Я уже почти два года жила рядом с мужем так, будто мы просто делим одну крышу и иногда случайно сталкиваемся на кухне. Квартира в тихом районе на окраине, где по вечерам слышно, как где-то далеко лают собаки, а из соседнего двора тянет жареным луком и чьим-то табаком. Сергей уходил на работу в семь, возвращался ближе к десяти, иногда позже. Мы обменивались короткими фразами про еду, счета и погоду. Иногда я ловила себя на том, что жду его шагов в подъезде с каким-то странным, почти детским напряжением. А потом понимала: жду не его. Просто жду, чтобы хоть что-то сдвинулось в этой тишине, которая уже стала привычной, как старые тапки.

Мы любили друг друга когда-то жадно, почти зло. Я до сих пор помню, как он брал меня прямо на кухонном столе, когда ещё только въезжали в эту квартиру. Помню его ладони на моих бёдрах — широкие, чуть грубые, — как он раздвигал их, не спрашивая, и как я сама цеплялась за край столешницы, чтобы не соскользнуть. Помню, как он любил поднимать мою футболку и просто смотреть. У меня грудь тяжёлая, полная, с тёмными, чувствительными сосками, которые твердели от одного его взгляда, и он мог долго водить по ним большими пальцами, пока я не начинала дышать чаще. Тогда я ещё не стеснялась своего тела. Я любила, когда он сжимал меня сильнее, чем нужно, когда оставлял следы на бёдрах, когда после раздвигал мои ноги и смотрел, как из меня вытекает. А потом всё стало реже. Потом почти пропало. Остались только редкие, быстрые разы, когда он кончал быстро, отворачивался к стене и будто стыдился, что вообще захотел. Сергей вообще такой — закрытый, упрямый. Работает на складе, таскает коробки, приходит уставший, пахнет пылью и металлом. Он не кричит, не пьёт, не изменяет. Просто постепенно стал молчаливым, как будто внутри у него что-то выключили. А я осталась с этим телом, которое всё ещё хочет, чтобы его трогали, сжимали, смотрели. Иногда я лежала рядом и думала: если бы он хотя бы раз посмотрел на меня так, как раньше... Но он уже не смотрел.

Когда пришло сообщение от его тётки из станицы, я сначала хотела просто удалить. «Ромка поступит в сельхозинститут. Жить негде. Ты же одна днём. Пусть пока у вас». Они даже не спросили Сергея. Просто написали мне, будто я обязана. Я сидела на кухне, крутила телефон в руках и чувствовала, как внутри поднимается раздражение, смешанное с чем-то липким, почти виноватым. Квартира и так слишком тихая. А ещё где-то глубоко сидело противное чувство: будто если я пущу в дом чужого парня, то хоть немного заполню ту пустоту, которую Сергей давно перестал замечать.

Я набрала номер. Тётка сразу начала громко, почти напористо:

— Алина, ну ты чего? Мальчишке деваться некуда, общежитие дырявое, денег нет. Вы же нормальные люди, квартира большая...

— А вы почему сами не можете? — я ответила резче, чем планировала. — У вас дом, у вас место. Или я теперь бесплатная гостиница?

— Да ты что, мы ж за тебя всегда! Сергей хороший, ты хорошая... Ну помогите хоть на первое время, а?

Я молчала несколько секунд, чувствуя, как щёки горят. Хотелось сказать что-то злое, окончательное. Но вместо этого выдохнула и тихо, почти сквозь зубы:

— Ладно. Хорошо. Когда он приедет и на каком автобусе?

Тётка сразу смягчилась, затараторила про рейс, про то, как Ромка стесняется, как он хороший парень, работящий. Я слушала и думала только о том, что сейчас сделала какую-то глупость, от которой потом будет трудно отказаться.

