - прошипел Волк с яростью. - Я тебе подниму. Ты у меня...

— Не время, - Шапочка схватила его за рукав. - Уходим.

Я натягивал брюки и думал о деньгах.

— Волк, - сказал я. - Десять монет.

Он обернулся.

— Что - десять монет?

— Я заплатил десять монет. Вперёд. Мы даже не...

— Не успели, - закончил он. - Обидно. Но это твои проблемы.

— Мои проблемы? Ты взял деньги вперёд!

— Форс-мажор, - сказал Волк, уже направляясь к задней двери. - В правилах всё написано.

— Какие правила?! - Я наконец застегнул ремень. - Никаких правил мне не показывали! Никто мне ничего не давал!

— Не давали - значит, не просили, - Волк открыл заднюю дверь. - Это не моя проблема. Читай внимательнее в следующий раз.

— Читать - что?! Где?!

Но он уже исчез. Серая шерсть мелькнула в темноте за порогом, и всё.

Шапочка застёгивала последнюю пуговицу. Она двигалась быстро, но без суеты - привычно, как человек, который эвакуировался из чужой избы не в первый раз. Накидку она подхватила со стула, накинула на плечо. Корзинку с пирожками - с того самого стола, где она так и простояла нетронутой - схватила другой рукой.

Перед тем как уйти, она подошла ко мне. Близко. Положила ладонь мне на грудь, провела пальцем по воротнику - медленно, как в начале, - и улыбнулась. Не зазывающе, а почти ласково.

— Если снова окажешься здесь, - сказала она тихо, - скажи, что ты постоянный клиент. Получишь скидку.

— Скидку?

— Постоянного клиента, - повторила она. - Бабушкино правило. Бабушка верит в программу лояльности.

Она подмигнула мне, развернулась и исчезла через заднюю дверь - легко, быстро, с корзинкой в руке и красной шапочкой на голове, - и я остался один.

Снаружи охотники уже не стучали - они ломились. Ставень трещал, дверь скрипела, кто-то кричал: «Она там! Я вижу свет! Ломай!»

Я огляделся. Задняя дверь - единственный выход, который я знал - вела туда же, куда ушли Волк и Шапочка. Но туда же могли вести и охотники, если знали план избушки. Я не знал, знали ли. Я не знал ничего - ни где нахожусь, ни как сюда попал, ни что за охотники, ни что за правила, ни где мои десять монет.

Окно. Ставень трещал, но ещё держал. Я толкнул его - оно открылось внутрь, в сторону улицы, противоположной от той, где ломились охотники. Я перекинул ногу через подоконник, пролез, спрыгнул на мокрую мостовую.

Темнота. Фонари. Красноватый свет из окон. Узкая улица, уходящая в обе стороны.

Я пошёл. Быстро, не бегом - бегство привлекает внимание. Охотники за спиной продолжали кричать и ломиться в дверь, но их голоса быстро отдалялись, растворяясь в шуме ночного городка.

Я шёл и злился.

Деньги - потеряны. Десять монет, которые откуда-то были в кармане и которые теперь были в жилетном кармане серого антропоморфного волка, который уже, вероятно, был на другой стороне городка и пересчитывал их своими лапами.

Продолжение - сорвано. Красная Шапочка, её губы, её руки, её - всё это осталось где-то там, в избушке, на коленях, в двух минутах от того, что я уже почти чувствовал, и теперь это было так же далеко, как если бы ничего и не было.

Объяснений - по-прежнему никаких. Я не знал, где нахожусь. Не знал, как сюда попал. Не знал, как отсюда выбраться. Не знал, что будет дальше.

И вот что странно. Сам факт встречи с Красной Шапочкой, которая зазывала меня на пирожки из дверного проёма сказочной избушки, и с разговаривающим Волком в жилете и с кулоном, который был её сутенёром, и с охотниками, которые ломились в дверь с криками «освободи девушку», - всё это уже не казалось мне особенно странным. Я воспринимал это почти спокойно, как человек, который давно привык к тому, что мир устроен непонятно, но последовательно.

А вот то, что Волк отказался вернуть деньги, - это меня бесило. Это было несправедливо. Это было нагло. Это было, если вдуматься, куда более возмутительно, чем всё остальное, вместе взятое.

Я шёл по мокрой мостовой, мимо фонарей и красных окон, и думал не о сказке, не о Волке, не о Шапочке, не о том, где я и что со мной. Я думал о десяти монетах. И о том, что скидка постоянного клиента - это, конечно, приятно, но для начала нужно хотя бы найти этого волка.

## Часть 2. Спящая красавица

Десять монет. Десять. Я шёл по ночной дороге и думал именно о них, а не о Красной Шапочке, не о её веснушках и тёплых руках, не о том, как она расстёгивала мне ремень с профессиональной ловкостью. Нет. Десять монет, которые этот лохматый сутенёр сунул в жилетный карман и которые я теперь никогда не увижу. «Форс-мажор». Я повторил это слово вслух, и оно прозвучало ещё глупее, чем когда его произнёс Волк.

Дорога вилась между деревьями, и лес постепенно редел. Стволы расступались, между ними появлялись просветы, и в одном из таких просветов я увидел свет.

Замок возник внезапно - как возникают вещи во снах, когда ты идёшь по тёмному лесу и вдруг оказываешься перед чем-то огромным и освещённым. Он стоял на невысоком холме, окружённый остатками парка: тёмные кусты, каменная ограда, мощёная дорожка, ведущая к воротам. Высокие башенки с остроконечными крышами упирались в низкое небо. Старые каменные стены светились тёплым жёлтым светом из узких окон. Вдоль дорожки горели кованые фонари, и их отблески дрожали на мокрых камнях. Всё выглядело... правильно. Настоящий зачарованный замок. Именно такой, каким он должен быть.

Именно таким он и оказался - до определённого момента.

Я подошёл ближе, и над каменными воротами увидел вывеску. Большую, деревянную, с золочёными буквами по тёмному фону: «Спящая красавица». Вывеска висела на кованых кронштейнах и выглядела так, будто её заказали у хорошего мастера и повесили вчера. Буквы были ровные, с завитушками, и от них пахло свежей краской.

