Глава первая

Лес казался бесконечным, потому что за каждым рядом старых сосен открывался такой же ряд, за каждым поваленным деревом лежало другое, а вечерние сумерки постепенно стирали очертания тропы, превращая окружающий мир в темно-зеленую стену, из которой невозможно было выбраться. Павло шел медленно, тяжело переставляя ноги, и тащил за собой тело человека, завернутое в плащ-палатку, конец которой он крепко сжимал обеими руками, не позволяя себе остановиться, хотя плечи ломило от боли, ладони были стерты до крови, а дыхание давно стало хриплым и прерывистым.

Он не замечал ветвей, которые били его по лицу, не чувствовал царапин, оставленных колючим кустарником, потому что все его сознание было сосредоточено на одной страшной мысли, которая не отпускала его с той самой минуты, когда Микола перестал дышать. Слезы текли по его лицу непрерывно, смешиваясь с потом и грязью, и он уже перестал их вытирать, потому что не видел в этом никакого смысла.

— Потерпи, брат, еще немного, — хрипло произнес Павло, хотя прекрасно понимал, что говорит с человеком, который никогда не услышит этих слов.

Он несколько раз пытался убедить себя, что обязан думать только о спасении отряда, о том, чтобы не привести немцев к лагерю, о донесении, которое они выполнили ценой жизни командира группы, но каждый раз мысли возвращались к последним минутам боя.

Они возвращались после разведки немецкого склада, и задание было выполнено полностью, потому что удалось установить количество охраны, определить маршруты подвоза боеприпасов и даже обнаружить место, где хранилось топливо, однако на обратном пути им не повезло. Немецкий дозор появился неожиданно, словно вырос из лесной чащи, и Микола первым понял, что времени на отход почти не осталось.

— Павло, вправо, быстро! — крикнул он.

— Их всего трое, — ответил Павло, вскидывая автомат.

— Не спорь, уходи!

Первые выстрелы прозвучали почти одновременно, и лес, который еще мгновение назад был наполнен только шумом ветра, внезапно раскололся сухим треском автоматных очередей. Микола занял позицию за толстым стволом сосны и открыл огонь короткими, точными очередями, не позволяя немцам поднять головы, а Павло отполз в сторону, рассчитывая обойти их с фланга.

— Командир, я прикрою!

— Не прикроешь, потому что ты меня не слышишь! Отходи, это приказ!

Павло видел, как Микола спокойно меняет магазин, как высовывается из-за дерева, как снова стреляет, и именно это спокойствие пугало его больше всего, потому что он слишком хорошо знал командира и понимал: если тот говорит таким голосом, значит, решение уже принято.

Он все равно пополз к нему.

— Павло, назад!

— Я тебя не оставлю!

— Дурак...

В этот момент короткая очередь ударила совсем рядом, и Микола резко качнулся, словно кто-то сильно толкнул его в грудь. Он сделал шаг назад, попытался удержаться на ногах, но медленно опустился на землю.

Павло бросился к нему.

— Командир!

Он схватил его за плечи и увидел кровь, быстро расползавшуюся по гимнастерке.

— Держись, слышишь, держись!

Микола открыл глаза и с трудом улыбнулся.

— Не кричи... Немцев разбудишь...

— Сейчас перевяжу.

— Не успеешь.

— Замолчи!

— Послушай меня.

Павло наклонился совсем близко.

— Передай отцу...

Он замолчал, собираясь с силами.

— Что передать?

— Скажи... что я не испугался...

Павло начал торопливо перевязывать рану, хотя уже понимал, что пуля прошла слишком глубоко.

— Мы уйдем.

— Нет.

— Уйдем!

— Ты всегда был упрямый.

Микола тяжело вдохнул.

— Пообещай.

— Что?

— Что не бросишь людей.

Павло не ответил.

— Пообещай.

— Обещаю.

Микола медленно закрыл глаза.

Павло долго тряс его за плечи, повторяя его имя, но ответа не было.

Немецкие голоса раздавались уже совсем близко.

Он поднял тело на плечи и ушел в лес.

Теперь, таща Миколу через чащу, он снова и снова вспоминал этот разговор и мучительно думал о том, что последнее обещание оказалось единственным, которое он смог выполнить.

Через несколько часов он окончательно понял, что дальше идти невозможно, потому что силы были на исходе, а до лагеря оставалось еще слишком далеко. Он долго искал место, где немцы не смогли бы случайно обнаружить тело, пока не наткнулся на густой ельник, скрывавший небольшую заболоченную ложбину.