На автовокзале было жарко и пахло пылью, бензином и чьим-то дешёвым парфюмом. Роман вышел почти последним. Высокий, плечи широкие, от работы в поле. Футболка сидела на нём тесно, под ней ходили мышцы, когда он поднимал огромный клетчатый мешок. Джинсы были старые, вытертые на бёдрах, ткань натянулась так, что было видно, насколько он крепкий внизу. Лицо загорелое, скулы острые, светлые глаза чуть прищурены от непривычного городского света. Ему было двадцать, но держался он уже по-взрослому, только растерянность всё равно выдавала. Волосы светло-русые, чуть отросшие, шея крепкая, руки крупные, с тёмными мозолями. Он подошёл близко, кивнул и сказал совсем иначе, чем я ожидала:

— Здравствуйте... Вы, наверное, Алина? Меня Ромой зовут. Тётка передала, что вы согласились меня приютить. Спасибо... правда.

От него пахло дешёвым мылом, пылью и чем-то тёплым, почти солнечным, как от человека, который долго был на воздухе. Я кивнула, взяла мешок. В машине он молчал, только смотрел в окно широко раскрытыми глазами. Когда мы выехали на длинную улицу с витринами и огнями, он просто замер, будто воздух выбило. Губы чуть приоткрылись, брови поднялись, и он долго не моргал, глядя на всё это, как на что-то невозможное.

Дома он сначала стоял посреди прихожей, не зная, куда деть руки. Я показала комнату, ванную, кухню. Он кивал, слушал внимательно, иногда переспрашивал совсем тихо, будто боялся лишний раз открыть рот. А потом, уже ближе к вечеру, когда мы сидели на кухне и пили чай, я вдруг сказала:

— Слушай, давай на «ты». Разница-то меньше десяти лет, а «вы» звучит так, будто я твоя тётка. Неудобно как-то.

Он удивился, даже чуть покраснел, но кивнул быстро:

— Хорошо... Алина.

Имя он произнёс осторожно, будто пробовал на вкус. Мне это почему-то понравилось.

Первые дни проходили странно тихо и одновременно очень близко. Мы почти всё время были дома. Сергей уезжал рано, возвращался поздно, и квартира оставалась только нам. Роман помогал по мелочам — вытирал посуду, хотя я не просила, выносил мусор, один раз сам починил шатающуюся ножку у стула. Иногда ловил мой взгляд и улыбался уголком губ, совсем коротко, будто стеснялся. А однажды, когда я наклонилась за упавшей ложкой, он вдруг сказал тихо:

— У тебя волосы красивые... особенно вот так, когда падают на лицо.

Я выпрямилась, почувствовала, как щёки теплеют. Он сразу отвёл глаза, будто сам испугался своей смелости. Но после этого начал делать такие вещи чаще. Мог просто посмотреть дольше обычного, когда я готовила. Или подойти ближе, чем нужно, и спросить, не помочь ли нарезать. Однажды, пока я стояла у плиты, он протянул руку и едва заметно поправил прядь, которая прилипла к щеке. Пальцы были тёплые, чуть грубые. Я не отстранилась. И потом ещё долго чувствовала это место.

Он ходил по квартире босиком с самого первого утра — просто больше не надевал ничего на ноги. Старые шорты до середины бедра, тонкая ткань. Под ними ничего не было. Когда наклонялся за чашкой или за чем-то на нижней полке, шорты поднимались, и я видела плотные тёмные волосы, тяжёлые яйца и толстый, спокойный член, который чуть покачивался при ходьбе. Он варил себе яичницу, пил чай, иногда выходил на балкон развесить полотенца в том же виде и махал рукой соседке снизу, искренне, по-деревенски. Совершенно не замечал, или делал вид, что не замечает, как я на него смотрю.