Рядом с воротами, прямо у входа, стояла небольшая деревянная будка с окошком. На окошке - табличка «Билеты». Будка была пристроена к каменной стене и выглядела примерно так же уместно, как ларёк с шаурмой у входа в Эрмитаж.

В будке сидел гном.

Низенький пожилой мужчина с длинной седой бородой, большим картофельным носом и хитрыми глазами из-под мохнатых бровей. На голове - красный остроконечный колпак, на теле - тёмная старомодная одежда с какими-то потёртыми пуговицами. Он сидел на высоком табурете, подперев голову рукой, и смотрел на меня с выражением абсолютного, многовекового равнодушия.

— А это ещё что? - спросил я, останавливаясь у окошка.

Гном выпрямился и посмотрел на меня снизу вверх.

— Аттракцион, - сказал он голосом, в котором не было ни малейшего следа энтузиазма. - «Спящая красавица». Популярный.

— Аттракцион, - повторил я.

— Да.

— Спящая красавица.

— Именно так.

— И в чём заключается аттракцион?

Гном вздохнул, как человек, повторяющий одно и то же в тысячный раз за вечер, и полез под табурет. Оттуда он извлёк деревянную табличку с нарисованными тарифами и повесил её на гвоздь, вбитый в стенку будки.

— Базовый билет, - он ткнул корявым пальцем в верхнюю строчку, - вход в спальню, один поцелуй. Расширенный - три поцелуя. Ну и VIP.

На «VIP» он сделал паузу. Наклонился ближе к окошку, и его хитрые глаза стали ещё хитрее. Он подмигнул.

— А VIP? - спросил я.

Он снова подмигнул. Дважды подряд.

— Молодой человек, - сказал он, - вы же взрослый. Зачем портить сюрприз?

Я посмотрел на цены. Базовый билет стоил недорого. Расширенный - чуть больше. VIP стоил значительно больше. Настолько, что я почувствовал лёгкий укол в том месте, где раньше лежали десять монет.

Я колебался. Честно - колебался. Но потом вспомнил, как Красная Шапочка встала с моих коленей, как хлопнула дверь, как крики охотников разнеслись по избушке, и как я вылезал через окно с чувством, которое точнее всего описывалось словом «обманут». После такого экономить казалось глупым. Я уже потерял деньги. Уже остался ни с чем. Если и этот аттракцион окажется обманом - по крайней мере, я потеряю не больше, чем уже потерял.

Я достал монеты и отсчитал нужную сумму.

Гном пересчитал их с проворностью, выдающей многолетнюю практику, ссыпал в деревянную коробку и протянул мне билет. Большой, заметный, с золотой надписью «VIP» и какими-то орнаментами по краям.

— Билет не потеряйте, - сказал он. - Принцесса проверяет.

Я сунул билет в карман и пошёл к воротам.

Внутри замок был тих. Я шёл по длинному коридору с каменным полом и толстыми коврами, которые глушили шаги. Стены были обиты тяжёлыми тёмными занавесями, между ними висели старинные картины в золочёных рамах - портреты каких-то бородатых мужчин и бледных женщин, все с одинаковым выражением вежливой скуки. Свечи горели в кованых канделябрах, прикреплённых к стенам, и их пламя почти не дрожало. Приглушённый золотистый свет лежал на всём ровным слоем, и от этого коридор казался не столько длинным, сколько замедленным.

Никого. Ни служанок, ни стражников, ни других посетителей. Только я, ковры и свечи.

В конце коридора была дверь. Тяжёлая, дубовая, с ручкой в виде переплетённых виноградных лоз. Я потянул за неё, и она открылась без скрипа.

Спальня была большая. Каменные стены, тяжёлые красные занавеси на окнах, высокий потолок с лепниной. В центре стояла кровать - огромная, с балдахином, задёрнутым полупрозрачной тканью, которая слабо мерцала в свете свечей. На кровати лежала Спящая красавица.

Она лежала на боку, среди шёлковых подушек, и выглядела... она выглядела именно так, как должна выглядеть Спящая красавица. Тонкое овальное лицо, мягкие правильные черты, светлая кожа с едва заметным розовым оттенком. Длинные волнистые золотисто-русые волосы рассыпались по подушке прядями, которые казались нарисованными. Полные мягкие губы были чуть приоткрыты. На ней - светлая ночная сорочка с открытыми плечами, тонкая, почти прозрачная в свете свечей, и от неё шло слабое ощущение прохлады и свежести, как от белья, которое долго лежало в лаванде.

Занавеси за окном слегка колышались. Ночь была тёмная и тихая.

Я стоял и смотрел на неё. Вспомнил слова гнома - «один поцелуй», «три поцелуя», «VIP, зачем портить сюрприз». Потом вспомнил, как Красная Шапочка уселась мне на колени и как всё закончилось криками и окном. Потом перестал вспоминать и подошёл к кровати.

Я потянул одеяло вниз. Оно скользнуло легко - шёлк по шёлку - и открыло ноги от середины бедра до щиколоток. Сорочка задралась во сне, и я увидел телесного цвета трусики, гладкие, плотно облегающие, тонкая резинка на бёдрах. Ноги были длинные, ровные, с мягкой линией икр и лёгким изгибом у колен. Кожа казалась ещё светлее, чем на лице, и в свете свечей на ней не было ни одной тени, кроме той, что ложилась от края сорочки.

Я почувствовал, как внизу живота стало горячо и тяжело. Я стоял над ней, и она спала, и от этого было ещё сильнее - от её неподвижности, от того, что она не знала, что я стою здесь и смотрю. Я наклонился ближе, и моя рука уже потянулась к краю сорочки, и я уже видел, как ткань лежит на её животе, как поднимается и опускается с каждым медленным вдохом

Она открыла глаза.

Не вздрогнула, не вскрикнула. Просто открыла - и всё. Серые, ясные, с длинными ресницами. Несколько секунд она сонно смотрела на меня, и в её взгляде не было ни страха, ни удивления. Потом она нахмурилась.

— Что за принцы пошли, - проворчала она, - уже даже поцеловать сначала не могут.