Он осторожно положил Миколу на землю и достал штык.

Земля была влажной и мягкой, но копать оказалось тяжело, потому что корни переплетались между собой, цепляясь за лезвие. Павло работал молча, не замечая времени, а когда яма стала достаточно глубокой, он опустил туда тело, поправил воротник гимнастерки, застегнул верхнюю пуговицу и долго смотрел на лицо человека, с которым прошел почти два года войны.

— Прости меня, брат, — тихо сказал он. — Я не смог тебя донести.

Он тщательно замаскировал это место еловыми ветками, мхом и землей, запомнил раздвоенную сосну, поваленную березу и большой серый камень у тропы, после чего медленно поднялся.

Сделав несколько шагов, он неожиданно остановился, вернулся назад и снова опустился на колени.

— Я вернусь за тобой, Микола. Клянусь тебе, что вернусь. Я не оставлю тебя здесь, даже если придется идти одному.

Лес молчал.

Павло вытер лицо рукавом, глубоко вдохнул и направился к лагерю, где ему предстояло сделать самое тяжелое признание в своей жизни.

Глава вторая

Когда Павло добрался до лагеря, уже окончательно стемнело, и только редкие огоньки, тщательно прикрытые маскировочными щитками, мерцали между деревьями, обозначая землянки, в которых люди пытались хоть ненадолго забыть о войне. Лес здесь казался спокойным, но эта тишина была обманчивой, потому что каждый в отряде знал: за пределами лагеря смерть может ждать за любым деревом.

Часовой увидел Павла еще издалека и сразу насторожился, потому что тот шел один.

— Павло, а где Микола?

Павло остановился, но не сразу смог ответить, поскольку слова, которые ему предстояло произнести, были тяжелее всего, что ему пришлось нести сегодня через лес.

— Микола погиб.

Часовой молча снял пилотку.

— Где?

— В лесу.

— Тело?

— Я спрятал его. Потом расскажу.

Часовой не стал больше ни о чем спрашивать и только тихо сказал:

— Командир у себя. Он ждет донесения.

Павло медленно подошел к землянке командира отряда, остановился перед дверью и долго не решался войти. Он понимал, что сейчас должен сообщить человеку о смерти собственного сына, хотя в отряде почти никто не знал, что Микола был сыном командира.

Павло глубоко вдохнул и постучал.

— Входи.

Он открыл дверь.

Командир сидел за столом над картой. Лампа освещала его лицо, уставшее, но спокойное.

— Где Микола?

Павло молчал.

— Я спрашиваю, где Микола?

— Товарищ командир... в ходе выполнения задания командир группы Микола погиб.

Командир не изменился в лице.

Он только медленно снял очки, положил их на стол и некоторое время смотрел на Павла так, словно пытался понять, ослышался он или нет.

— Садись.

— Я лучше постою.

— Павло, я сказал — садись.

Павло опустился на табурет.

Командир долго молчал.

— Теперь рассказывай все с самого начала. Не торопись. Я хочу знать каждую минуту.

Павло начал рассказывать.

Он подробно описал, как они вышли на рассвете, как обошли немецкие посты, как обнаружили склад, как возвращались через старую просеку.

Командир слушал внимательно, не перебивая.

— Кто первым заметил немцев?

— Микола.

— Сколько их было?

— Сначала трое.

— А потом?

— Потом подошли еще.

— Что приказал Микола?

— Отходить.

— Ты сразу выполнил приказ?

Павло опустил голову.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не мог его оставить.

— Он снова приказал отходить?

— Да.

— И ты снова не выполнил приказ?

— Нет.

Командир тяжело вздохнул.

— Продолжай.

Павло рассказал о перестрелке, о том, как Микола прикрывал отход, как получил ранение, как он пытался его перевязать.

— Он был в сознании?

— Да.

— Долго?

— Несколько минут.

— Он что-нибудь сказал?

Павло долго молчал.

— Сказал.

— Что именно?

— Он попросил передать вам, что не испугался.

Командир медленно отвернулся к стене.

Павло увидел, как его плечи едва заметно дрогнули.

Но голос остался ровным.

— Дальше.

— Я вынес его из-под огня.

— Один?

— Да.

— Далеко?

— Несколько часов шел.

— Почему не донес до лагеря?

— Потому что понял, что не успею. Если бы немцы пошли по следу, они могли выйти к отряду.

— Поэтому ты спрятал тело.

— Да.

— Ты хорошо замаскировал место?

— Очень хорошо.

— Покажешь на карте?