А я смотрела. Моё тело, которое Сергей давно перестал трогать, вдруг снова начало отзываться слишком остро. Грудь тяжелела под тонким халатом, соски тёрлись о ткань при каждом движении, между ног становилось влажно от одного только вида его спины, когда он тянулся к верхней полке. Иногда я ловила себя на мысли: он делает это специально? Или просто не понимает, как выглядит? А потом он снова мог сказать что-то простое, почти невинное — «ты сегодня красивая», или «мне нравится, как ты улыбаешься», — и внутри всё сжималось от странного, тёплого стыда. Я начинала злиться на себя. За то, что замечаю. За то, что сравниваю. Сергей же никогда так не смотрел уже год, наверное. А этот... этот просто жил рядом и дышал.

Однажды утром я стояла у плиты в одном халате, завязанном кое-как. Роман подошёл сзади, будто помочь нарезать хлеб, и остановился слишком близко. Я почувствовала тепло его тела почти вплотную. Он протянул руку мимо меня за ножом, и предплечье на мгновение коснулось моей груди. Халат чуть сдвинулся, и я ясно поняла, что он это заметил. Сосок уже был твёрдым. Он замер на секунду, потом тихо, почти виновато сказал:

— Извини... я не хотел.

Но не отошёл сразу. И я тоже не отошла. Неловкость повисла густая, как пар над кастрюлей. Я чувствовала, как у меня краснеют уши, и одновременно — как между ног становится ещё мокрее. В голове крутилось одно и то же: «Остановись. Скажи ему отойти. Ты замужем». А тело молчало и ждало, что он сделает дальше. Он всё-таки отступил, но взгляд его на мгновение упал ниже, туда, где халат разошёлся. И я увидела, как у него в шортах шевельнулось.

Через два дня я повела его покупать одежду. В примерочной он стоял перед зеркалом, держа в руках новые трусы, и смотрел на меня почти испуганно, но уже без прежней дистанции.

— Алина... а как это вообще... нормально сидит? У нас таких не было. Мама говорила, что это для городских.

Я подошла ближе и помогла. Он повернулся ко мне спиной. Я потянула резинку, поправила, и пальцы невольно скользнули по горячей, гладкой коже прямо над ягодицами. Он чуть вздрогнул, но не отошёл. Напротив — едва заметно подался назад, и тяжёлый, тёплый член лёг мне прямо в ладонь через тонкую ткань. Он уже был полутвёрдым. Роман повернул голову, глянул на меня снизу вверх и тихо спросил:

— Так нормально? Не жмёт? А то у меня... ну, большой. В станице все ржали, что рано вымахал. Скажи честно.

Я ответила хрипло, стараясь не смотреть ему в глаза:

— Нормально. Сидит как надо.

Но между ног у меня уже пульсировало так сильно, что пришлось сжать бёдра. В голове мелькнуло: «Что я делаю? Ему двадцать, его мне подкинули как ребёнка, а я стою и трогаю его член...» И тут же другая, грязная: «Но он уже не ребёнок. И он специально подался назад...»

Вечером того же дня Сергей вернулся раньше обычного. Увидел, как мы сидим на кухне, как Роман мне что-то рассказывает и улыбается. Настроение у мужа сразу испортилось. Он бросил сумку, прошёл мимо, даже не поздоровавшись нормально, и буркнул:

— Уже как дома устроился, да? Алина, тебе не надоело с ним сюсюкаться?

Я вскинулась:

— Что ты несёшь? Он просто живёт, помогает по мелочам. Ты сам же согласился.

— Я согласился на то, чтобы парень переночевал пару недель, а не чтобы он тут по дому полуголый шастал и тебе комплименты говорил.

Роман встал. Спокойно, без дерзости, но твёрдо:

— Сергей, я никому не мешаю. И Алину не трогаю. Если что не так — скажите прямо. Я могу и в общежитие попробовать.

Сергей только отмахнулся, ушёл в комнату и хлопнул дверью. А я осталась сидеть, чувствуя, как внутри всё горит от стыда и от странной, острой благодарности. Роман защитил меня. Просто и тихо. Сергей за последний год ни разу так не встал на мою сторону. И эта мысль почему-то жгла сильнее любой обиды.