Голос был низкий, чуть хрипловатый от сна.

И тут же, без малейшей паузы, совершенно другим тоном - деловым, будничным, как у кассира в банке:

— Ты VIP оплатил?

Я моргнул. Потом полез в карман, достал билет и показал ей.

Красавица посмотрела на золотую надпись «VIP». Посмотрела на меня. И её лицо мгновенно переменилось - словно кто-то повернул выключатель. Нахмуренность исчезла, губы изогнулись в широкую улыбку, глаза потеплели.

— А-а, - сказала она, приподнимаясь на локте. - Ну тогда другое дело. Что же ты сразу не сказал?

Она откинула волосы с лица, и они упали на плечо, и сорочка соскользнула чуть ниже, открыв ключицу и начало груди. Она жестом поманила меня ближе.

— Иди сюда. Не стой в дверях, как доставщик пиццы.

Я подошёл. Она положила руку мне на шею - тёплую, мягкую, сонную - и притянула к себе. Потом свободной рукой потянула край сорочки вниз, и ткань скользнула с груди, и грудь открылась - небольшая, упругая, с бледно-розовыми сосками, которые слегка затвердели в прохладном воздухе спальни. Я смотрел, и жар внизу живота стал острым, почти болезненным.

— Ну? - сказала она с лёгкой сонной улыбкой. - Ты же не за этим пришёл?

Я наклонился и поцеловал её. Губы были мягкие, тёплые, чуть солоноватые - как будто она недавно плакала во сне. Она ответила на поцелуй медленно, лениво, как человек, который просыпается не сразу.

— Ммм, - сказала она, отстраняясь. - Сто лет спишь, а губы всё равно помнят.

Она откинулась на подушки и потянула меня за собой. Я лёг рядом, и её тело прижалось ко мне - тёплое, тонкое, под тонкой тканью сорочки. Она обняла меня одной рукой, а другой начала расстёгивать мою рубашку, и её пальцы двигались медленно, как будто она ещё не до конца проснулась.

— Ты знаешь, - сказала она, расстёгивая вторую пуговицу, - за триста лет у меня было примерно четыре тысячи принцев. И знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что принцы - это миф. - Она расстегнула третью пуговицу и положила ладонь мне на грудь. - А вот VIP - это реальность.

Я засмеялся, и она засмеялась тоже, и её смех вибрировал через её ладонь в мою грудь. Потом она перестала смеяться и посмотрела на меня снизу вверх, и в её глазах сонливость смешалась с чем-то другим.

— Разбуди меня как следует, - сказала она тихо. - Ладно?

Я наклонился и поцеловал её в шею. Она запрокинула голову и закрыла глаза. Моя рука скользнула по её плечу, по ключице, по краю сорочки, и дальше - к груди. Сосок был твёрдый и гладкий под пальцами, и от моего прикосновения она чуть вздохнула. Я поцеловал её грудь, и она положила руку мне на затылок, и её пальцы запутались в моих волосах.

Сорочка задралась выше. Моя рука скользнула по её бедру - гладкому, прохладному снаружи и тёплому внутри - и дальше, к краю трусиков. Она приподняла бёдра, и я потянул ткань вниз. Она помогла, лениво, одной ногой, и трусики скользнули по щиколоткам и упали на постель.

Я стянул с себя рубашку. Она смотрела на меня сонными глазами и улыбалась. Потом протянула руку и потянула за мой ремень.

— Ну давай, - сказала она, - показывай, что ты не из базового тарифа.

Я расстегнул ремень, стянул брюки. Её рука скользнула по моему животу вниз, и я почувствовал её тёплые пальцы, и от этого прикосновения всё остальное - замок, гном, десять монет, Красная Шапочка, охотники - исчезло. Осталась только она, тёплая и сонная, с распущенными волосами на подушке, с открытой грудью, с чуть приоткрытыми губами.

Я лёг на неё. Она обхватила меня ногами - лениво, мягко - и притянула к себе. Её кожа была гладкая и прохладная, а внутри - горячо. Я вошёл в неё, и она тихо выдохнула, и её выдох был длинным и медленным, как будто она наконец-то по-настоящему просыпалась.

Она двигалась подо мной медленно, ритмично, с сонной неторопливостью, и время от времени говорила что-то - тихо, почти шёпотом, в такт движениям.

— Знаешь... сколько лет... я спала...

— Сколько?

— Достаточно... чтобы... соскучиться...

Я ускорил темп. Она обхватила меня ногами крепче, и её пальцы впились мне в спину, и она начала дышать чаще, и её голос стал ниже и глуше.

— Вот так... вот так, принц... разбуди меня... как следует...

Я уже почти ничего не соображал. Всё было правильно. Наконец - правильно. Правильный замок, правильная девушка, правильный билет, и никаких охотников, и никаких волков, и -

Зазвенел колокольчик.

Тихий, механический, спокойный. Маленький медный колокольчик у двери, который я не заметил, когда входил. Он звенел ровно и буднично, как будильник, который знает своё дело.

Красавица замерла.

Я тоже замер.

Следом - из стены, из какой-то старомодной переговорной трубы, которую я тоже не заметил - раздался голос гнома. Спокойный, ровный, как у диспетчера на вокзале:

— Время VIP-сеанса окончено.

Я не двинулся. Я лежал на ней, внутри неё, и ждал, когда она скажет, что это шутка.

— Всё, время вышло, - сказала Красавица.

И начала поправлять сорочку.

Не быстро, не медленно - буднично. Как человек, который встаёт с дивана, потому что кончился перерыв на обед. Она натянула сорочку на плечо, поправила бретельку, убрала волосы с лица.

— Что? - сказал я. - Как - вышло?

— Вот так. Вышло.

— Я заплатил за VIP!

— VIP - это тариф, - сказала она, - а не вечность.

Я слез с неё. Моё тело ещё не поняло, что произошло, и протестовало каждой клеткой.

— Нельзя ли... - я запнулся, - доплатить? Прямо тебе?

Она покачала головой.

— Продление - через кассу. - Она натянула трусики - тем же ленивым движением, одной ногой, потом другой. - Правила аттракциона.