Павло подошел к столу и указал место.

Командир долго смотрел на карту.

— Значит, он лежит здесь.

— Да.

Снова наступила тишина.

Потом командир неожиданно спросил:

— Ты давно знал, что Микола мой сын?

— Несколько месяцев.

— Кто тебе сказал?

— Он сам.

— И что еще он тебе сказал?

Павло задумался.

— Что если в отряде начнут смотреть на него как на вашего сына, а не как на командира, то он сам попросится в другой отряд.

Командир горько усмехнулся.

— Это очень похоже на него.

Он подошел к деревянному ящику, стоявшему у стены, и открыл его.

Достал карманные часы.

— Эти часы я подарил ему на шестнадцатилетие. Он все жаловался, что они спешат, но так и не отнес их часовщику.

Потом он достал алюминиевую ложку.

— Эту ложку он однажды утащил у меня и потом смеялся, что она приносит удачу.

Следом на стол лег потертый пистолет.

Командир долго держал его в руках.

— Знаешь, Павло, когда он был маленьким, он очень боялся грозы. Всегда прибегал ко мне и говорил, что гром сердится. А потом вырос и перестал бояться всего.

Он медленно положил пистолет на стол.

Долго смотрел на вещи сына.

Потом тихо произнес:

— Микола, Микола... Девки твои нецелованные ходить будут.

Он аккуратно сложил часы, ложку и пистолет обратно в ящик и закрыл крышку.

— Иди, Павло.

— Товарищ командир...

— Иди.

Павло вышел.

Дверь закрылась.

Командир остался один.

Некоторое время он сидел неподвижно, потом снова открыл ящик, достал часы, прижал их к груди и заплакал так тихо, что никто снаружи не мог услышать его, потому что он плакал не как командир партизанского отряда, а как отец, который только что потерял единственного сына.

Глава третья

Утро выдалось холодным и неприветливым. Над лесом висел густой туман, сквозь который деревья казались призраками, а лагерь, скрытый под маскировочными сетями, словно растворился в серой дымке. Павло почти не спал. Он лежал на нарах, не закрывая глаз, и постоянно возвращался мыслями к тому месту, где под еловыми ветками остался Микола. Ему казалось, что он слышит его голос, спокойный и немного насмешливый, каким тот всегда становился перед опасным заданием.

Связной появился сразу после рассвета.

— Павло, командир вызывает.

Он молча поднялся и пошел к землянке, понимая, что разговор будет тяжелым. Внутри уже находились командир отряда, первый заместитель Семен и второй заместитель Григорий. На столе лежала развернутая карта района, рядом стояла чернильница, а возле нее — сложенный вчетверо конверт.

Командир выглядел так, словно за одну ночь постарел на много лет. Лицо его осунулось, под глазами легли глубокие тени, но в голосе снова появилась та жесткость, которая исчезла вчера лишь на несколько минут.

— Садись, Павло.

Павло сел.

Командир некоторое время молчал, затем медленно развернул карту.

— Я принял решение, и сразу скажу, что оно не имеет никакого отношения к тому, что Микола был моим сыном. Если бы на его месте погиб любой другой командир группы, приказ был бы тем же.

Семен насторожился.

— Товарищ командир...

— Дай мне закончить.

Он провел карандашом по карте.

— Немцы усилили гарнизоны, перекрыли дороги и начали прочесывать лес. Они понимают, что здесь действует крупный партизанский отряд, и пытаются выяснить, где мы будем прорываться, когда начнется очередная операция. Нам нужно заставить их поверить в ложное направление удара.

Командир взял со стола конверт.

— Здесь письмо. В нем говорится, что наш отряд совместно с другим партизанским соединением якобы готовит прорыв возле Черной балки, в трех километрах южнее немецких позиций. Указаны ориентиры, время сбора, количество людей и даже условные сигналы. Все написано так, чтобы немецкая разведка сочла документ подлинным.

Павло внимательно слушал.

— Ты вернешься за Миколой, заберешь его тело, отвезешь ближе к немецким позициям, завяжешь бой и оставишь тело с этим письмом. Немцы должны найти документы и поверить, что их не успели уничтожить.

В землянке воцарилась тяжелая тишина.

Первым заговорил Семен.

— Не буду я обсуждать этот приказ.

Командир поднял глаза.

— Почему?

— Потому что не могу. Потому что это ваш сын.

— Именно поэтому мы и должны обсуждать его так, словно он был любым бойцом отряда.

Семен покачал головой.

— Нет. Мы используем тело погибшего человека как средство обмана противника, и я не хочу делать вид, будто это обычное решение.