По вечерам Роман иногда брал планшет Сергея. Раньше мы с мужем иногда включали на нём порно, когда интернета не было — скачивали заранее, смотрели перед сексом, чтобы хоть как-то разогнаться. Потом это тоже пропало. А теперь планшет лежал на тумбочке, и Роман явно нашёл те самые файлы. Я заметила, что он стал пропадать в туалете дольше обычного, особенно когда меня не было в комнате.

Однажды я вернулась раньше — ходила в магазин за хлебом и молоком, задержалась у прилавка, а по дороге домой уже жалела, что не зашла в туалет заранее. Терпела всю дорогу, сжимала бёдра в маршрутке, думала только о том, как быстрее добежать. Тихо открыла дверь своим ключом, бросила пакеты в прихожей и сразу пошла в туалет. Даже не прислушалась. Просто толкнула дверь, которая оказалась не заперта.

И застыла.

Роман стоял, слегка наклонившись вперёд, одной рукой упираясь в стену над бачком. Штаны и трусы были спущены до самых щиколоток. Другая рука быстро, почти зло работала по толстому тёмному члену — пальцы сильно сжимали блестящую от смазки головку, двигаясь резко и коротко. На маленькой полочке лежал планшет, экран светился, там тоже кто-то жёстко трахался. Он постанывал сквозь зубы, низко, прерывисто, и совсем не слышал, как я вошла.

Я должна была сразу закрыть дверь. Но на секунду просто не смогла пошевелиться. Сердце ударило так, что в ушах зашумело. Испуг, удивление и какое-то грязное, мгновенное возбуждение ударили одновременно. Я видела всё слишком близко: как у него дрожат бёдра, как живот втягивается, как из головки тонкой струйкой тянется смазка и капает на пол. Мысли столкнулись в кашу: «Боже... что я смотрю...», «закрой дверь, быстро», «он же совсем молодой...», и одновременно — «какой он твёрдый... какой мокрый...». Между ног стало жарко и мокро почти сразу, трусики прилипли.

Он обернулся. Увидел меня. Глаза расширились от ужаса, лицо вспыхнуло так, что даже шея покраснела. Член всё ещё был в руке, он резко отпустил его, будто обжёгся, и начал неловко, торопливо тянуть штаны вверх.

— Алина... блядь... прости... я не... дверь... я думал, никого нет... — голос сорвался, он заикался, слова путались. — Прости, пожалуйста... я сейчас... сейчас уйду... только не... не говори Сергею, ладно? Я больше не буду...

Я наконец выдохнула и резко дёрнула дверь на себя, оставляя лишь узкую щель. Голос у меня тоже дрожал, хоть я и старалась говорить жёстко.

— Одевайся быстро и освободи. Мне надо.

Он бормотал ещё что-то виноватое из-за двери, шуршал одеждой, будто боялся даже дышать слишком громко. Через минуту вышел, красный до ушей, глаза в пол, рука всё ещё нервно поправляла футболку. Я молча прошла мимо него в туалет и закрылась. Руки тряслись так, что едва попала в защёлку. Я села и только тогда поняла, насколько сильно меня колотит — не от злости. От всего сразу. От того, что увидела. От того, как тело отозвалось мгновенно, жадно, будто ждало только повода. От мысли, что он сейчас стоит за дверью и тоже всё понимает. И от того, что мне было не страшно в том смысле, в каком должно было быть. Мне было стыдно. И горячо. Одновременно.

Когда я вышла, он всё ещё стоял в коридоре, прислонившись к стене, будто ждал, что сейчас прилетит что-то тяжёлое. Я подошла ближе. Он поднял глаза, и в них было столько испуга и стыда, что на секунду даже жалко стало.

— Всё нормально, — сказала я тихо. — Правда. Не надо ничего объяснять.