— Какие правила? Я не видел никаких правил!

— Они висят у входа, - сказала она, не поднимая глаз. - Маленькая такая табличка. На уровне колена.

Я не помнил никакой таблички. Я вообще не смотрел по сторонам, когда шёл по коридору. Я шёл к ней.

— Можно хотя бы остаться здесь, пока я куплю новый билет?

— Нет. - Она легла на бок, среди подушек, в ту же позу, в которой я её нашёл. - Следующий принц через пять минут.

И она закрыла глаза.

Это было поразительно. Мгновенно - не постепенно, не медленно, а именно что было открытое, тёплое, насмешливое лицо - и вот закрытые глаза, ровное дыхание, безмятежность. Как будто кто-то нажал кнопку. Рабочий режим. Спящая красавица. Всякое впечатление, что минуту назад она говорила со мной, двигалась подо мной, обхватывала меня ногами - исчезло. Передо мной лежала картина. Иллюстрация из детской книги. Спящая девушка в красивой сорочке.

Я стоял рядом, с брюками в руках, и смотрел на неё.

Она не открывала глаз.

— Дверь за собой закрой, - сказала она, не меняя позы, не открывая глаз, голосом настолько ровным, что он мог быть записан на плёнку.

Я оделся. Молча. Застегнул ремень, застегнул рубашку - не на те пуговицы, но мне было всё равно. Подошёл к двери. Обернулся. Она лежала в той же позе, с тем же выражением, с тем же ровным дыханием. Свечи горели. Занавеси колыхались. Всё было точно так же, как когда я вошёл.

Я вышел и закрыл дверь за собой.

Коридор показался длиннее, чем в первый раз. Ковры глушили шаги. Картины на стенах смотрели с тем же вежливым равнодушием. Я шёл и чувствовал, как с каждым шагом раздражение растёт - тупое, тяжёлое, знакомое. Опять. Снова. Та же история, другой декор.

У ворот, в билетной будке, горел тёплый свет. Гном сидел на своём табурете и, кажется, ни разу не пошевелился. Когда я проходил мимо, он повернул голову, посмотрел на моё лицо и понимающе улыбнулся.

— Продлевать будете? - спросил он.

Я остановился. Посмотрел на табличку с тарифами. Потом на гнома. Потом снова на табличку.

VIP стоил столько же, сколько в первый раз. У меня в кармане оставалось примерно столько, сколько нужно. Может, чуть меньше. Может, чуть больше. Я не стал считать.

— Нет, - сказал я.

Гном кивнул, как человек, который слышит этот ответ по сто раз за смену и каждый раз остаётся доволен.

Я пошёл дальше по ночной дороге.

## Часть 3. Золушка

Дорога от замка «Спящая красавица» вывела меня к городу. Или к тому, что в этом мире считалось городом - тесная кромка фахверковых крыш, тёплый свет в окнах, булыжная мостовая. Я шёл, засунув руки в карманы, и считал оставшиеся монеты. Их было немного. Ровно настолько немного, чтобы думать об этом раздражённо, но недостаточно мало, чтобы впадать в панику.

Улица привела к площади, площадь - к широким ступеням, ступени - к распахнутым дверям дворца.

Я остановился. Из дверей лился свет и приглушённая музыка. Внутри, насколько можно было судить от порога, шёл бал. Настоящий, без касс, без вывесок, без гнома в будке.

Я посмотрел вниз. На мне был костюм - чёрный, с белым жабо, хорошо подогнанный, явно не мой и явно не купленный. Откуда он взялся, я не знал. Раньше на мне была рубашка, та самая, которую расстёгивала Спящая красавица. Теперь - парадный костюм со шнуровкой на рукавах и ботинки с пряжками.

После гнома-кассира и принцессы с тарифной сеткой меня это уже почти не занимало. Костюм есть, бал есть, дверь открыта. Я вошёл.

Зал был огромен. Десятки свечей горели в хрустальных люстрах, подвешенных так высоко, что их свет ложился на мраморный пол мягкими кругами. Пары скользили по полу - женщины в платьях с открытыми плечами, мужчины в камзолах и чулках. Оркестр на галерее играл что-то медленное и вальсовое. За высокими окнами стояла глубокая ночь, и тьма за стеклом была такой плотной, что окна казались чёрными зеркалами, в которых отражался зал.

Я постоял у колонны, оглядываясь. Никто не обратил на меня внимания. Гости танцевали, разговаривали, пили из бокалов. Никто не проверял приглашения. Никто не спрашивал, кто я такой и откуда. Это было даже немного обидно.

И тут я увидел её.

Она стояла у дальней стены, чуть в стороне от танцующих, и смотрела в мою сторону. Не на зал - на меня. На меня конкретно.

На вид ей было лет двадцать пять. Тонкое лицо слегка сердцевидной формы, выраженные скулы, большие серо-голубые глаза. Светлая кожа с тёплым оттенком. Длинные светло-каштановые волосы, перехваченные где-то за ушами и падающие на плечи с золотистыми бликами - то ли от свечей, то ли от чего-то другого. Она была высокая, стройная, и стояла так, как стоят люди, которым не нужно напоминать себе о прямой спине.

На ней было светло-голубое бальное платье. Облегающий корсаж, открытые плечи, полупрозрачные короткие рукава и широкая многослойная юбка с разрезом, который при малейшем движении открывал ногу - длинную, гладкую, от которой я не мог отвести взгляд. На ногах сверкали хрустальные туфельки, ловя свет люстр и отбрасывая на мрамор мелкие блики.

Она не выглядела как девушка, случайно попавшая на бал. Она выглядела как человек, который точно знает, зачем здесь.

И она смотрела на меня. В её выражении появилось что-то - не улыбка, скорее тень улыбки, - словно она уже приняла какое-то решение и теперь просто ждала, когда я подойду ближе.

Я подошёл.

— Золушка? - спросил я, потому что спросить что-то было нужно, а ничего умнее в голову не пришло.

Она не ответила. Вместо этого бросила быстрый взгляд куда-то в сторону - на большие старинные часы, стоявшие у стены между двумя окнами. Стрелки показывали без двадцати двенадцать.