Командир резко ударил ладонью по столу.

— Я еще не договорил!

Лампа дрогнула, карта сдвинулась, а карандаш скатился на пол.

— Ты думаешь, Семен, что я не понимаю, о чем прошу? Ты думаешь, я всю ночь спал спокойно? Я сидел здесь до рассвета и искал другой способ вывести людей из-под удара. Если немцы поверят этому письму, они перебросят силы к Черной балке, и у нас появится шанс сохранить отряд. Если не поверят, через несколько дней они замкнут кольцо, и тогда погибнут десятки людей.

Он тяжело перевел дыхание.

— Я еще не договорил, — повторил он уже спокойнее. — Павло пойдет не один. С ним отправятся Шурка-переводчик и ездовой Коронад с таратайкой. Коронад вывезет тело, а Шурка нужен потому, что знает немецкий язык и сможет разобраться в любых документах или разговорах, если такая возможность появится.

Семен недовольно нахмурился.

— Я против Шурки.

— Почему?

— Потому что он с эмоциями. Он хороший парень, но в таком деле нужна холодная голова.

Григорий тихо усмехнулся.

— Я тоже буду с эмоциями, если иголки под ногти загонять станут. Эмоции у всех есть, Семен, просто не все умеют их показывать.

— Это не повод рисковать.

— А у нас вся война — риск.

Командир посмотрел на обоих заместителей.

— Решение принято.

Он повернулся к Павлу.

— Ты понимаешь, что это задание может стать последним?

— Понимаю.

— Если появится возможность уйти после того, как письмо окажется у немцев, уходите. Мне не нужна бессмысленная гибель.

Павло долго молчал, а потом тихо спросил:

— Товарищ командир, можно задать вопрос?

— Спрашивай.

— Вы уверены, что Микола согласился бы на это?

Командир долго смотрел на него.

— Нет, — ответил он наконец. — Я уверен, что он бы спорил со мной до хрипоты, потому что был упрямым человеком. Но я также уверен, что если бы этот приказ мог спасти отряд, он выполнил бы его без колебаний.

Он протянул Павлу конверт.

— Здесь письмо. Оно должно попасть к немцам.

Павло взял конверт и почувствовал, каким тяжелым он кажется, хотя внутри лежал всего один лист бумаги.

— Когда выходить?

— Через час.

Когда Павло вышел из землянки, туман уже начал рассеиваться, и сквозь деревья пробивались первые лучи солнца. У конюшни его ждали Коронад, невысокий молчаливый ездовой с усталым лицом, и Шурка, совсем молодой переводчик, который нервно мял в руках ремень автомата.

— Ну что, Павло, — попытался улыбнуться Шурка, — поедем за нашим командиром.

Павло посмотрел на него и впервые за все утро почувствовал странное предчувствие, будто дорога, на которую они собирались выйти, уже была кем-то пройдена до конца и никому из них не суждено вернуться прежними.

Глава четвертая

Они вышли из лагеря еще до рассвета, когда туман лежал между соснами тяжелыми белыми полосами, а влажный воздух был настолько холодным, что казалось, будто лес не хочет отпускать людей дальше своих границ. Коронад молча правил таратайкой, стараясь не шуметь колесами на лесной дороге, Шурка шел рядом, постоянно оглядываясь по сторонам, а Павло двигался впереди, внимательно прислушиваясь к каждому звуку, потому что именно на него ложилась главная ответственность за этот путь.

Никто долго не начинал разговор, поскольку каждый думал о своем, однако тишина становилась настолько тяжелой, что ее невозможно было не нарушить.

— Павло, — наконец произнес Коронад, не отрывая взгляда от дороги, — ты уверен, что найдешь то место?

— Найду, — ответил Павло, — я запомнил каждое дерево, каждый камень и каждую тропинку, потому что тогда понимал, что обязательно вернусь.

— Странная штука память, — тихо сказал Коронад. — Иногда не можешь вспомнить лицо человека, которого видел вчера, а иногда помнишь каждую ветку в том месте, где потерял товарища.

Шурка долго молчал, а потом неожиданно спросил:

— Павло, ты вчера сказал, что Микола просил передать отцу, что он не испугался. Он действительно так сказал?

— Да.

— И больше ничего?

— Больше ничего.

— Значит, он понимал, что умирает.

Павло не ответил сразу, потому что этот вопрос снова вернул его к тем минутам, которые он пытался вытеснить из памяти.