Он кивнул, губы сжались, и только после этого смог выдохнуть. А я развернулась и ушла к себе. Картинка не уходила: его рука, мокрый член, этот низкий стон. Я легла на кровать и просто смотрела в потолок. Думала о Сергее. О том, как он вчера орал, как отмахнулся, как уже год не смотрит на меня так, будто я существую. О том, как Роман его защитил — спокойно, без крика. И о том, что я уже устала. Устала быть удобной, тихой, ненужной. Устала ждать, пока муж снова захочет. Устала притворяться, что мне этого достаточно.

Через двадцать минут я встала и пошла в ванную. Полотенце нарочно оставила на кровати. Дверь за собой не закрыла до конца. Включила воду, сняла халат, встала под струи. Сердце колотилось так, что я сама слышала его в ушах. Я знала, что делаю. Знала, что это уже не случайность. Мне просто надоело так жить — в пустой квартире, с мужем, который смотрит сквозь меня, с телом, которое всё ещё хочет, чтобы его трогали.

Минут через пять крикнула, стараясь, чтобы голос звучал обычно, хотя внутри всё дрожало:

— Роман... ты тут? Я полотенце забыла. Принеси, если не трудно.

Тишина. Потом шаги. Осторожные. Он толкнул дверь медленно, будто боялся, что сейчас получит снова. Зашёл, держа большое махровое полотенце перед собой, как щит. Глаза сначала смотрели в пол, потом всё-таки поднялись — и замерли.

Я стояла под водой. Не отвернулась. Не прикрылась. Вода стекала по груди, по животу, между ног. Он видел всё. И я видела, как у него в горле дёрнулось, как пальцы на полотенце сжались до белизны.

— Вот... — хрипло сказал он и протянул полотенце, не подходя ближе. — Я... я поставлю здесь и уйду.

Но не ушёл. Стоял. Смотрел.

Я провела ладонью по мокрой шее, ниже, и медленно легла рукой на грудь. Правую. Сжала. Медленно. Пальцы сами нашли сосок — уже твёрдый, чувствительный — и слегка оттянули его. Вторая рука легла на другую грудь, тяжёлую, полную, с тёмным широким ареолом. Вода бежала между пальцами, по коже, и от этого прикосновения по спине пробежала дрожь. Я смотрела ему прямо в глаза, когда спросила тихо, почти хрипло:

— Нравится?

Он сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось. Молчал несколько секунд, будто слова застряли.

— Да, — выдохнул наконец. Голос сел. — Очень... нравится.

Я сильнее сжала грудь, большим пальцем провела по соску кругами, и тихий выдох вырвался сам. Между ног стало горячо, несмотря на воду.

— А что именно? — спросила я, не отводя взгляда. — Скажи.

Он переступил с ноги на ногу. Полотенце в руках уже не закрывало то, что происходило внизу — ткань заметно натянулась, и под ней явно шевелилось.

— Всё, — ответил он хрипло. — Как ты стоишь... как трогаешь себя... грудь... она... большая. Красивая. Я... я смотрю и не могу отвести глаза.

Я улыбнулась уголком губ — нервно, но уже без страха. Только тяжёлое, злое возбуждение и обида на всё, что было до этого. На Сергея, который смотрел сквозь меня. На себя, которая слишком долго ждала.

— Тогда смотри, — сказала я. — И не уходи.

Я стояла под водой и смотрела, как он дрожит. Не от холода — в ванной было жарко, пар уже клубился у потолка, капли оседали на зеркале. Он дрожал от того, что видел. От того, что я не закрываюсь, не стыжусь, а специально показываю ему всё, что Сергей давно перестал замечать. Грудь тяжёлую, мокрую, соски тёмные и твёрдые. Живот. То, что между ног.

— Ближе, — сказала я.