— Потом объясню, - сказала она. - Идём.

Она взяла меня за руку и потянула. Не предложила - потянула. Её пальцы были тёплыми и крепкими, и она шла быстро, почти бежала, ведя меня через зал между танцующими парами.

— Куда мы идём? - спросил я, уворачиваясь от локтя какого-то усатого дворянина.

— Нам сюда.

— Почему такая спешка?

Она снова посмотрела на часы. Другие часы - маленькие, на каминной полке у боковой двери. До полуночи было ещё меньше.

— У нас мало времени, - сказала она и потянула меня через дверь.

Мы прошли коридором - каменные стены, факелы в держателях, гобелены, - потом ещё одним, свернули, и Золушка толкнула тяжёлую дверь.

Спальня.

Музыка с бала была здесь едва слышна - далёкий, приглушённый стенами вальс. Большая кровать с балдахином, тяжёлые шторы на окнах, свечи в канделябрах, мягкий золотистый свет. Пол устилали ковры. Пахло чем-то цветочным и тёплым.

Золушка прикрыла дверь и на секунду прислонилась к ней спиной. Выдохнула. Только теперь она немного расслабилась - плечи опустились, напряжение в лице смягчилось.

Потом она подошла к кровати и села.

— Ну, - сказала она и подняла юбку.

Просто подняла, обеими руками, слой за слоем, до середины бедра. Белые трусики - простые, хлопковые, плотно облегающие. Ноги - длинные, гладкие, с тонкими щиколотками. Хрустальная туфелька на одной ноге блеснула в свете свечей.

Я стоял и смотрел. Это было, вероятно, глупо - стоять и смотреть, когда тебя пригласили в спальню, но после двух предыдущих эпизодов я уже привык к тому, что сказочные женщины двигались быстрее, чем я успевал сообразить.

— Ты всегда так быстро выбираешь принцев? - спросил я.

— Только когда до полуночи осталось двадцать минут, - ответила она и легла.

Она легла на спину, слегка приподнявшись на локте, и одной рукой отодвинула трусики в сторону. Ткань сдвинулась, и я увидел - тёмные волоски, мягкие и вьющиеся, розовая полоска между ними, чуть влажная. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде не было ни стеснения, ни деловитости Спящей красавицы. Было что-то другое - прямой, честный интерес. Желание. Настоящее, не купленное и не оплаченное.

Это было ново.

Я сел рядом. Наклонился. Она притянула меня за шнуровку на воротнике и поцеловала - быстро, жадно, с прикушенной нижней губой. Её рука скользнула мне на затылок, пальцы перебирали волосы. Я положил ладонь ей на бедро - тёплое, гладкое - и она чуть раздвинула ноги, впуская.

Потом она посмотрела на часы.

Маленькие часы на каминной полке. Без двенадцати.

Я решил, что это случайность. Наклонился к её шее, провёл губами по ключице. Она тихо выдохнула, запрокинув голову, и её пальцы сжались на моей спине. Я скользнул рукой ниже - по бедру, по краю трусиков, внутрь. Тёплая, влажная. Она тихо застонала, приподнимая бёдра.

И снова посмотрела на часы.

Без десяти.

— Ты можешь хотя бы пять минут не смотреть на часы? - спросил я.

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на меня так, словно я спросил, почему вода мокрая.

— Потому что я Золушка.

Я открыл рот. Закрыл. Конечно. Золушка. Полночь. Тыква. Всё вот это. Я даже не мог злиться - это было слишком абсурдно. Я лежал в дворцовой спальне с полуголой Золушкой, и единственное, что стояло между мной и нормальным завершением вечера, - это стрелки часов, неумолимо ползущие к двенадцати.

— Сколько ещё? - спросил я.

— Десять минут.

— Десять минут - это много.

— Для тебя - нет.

Я хотел обидеться, но она снова притянула меня к себе, и её губы были мягкими и тёплыми, и её рука уже расстёгивала что-то на моём костюме - пуговицу, шнуровку, я не разбирал. Я целовал её шею, ключицу, верхнюю часть груди над корсажем. Она расстегнула его сама - одним движением, как привыкшая - и её грудь была небольшой, упругой, с розовыми сосками, твердеющими в прохладном воздухе комнаты.

Я наклонился, взял сосок губами. Она втянула воздух сквозь зубы и прижала мою голову к себе.

Потом посмотрела на часы.

Без семи.

Я стянул с неё трусики - она помогла, приподняв бёдра. Ткань скользнула вниз по ногам, зацепилась за одну хрустальную туфельку, упала на пол. Я положил ладонь ей между ног, и она была готова - влажная, тёплая, податливая. Она раздвинула ноги шире и чуть согнула в коленях.

Я расстегнул штаны. Она смотрела на меня снизу - серо-голубые глаза, разметавшиеся каштановые волосы на подушке, припухшие от поцелуев губы. Красивая. Настоящая. Не играющая роль.

Без пяти.

Она обняла меня за шею, притянула. Я вошёл в неё - медленно, до конца. Она тихо вскрикнула, вцепившись мне в спину, и обхватила меня ногами. Хрустальная туфелька на правой ноге холодно упёрлась мне в поясницу.

Мы двигались вместе. Она была тёплая и тесная, и её дыхание учащалось с каждым толчком. Она подстраивалась под меня, встречая движение бёдрами, и это было хорошо - по-настоящему хорошо, не как с Красной Шапочкой, не как со Спящей красавицей. Она хотела меня. Не мои деньги, не мой билет, не мой статус принца. Меня.

И всё же она посмотрела на часы.

Без четырёх.

— Не смотри, - сказал я.

— Я должна.

— Зачем?

— Ты не понимаешь.

— Объясни.

— Потом.

— Потом будет поздно.

— Вот именно.

Без трёх. Без двух. Я двигался быстрее, и она двигалась со мной, и её пальцы впивались мне в спину, и её дыхание сбивалось, и я чувствовал, что она близко - я чувствовал это по тому, как сжимались её бёдра, как выгибалась спина, как тихо, сквозь стиснутые зубы, она повторяла «да, да, да» -

И тут часы ударили.

Первый удар. Глубокий, медленный, бронзовый. Он прошёл сквозь стены, сквозь пол, сквозь нас обоих.

Золушка замерла.

— Нет, - сказала она.

Второй удар.

Она оттолкнула меня. Не грубо, но решительно - обеими руками в грудь. Я откатился в сторону, штаны на бёдрах, в полном недоумении.

— Подожди, ещё же... - начал я.

— Уже поздно!

Она вскочила с кровати. Волосы растрёпаны, корсаж расстёгнут, юбка задрана. Она была прекрасна и была в панике.

Третий удар.

Я заметил это не сразу, но блеск платья стал тускнеть. Светло-голубая ткань, которая минуту назад казалась сотканной из лунного света, теряла глубину. Складки юбки, которые струились и переливались, становились жёстче, проще. Золотая вышивка на корсаже побледнела и исчезла.

— Ну подожди хотя бы минуту! - сказал я.

— У меня нет минуты!

Четвёртый удар. Она натягивала корсаж на ходу, одной рукой застёгивая, другой поправляя юбку. На ней уже не было бального платья - это было простое, поношенное платье приглушённого серо-бежевого цвета, с белым передником. Ткань выцветшая, местами потёртая. Никаких украшений. Волосы, уложенные минуту назад в мягкую причёску, теперь рассыпались проще, грубее.

Пятый удар. Хрустальная туфелька на левой ноге потускнела и исчезла - просто исчезла, как будто её не было. Босая ступня встала на ковёр. Правая туфелька ещё держалась - блестящая, прозрачная, абсурдно неуместная на ноге девушки в переднике.

Шестой удар. Я огляделся. Ковры на полу истончились и пропали. Деревянный пол - грубый, некрашеный - проступил снизу. Стены потеряли обивку, гобелены исчезли. Канделябры превратились в простые свечи на блюдцах. Кровать осталась, но балдахин исчез, покрывало стало тонким, блёклым. В углу появилась метла.

Седьмой удар. Восьмой. Девятый.

Комната была каморкой. Низкий потолок, голые стены, простой деревянный стол, скамья. Свечи догорали. Музыки не было слышно вовсе.

Десятый удар. Одиннадцатый. Двенадцатый.

Тишина.

Золушка стояла посреди каморки - в сером платье служанки, с растрёпанными волосами, босая на одной ноге и в хрустальной туфельке на другой. Она выглядела уставшей и раздражённой. Не на меня - на ситуацию. На часы. На весь этот сказочный механизм, который она, очевидно, знала слишком хорошо.

Она посмотрела на меня.

— Всё. Тебе пора.

— Опять?! - Я сидел на краю кровати со спущенными штанами и не мог поверить, что это происходит. Третий раз. Третий сказочный эпизод подряд. - Опять вот это?

— У меня нет времени объяснять.

— Когда можно продолжить?

Она уже открывала дверь - тяжёлую, деревянную, совсем не похожую на ту, через которую мы вошли.

— Мне через пять минут надо выглядеть так, будто я весь вечер драила полы.

— На следующем балу приходи раньше, - бросила она через плечо.

— Насколько раньше?

Она обернулась. Оценивающе посмотрела на меня - сверху вниз, задержавшись на расстёгнутых штанах.

— С твоей скоростью? Часа на два.

И выставила меня за дверь.

Дверь захлопнулась. Я стоял снаружи - в тёмном переулке, перед задней стеной какого-то дома. Пахло дымом и мокрой землёй. Где-то далеко, за стенами, ещё угадывался приглушённый звук оркестра, но он таял с каждой секундой.

Я застегнул штаны. Поправил жабо, которого уже не было - воротник был простой, без шнуровки. Костюм тоже изменился: проще, грубее, темнее.

Я стоял в темноте и думал о том, что у меня осталось. Немного монет. Никакой карты. Никакого представления о том, где я нахожусь. Десять монет, которые должен мне Волк. Скидка постоянного клиента у Красной Шапочки, которую я не мог использовать, потому что не знал, где Красная Шапочка.

И три прерванных сказки за спиной.

Я пошёл по переулку прочь.

## Часть 4. Снежная королева

Переулок вывел меня к пустому перекрёстку. По обеим сторонам улицы темнели старые дома с деревянными балками на фасадах, ставни закрыты, ни одного огонька в окнах. Булыжник под ногами поблёскивал, будто его только что помыли. Я пошёл дальше, туда, где улица сужалась и ныряла под арку.

И почти сразу заметил, что воздух стал другим.

Не то чтобы холодным - пока нет. Просто он как-то загустел. Потерял ту мягкость, с которой лежал на коже всё время после бала. Я дышал, и дыхание возвращалось ко мне плотнее, тяжелее, словно воздух уже не хотел уходить.

Потом похрустывало под подошвой.

Я остановился, посмотрел вниз. Снег. Тонкий, свежий, ровный - будто кто-то расстелил белую ткань по мостовой. Я не видел, когда он начался. Просто в какой-то момент его уже не было, а потом - был.

Я пошёл дальше. Снег хрустел громче. Слой становился толще. Воздух стынул на щеках, и я вдруг осознал, что вижу собственное дыхание - белое облако, которое висело перед лицом и медленно растворялось. За все эти... не знаю, как их называть - приключения? - я ни разу не мёрз. Жара, духота бального зала, тёплая ночь за окном спальни Золушки. А теперь холод забирался под грубую ткань рубашки, и я чувствовал его по-настоящему. Не сказочный, не метафорический - просто холод.

Чем дальше я шёл, тем сильнее. Снег лежал уже по щиколотку. Деревья - когда они появились? - стояли голые, чёрные, в белых воротниках. Между ними проступали контуры чего-то большого и светлого впереди.

Ледяной дворец.

Он вырос из снежной равнины, как естественное образование - будто не построен, а вырос из мороза. Высокие арки, прозрачные колонны, стены, вырезанные из цельного хрусталя - или так выглядевшие. Полированная поверхность ловила голубоватый свет, источник которого я не мог определить: он просто был, разлитый в воздухе, холодный и ровный.