Он шагнул. Полотенце всё ещё держал перед собой, будто оно могло его защитить. Я протянула руку, взяла ткань и просто отбросила её на пол. Он вздрогнул, но не отступил. Теперь между нами не было ничего. Только вода и воздух, тяжёлый от пара.

Я сама потянула его футболку вверх. Он поднял руки, помогая, и я увидела его тело целиком — загорелое, плотное, с тёмной дорожкой волос от пупка вниз. Живот был твёрдый, как у человека, который таскал мешки с зерном. Я провела ладонями по груди, по рёбрам, ниже. Он дышал часто, ртом.

— Снимай, — тихо приказала я, глядя ему в глаза.

Он засуетился. Пальцы дрожали, застряли в резинке, он дёрнул слишком резко, шорты с трусами спутались у щиколоток, и он чуть не потерял равновесие, пытаясь выпутаться. Я тихо ухмыльнулась — именно ухмыльнулась, криво, почти зло. Двадцать лет, здоровенный парень, а сейчас выглядит как мальчишка, которого поймали за дрочкой. Эта неловкость только сильнее ударила меня между ног.

Член выскочил тяжёлый, уже полностью твёрдый, тёмный от прилива крови, с блестящей от смазки головкой. Он был действительно большой — толстый, с выступающими венами. Я на секунду просто смотрела. Потом взяла его в ладонь. Горячий. Пульсирующий. Живой.

Роман тихо выдохнул сквозь зубы, когда мои пальцы сомкнулись вокруг него.

— Алина...

Я не дала ему договорить. Опустилась на колени прямо под струями. Вода стекала по моим волосам, по спине, по груди, затекала между лопатками. Я провела языком по всей длине снизу вверх — медленно, широко, как будто пробовала на вкус. Солёный. Тёплый. С лёгкой горечью и чем-то чисто мужским, почти металлическим. Он дёрнулся всем телом. Я взяла головку в рот целиком, обхватила губами и начала работать языком кругами, потом сильнее, глубже, втягивая щёки. Это было почти как долгий, мокрый поцелуй — только ртом я целовала его член. Язык скользил, давил, ласкал уздечку, а я всё глубже насаживалась, пока головка не упёрлась мне в горло. Слюна смешивалась с водой, стекала по подбородку, капала на грудь.

Внутри у меня в этот момент творилось что-то странное. Стыд был. Острый, жгучий. Но поверх него уже лезла другая, более злая штука — облегчение. Как будто я наконец разрешила себе сломаться. Сергей за два года ни разу не посмотрел на меня так, как этот парень смотрит сейчас. Сергей кончал быстро, отворачивался и будто стыдился. А я сейчас на коленях, с чужим толстым членом во рту, и мне хорошо. Мне мокро. Мне плевать.

Я взяла глубже. Губы растянулись до боли, горло сжалось, но я не останавливалась. Дышала носом, слюна текла уже обильно, вкус становился гуще, солонее, почти горьковатым у основания. Я чувствовала, как он дрожит над собой, как пальцы невольно сжимаются в кулаки. Моя рука легла ему на яйца — тяжёлые, горячие, подтянувшиеся. Я слегка сжала, и он застонал уже открыто, низко, срываясь.

— Блядь... Алина... так хорошо... не останавливайся...

Я подняла глаза. Вода хлестала мне в лицо, ресницы слиплись, но я не моргала. Смотрела на него снизу вверх, пока мой рот медленно двигался вперёд-назад, вбирая его всё глубже. В голове крутилось одно: «Вот оно. Вот где я сейчас. Замужняя женщина, которая сосёт племянника своего мужа в собственной ванной. И ей это нравится. Ей этого хотелось уже два года».

Два года почти сухого голода. Редкие быстрые разы, когда Сергей кончал за минуту и отворачивался, будто стыдился. А сейчас у меня во рту живой, толстый, горячий член, и я сосу его с такой жадностью, будто могу этим наесться. Я отпустила его только на секунду, чтобы выдохнуть и снова взять глубже. Голос у меня стал хриплым, почти неузнаваемым.