Я поднялся по ледяным ступеням. Подошвы скользили. Дверей не было - только широкая арка, за которой начинался зал.

Внутри - пусто. Ни слуг, ни стражи, ни мебели, кроме того, что стояло в самом конце. Морозный туман стелился по полу, тонкий, по щиколотку, и мои шаги давали в нём следы, которые тут же затягивались. Гулкая тишина. Мой собственный голос, когда я случайно дёрнул воздух носом, прозвучал оглушительно.

И в глубине зала - она.

Снежная королева.

Я увидел её и остановился. Не от страха - от чего-то другого. Она стояла у ледяного трона, и от неё шло такое ощущение спокойной, абсолютной власти, что тело само замедлилось. Высокая, стройная, с длинным овальным лицом и резко очерченными скулами. Кожа - очень светлая, почти белая, с холодным оттенком, какой бывает у людей, которые не бывают на солнце. Серо-голубые глаза смотрели на меня из-под тонкой хрустальной короны. Длинные, почти белые, серебристые волосы лежали по плечам и дальше, до талии, прямые и блестящие, как иней на проволоке. Платье - серебристо-белое, с узким лифом и струящейся юбкой - ткань будто соткана из тончайшего льда. Она стояла идеально прямо, неподвижно, и всем своим видом давала понять: она привыкла приказывать, а не просить.

Она смотрела на меня. Спокойно. Холодно. Чуть надменно. Так смотрят на что-то мелкое, что забрело не туда.

— Добрый вечер, - сказал я. Голос прозвучал глухо, уткнулся в гулкую тишину и растаял.

— Здравствуйте, - ответила она.

От её голоса стало холоднее. Я не мог объяснить как - просто воздух вокруг будто сжался ещё на пару градусов. Словно каждое её слово приносило с собой мороз.

— Я, - начал я, - не совсем понимаю, где я нахожусь. И что это за место. И, честно говоря, как я сюда попал.

Она не пошевелилась. Не моргнула. Только чуть-чуть, на долю миллиметра, подняла уголки губ - и это могло быть улыбкой, а могло быть просто тенью на идеальном лице.

— Уйти отсюда ты сможешь только в одном случае, - сказала она.

Я ждал.

— Если растопишь моё сердце.

Пауза. Я стоял и смотрел на неё. Она стояла и смотрела на меня. Морозный туман у пола чуть колыхнулся - единственное движение в зале.

«Растопить сердце», - подумал я. Метафора? Загадка? Испытание? После трёх сказок я уже привык, что у каждого мира свои правила, и правила эти никогда не означают того, что звучат буквально. Или означают, но не так. Или не означают, но всё равно мешают.

— Приступай, - сказала Королева.

Она произнесла это сухо, по-деловому, как говорят «заполни форму» или «подойди к окну номер три». Потом неторопливо села на ледяной трон, откинув серебристые волосы за спину, и сложила руки на подлокотниках. Посмотрела на меня сверху вниз - терпеливо и безразлично, как экзаменатор, который уже видел тысячу таких студентов и заранее знает, что большинство провалятся.

Я подошёл ближе. Осторожно, почти с благоговением - ноги скользили по полированному льду, и каждый шаг отдавался тихим стуком. Туман расходился под подошвами и сходился снова.

Она не двигалась. Не подавала никаких знаков. Только смотрела.

Я протянул руку и коснулся её ладони, лежавшей на подлокотнике. Холодно. Не как лёд - как лёд и есть. Кожа гладкая, твёрдая, почти нечеловеческая на ощупь. Я подождал. Ничего. Провёл пальцами по её плечу - по ткани платья, по тонкой руке выше локтя. Ноль реакции. Даже зрачки не дрогнули.

Тогда я осторожно дотронулся до её щеки. Прохладная, гладкая, белая. Она не отвела лица. Не моргнула. Не сжала челюсть. Просто сидела и смотрела на меня так, будто я трогал статую.

Я убрал руку. Постоял. Посмотрел на неё.

И вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и злое. Три сказки. Три облома. Красная Шапочка с её игривыми правилами и скидками, которые я не могу получить, потому что не знаю, где она. Спящая красавица с её кассой и прейскурантом. Золушка, которая смотрела на часы, пока я... И вот теперь - это. Ледяная женщина на ледяном троне, которая говорит «растопи моё сердце» и «приступай», а потом сидит, как мраморная, и ждёт, что я буду ползать вокруг неё и гадать, чего она хочет.

Хватит.

Я шагнул ещё ближе. Положил ладони на её колени - поверх серебристой ткани. Она не отреагировала. Я медленно, без спешки задрал юбку. Ткань скользила легко, холодная и тонкая, как шёлк, сотканный из инея. Под ней - белые чулки, гладкие, без подвязок, плотно облегающие длинные стройные ноги. Выше - белые полупрозрачные трусики, через которые просвечивала бледная кожа.

Она не шевельнулась. Не сказала ни слова. Только смотрела на меня - всё с тем же холодным, оценивающим выражением.

Я отодвинул ткань трусиков. Она была прохладной на ощупь - не ледяной, но прохладной, как кожа человека, который долго сидел на холоде. Я встал между её коленями, раздвинул их - она позволила, без сопротивления, без помощи, просто не мешая. И вошёл в неё.

Холодно. Внутри - прохладно, тесно и очень, очень влажно. Ощущение было странное, как будто тело у неё настоящее, но температурой чуть ниже человеческой. Я начал двигаться, медленно, привыкая к ощущению.

Она сидела неподвижно. Руки на подлокотниках. Спина прямая. Взгляд - прямой, холодный, чуть свысока. Ни звука. Ни вздоха. Ни одного движения.

Красная Шапочка смеялась и дразнила. Спящая красавица лежала с деловым видом и называла позиции. Золушка торопилась и смотрела на часы. А эта - просто молчала и смотрела, как будто всё происходящее её не касалось.

Я двигался быстрее. Сердце колотилось - от усилия, от раздражения, от чего-то ещё. Ладони лежали на её бёдрах, поверх белых чулков, и я чувствовал сквозь ткань холод кожи.

Ничего. Ни реакции. Ни единого признака.

И вдруг - я чуть не пропустил это - её дыхание стало глубже. Едва заметно. Грудь поднялась чуть выше, чем в предыдущие секунды, и опустила чуть медленнее. Я посмотрел на её руки. Пальцы на подлокотнике - те же самые, что лежали неподвижно с самого начала - едва-едва напряглись. Кончики побелели, будто она чуть сжала их.

Я продолжал. С тем же ритмом, не ускоряясь, - и вдруг заметил, что её взгляд изменился. Ледяная отстранённость, которая была в нём, треснула - не сильно, не очевидно, но я видел. Что-то в глубине зрачков сдвинулось. Словно за стеклом, которое долго было непрозрачным, проступил свет.

Потом - румянец. Слабый, бледно-розовый, на скулах. Ещё его можно было принять за отсвет стен, но я стоял достаточно близко и видел: это кровь. Её кровь прилила к щекам - чуть-чуть, на полтона, но прилила.

Губы приоткрылись. Совсем немного - на миллиметр, на вдох. Она впервые за всё время прикрыла глаза. Не закрыла - прикрыла, на секунду, и снова открыла, но это уже было что-то.

И я почувствовал - вокруг стало теплее. Не сильно, не сразу, но морозный туман у пола стал тоньше. Я мельком глянул в сторону - с ближайшей колонны сорвалась капля. Одна. Медленно скатилась по ледяной поверхности и упала на пол, оставив тёмный след на полированном льду.

Я снова посмотрел на Королеву. Она уже не смотрела на меня свысока. Глаза были по-прежнему открыты, но в них не было прежней оценивающей холодности. Что-то другое - сосредоточенность, напряжение, как у человека, который держит себя в руках из последних сил.

Я двигался быстрее. Её дыхание стало слышным - негромкое, но явное, с каждым толчком чуть глубже. Румянец на щеках стал отчётливее. Губы приоткрылись шире, и между ними мелькнул кончик языка - быстро, на долю секунды.

С подлокотников трона потекли ручейки. Тонкие, прозрачные, они бежали по льду и капали на пол. Иней на спинке трона блестел мокрыми точками. В зале стало заметно теплее - я больше не видел собственного дыхания. Морозный пар почти исчез, только тонкие пряди ещё вились у пола.

Она вздохнула - не тот ровный, контролируемый вдох, который был раньше, а короткий, рваный, будто она пыталась вдохнуть и не смогла до конца. Её пальцы на подлокотнике сжались - по-настоящему, не едва заметно, а крепко, и я услышал, как лёд под ними тихо хрустнул.

— Ещё, - сказала она.

Одно слово. Тихо, почти шёпотом, но я услышал - и не поверил. Голос был не тот. Не ледяной, не надменный, не экзаменаторский. Низкий, хрипловатый, с напряжением, которое она больше не могла прятать.

Я продолжал. Её бёдра - те самые, что лежали неподвижно с самого начала - чуть подались мне навстречу. Совсем немного, на сантиметр, но я почувствовал это всем телом. Её руки разжались, пальцы скользнули по подлокотнику, и одна ладонь легла на моё предплечье - прохладная, но уже не ледяная.

— Теплее, - прошептала она.

Капли с колонн падали чаще. Лужицы на полу расширялись. Стены дворца подтаивали, и по ним бежали тонкие прозрачные потоки. Хрустальный свет в зале стал мягче, теплее, будто кто-то повернул рубильник и добавил жёлтого.

Её лицо - то самое лицо, на котором несколько минут назад не было ни тени эмоции - было живым. Румянец, приоткрытые губы, полуопущенные веки, чуть нахмуренные брови. Она дышала часто, неглубоко, и каждый мой толчок сопровождался коротким, едва слышным звуком - не стоном, ещё нет, но уже и не молчанием.

Я чувствовал, что близко. После трёх сказок - после трёх обломов, после трёх раз, когда я останавливался на одном и том же месте, - я наконец дошёл до того момента, на котором всё всегда обрывалось. И на этот раз ничего не обрывалось. Никаких часов, никакой полночи, никакой кассы, никакой скидки, никаких «тебе пора». Только она - живая, тёплая, сжавшая моё предплечье и шепчущая «ещё».

Её спина прогнулась, она подалась вперёд, и я почувствовал, как её ноги обхватили мои бёдра - крепко, отчаянно, как будто она боялась, что я уйду. Её пальцы впились в мою рубашку. Она открыла глаза - серо-голубые, мокрые, совершенно другие, не те, что смотрели на меня сверху вниз в начале, - и на её лице впервые было настоящее, незащищённое выражение. Не холод. Не надменность. Просто женщина, которой хорошо.

И я кончил.

В неё. До конца. Без прерывания, без обрыва, без сказочного подвоха. Просто - до конца.

Всё.

— --

Я лежал в кровати.

Сердце колотилось. Дышал я часто, рвано, и несколько секунд вообще не понимал, где нахожусь. Потолок. Белый, обычный, с трещиной в углу, которую я знал наизусть. Шкаф. Стул. Тумбочка. Моя комната.

Холодно.

Я повернул голову. Одеяло лежало на полу - свесилось, сползло за ночь, и я лежал поверх простыни в одних трусах. Вот почему мне снилось, что холодно. Вот почему - лёд, снег, морозный туман.

Я сел. Трусы были мокрые - тёплые, липкие, прилипшие к коже. Я посмотрел вниз, потом на дверь, потом снова на трусы. Вздохнул.

Тихо, стараясь не скрипеть полом, я встал, снял мокрые трусы, скомкал их в руках и пошёл в ванную. Включил воду, намочил ткань, стал застирывать под струёй. Вода была холодной, как продолжение того сна, но я терпел. Потом выжал, повесил на край ванны. Достал из ящика чистые трусы, натянул.

Мокрые трусы я положил на край стиральной машины. Завтра утром мама, скорее всего, найдёт их и ничего не скажет, но лучше, если не найдёт.

Я вернулся в комнату, поднял одеяло с пола, лёг.

Потолок. Трещина в углу. Тишина.

Три сказки. Три облома. И четвёртая - до конца.

Я закрыл глаза и уснул. Без снов.