— Держи меня за волосы. Не бойся.

Он зарылся пальцами в мокрые пряди и сам начал двигать бёдрами навстречу. Я разрешила. Приняла глубже, почти до конца, пока глаза не защипало и слёзы не смешались с водой. Он трахал мне рот осторожно сначала, потом всё увереннее, с короткими глухими стонами. Я чувствовала, как он дрожит, как сдерживается, как головка упирается мне в горло. А внутри у меня уже всё горело. Я одной рукой гладила себя между ног, пальцы скользили по мокрой, распухшей щели, находили клитор и кружили быстро, жадно. От собственного касания меня пробивала дрожь. Я застонала прямо на его члене — низко, грязно, с вибрацией в горле. Ему это явно понравилось: он сильнее сжал мои волосы и толкнулся глубже.

Когда поняла, что он уже близко — яйца подтянулись ещё сильнее, дыхание сбилось — я остановилась. Выпустила его изо рта с влажным звуком. Встала. Прижалась к нему всем телом. Его член упёрся мне в живот, горячий, мокрый от моей слюны, пульсирующий.

— Хочу тебя внутри, — прошептала я ему в губы. — Прямо здесь. Не могу больше ждать.

Он поцеловал меня. Грубо, жадно, с языком. Я ответила сразу — широко открыла рот, впустила его язык глубоко, обхватила своими губами и начала сосать, медленно, сильно, будто хотела вытянуть из него всю эту молодую ярость. Наши языки сплетались, скользили, толкались. Я кусала его нижнюю губу, потом снова запускала язык ему в рот, облизывала нёбо, чувствовала, как он стонет мне прямо в горло. Слюна текла по подбородкам, смешивалась с водой. Это был грязный, мокрый, почти животный поцелуй — без нежности, только жадность.

Мы целовались, пока он поднимал меня и усаживал на край раковины. Холодный фарфор обожёг ягодицы, я вскрикнула от контраста и сильнее вцепилась в его плечи. Раздвинула ноги широко, почти до боли в бёдрах. Он встал между ними, взял себя в руку и провёл толстой головкой по моей щели — вверх-вниз, медленно, специально задевая клитор. Я уже была настолько мокрой, что слышала влажный звук. Не выдержала — сама натянулась на него, не дожидаясь.

Он вошёл медленно. Толстый, горячий, растягивающий до предела. Я вскрикнула прямо ему в рот — громко, почти жалобно. После двух лет почти пустоты это ощущение било насквозь. Стены влагалища пульсировали вокруг него, сжимались сами собой, будто пытались затянуть ещё глубже. Он замер, давая привыкнуть, а я уже сама качнула бёдрами, требуя продолжения.

— Двигайся, — приказала я хрипло. — Не стой. Трахай.

Он начал. Глубоко. Ритмично. Каждый толчок выбивал из меня короткий стон, а между нами уже слышалось мокрое, громкое хлюпанье — пошлое, стыдное, от которого у меня только сильнее сводило низ живота. Я чувствовала, как внутри всё пульсирует — сильно, жадно, с каждой новой волной удовольствия. Клитор ныл, стенки сжимались вокруг его члена так, что он тихо ругался сквозь зубы.

— Ах... блядь... ещё... глубже...

Вода лилась нам на головы, на плечи, стекала между телами, делая всё ещё скользче. Я обхватила его ногами за пояс, впилась ногтями в спину. Он трахал меня уже жёстче, держа за бёдра, притягивая на себя так, что раковина скрипела. Хлюпанье стало громче, быстрее. Я чувствовала каждую вену, каждый сантиметр, как он заполняет меня до упора. Голод, который копился месяцами, наконец начал насыщаться — жадно, зло, с почти животной благодарностью.

— Смотри на меня, — требовала я, голос срывался на стон. — Не закрывай глаза. Смотри, как я тебя беру. Сильнее, Ром. Трахай меня как следует.

Он смотрел. И в этих светлых глазах было всё — страх, жадность, обожание, вина. Я снова впилась ему в рот, кусала нижнюю губу, шептала прямо в поцелуй:

— Сильнее... вот так... ещё... не жалей...

Он ускорился. Раковина заскрипела громче, почти угрожающе. Мои груди тряслись у него перед лицом, и он наклонился, взял один сосок в рот, сильно пососал, прикусил зубами. Я выгнулась всем телом и застонала уже открыто, громко, не сдерживаясь.

— Ах... блядь... да... вот так...

Он начал вбиваться быстрее, жёстче, глубже. Каждый толчок выжимал из меня короткий сорванный стон. Хлюпанье стало совсем непристойным — мокрым, частым, громким. Я чувствовала, как он разгоняется, как бёдра шлёпают о мои, как член входит до самого конца и выходит почти полностью, оставляя после себя горячую, пульсирующую пустоту, которую сразу же снова заполняет. Внутри всё горело. Стенки сжимались вокруг него судорожно, клитор ныл от каждого движения, а низ живота уже тянуло знакомой, тяжёлой волной.

Оргазм накрыл резко, почти больно — волной от самого низа живота вверх, до самых кончиков пальцев. Я крикнула ему в плечо, ногти впились в спину до белых следов. Внутри всё сжалось вокруг него так сильно, что он застонал сквозь зубы и только сильнее ускорился, продлевая мои судороги. Ноги подкосились, я чуть не соскользнула с раковины, но он удержал, продолжая вбиваться в меня сквозь оргазм. Пульсация внутри не утихала — сильная, гулкая, будто сердце переехало вниз и билось прямо там, где он меня трахал.

— Алина... я сейчас...

Он даже не успел вытащить. Я почувствовала, как он толкнулся до конца, как член дёрнулся внутри, и горячая густая струя ударила прямо вглубь. Ещё. И ещё. Тёплое, плотное, чужое. Меня накрыло второй волной — короче, но сильнее, от одного только ощущения, что он кончает в меня. Я застонала сквозь зубы, сжимая его бёдра ногами, не давая отстраниться, пока он не кончил полностью. Каждая новая порция отдавалась внутри тёплым, тяжёлым толчком.

А потом реальность ударила сильнее любого оргазма.

— Ты что, блядь, наделал?! — вырвалось у меня резко, почти зло. Я оттолкнула его, соскользнула с раковины на дрожащие ноги. Между бёдер сразу потекло горячее, густое. — Внутрь?! Ты совсем охуел?! Я же не...

Он стоял красный, мокрый, всё ещё тяжело дыша, глаза расширенные от испуга.

— Я... не успел... прости... я не хотел...

— Молчи, — перебила я, голос дрожал от смеси злости и ещё не отпустившего удовольствия. — На кухне в сумке моя карта. Возьми и бегом в аптеку. Спроси «Постинор» или что там сейчас самое быстрое. И не вздумай где-то зависнуть.

Он кивал, бормотал что-то виноватое, натягивал мокрые шорты прямо на голое тело. Я стояла под остывающей водой, чувствуя, как его семя медленно стекает по внутренней стороне бедра, и одновременно — как внутри всё ещё слабо пульсирует после оргазма. Злость, страх и странное, тяжёлое удовлетворение мешались в одну кашу.

— Быстрее, — сказала я уже тише, глядя, как он выскальзывает из ванной. — И дверь за собой закрой.

На Boosty уже выходят и будут выходить только эксклюзивные истории — жёсткие, грязные, с настоящей психологией и без цензуры. Подпишись по ссылке и получи пробный период:

https://boosty.to/polyanaa/subscription-level/4011781/promo/188284?linkId=bf9d887b71075217b452dd2bfe54e900