— Понимал, — сказал он наконец. — Только не показывал этого. Он всегда был таким человеком. Даже когда становилось страшно, он говорил спокойно, потому что понимал, что командир не имеет права заражать страхом остальных.

Шурка задумчиво посмотрел на лес.

— Знаешь, я всегда удивлялся таким людям. Мне казалось, что они вообще ничего не боятся.

Павло покачал головой.

— Боятся все. Просто одни бегут от страха, а другие делают вид, что его нет.

Дорога постепенно становилась уже, деревья росли плотнее, и Коронад несколько раз был вынужден останавливать лошадь, чтобы объехать поваленные стволы. Павло шел впереди молча, однако внутри него нарастало беспокойство, которое невозможно было объяснить. Он хорошо помнил этот участок леса, но сегодня ему казалось, что вокруг слишком тихо.

Он остановился.

Поднял руку.

Коронад сразу придержал лошадь.

— Что случилось?

— Слушайте.

Все трое замерли.

Где-то впереди послышался слабый металлический звук.

Потом еще один.

Павло медленно повернулся.

— Немцы.

— Откуда ты знаешь?

— Это лопаты.

Шурка побледнел.

— Думаешь, прочесывают лес?

— Нет. Скорее всего, роют новые позиции.

Коронад тихо выругался.

— Может, обойдем?

Павло долго прислушивался.

— Попробуем.

Они свернули с дороги и начали двигаться через густой ельник, однако через несколько минут Павло снова остановился, потому что впереди отчетливо раздались немецкие голоса.

Теперь сомнений не было.

Противник находился совсем близко.

Павло осторожно раздвинул ветви и увидел между деревьями серые шинели.

Немцы выставили секрет.

До того места, где был спрятан Микола, оставалось не больше километра.

Он медленно отполз назад.

— Не пройдем.

— Совсем?

— Совсем.

Коронад тяжело вздохнул.

— Значит, будем ждать темноты.

— Нет.

— Почему?

— Потому что к темноте они выставят еще больше постов.

Шурка посмотрел на Павла.

— Что будем делать?

Павло долго молчал.

— Пойдем левее.

Они сделали большой крюк, но через полчаса снова наткнулись на немецкий патруль.

Еще один.

Потом услышали шум грузовика.

Потом лай собак.

Лес впереди был заполнен немцами.

Павло почувствовал, как внутри все холодеет.

Он слишком хорошо понимал, что происходит.

— Они начали большое прочесывание.

Коронад тихо сказал:

— Если так, то к месту мы сегодня не доберемся.

Павло не ответил.

Он смотрел вперед, словно пытался увидеть сквозь лес ту самую раздвоенную сосну и ельник, где оставил Миколу.

Обещание, которое он дал, вдруг оказалось почти невыполнимым.

Шурка осторожно коснулся его плеча.

— Павло.

— Что?

— Может, вернемся?

Павло медленно покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда получится, что я солгал ему.

— Мертвые не слышат обещаний.

Павло резко повернулся к Шурке.

— Ошибаешься. Иногда только они их и слышат.

Он долго стоял молча, потом посмотрел на Коронада.

— Оставим таратайку здесь.

— Зачем?

— Дальше пойдем пешком. Может быть, удастся найти проход.

Коронад посмотрел на него долгим тяжелым взглядом.

— Ты сейчас думаешь не как разведчик, а как человек, который хочет выполнить клятву любой ценой.

— Может быть.

Глава пятая

Павло долго стоял неподвижно, всматриваясь в лес, за которым, как он теперь понимал, уже начиналась чужая территория, потому что немцы успели занять не только дороги и просеки, но и те участки чащи, которые еще вчера казались совершенно безопасными. Ему было мучительно трудно признать очевидное, поскольку до раздвоенной сосны, возле которой он спрятал Миколу, оставалось совсем немного, однако между ними и тем местом уже лежала цепь немецких секретов, патрулей и наблюдательных постов.

— Отходим, — наконец сказал он.

Шурка удивленно посмотрел на него.

— Ты же сам говорил, что не вернешься без него.

— Я говорил, что вернусь за ним, а не умру в первом же немецком патруле.

Коронад молча кивнул, словно именно этих слов и ждал.

Они осторожно вернулись к таратайке, вывели лошадь на старую лесную дорогу и двинулись обратно, стараясь не оставлять следов. Никто не разговаривал, потому что каждый понимал: задание сорвалось, а объяснить это командиру будет почти невозможно.

Только когда они отошли на несколько километров и убедились, что за ними нет погони, Коронад тяжело вздохнул и тихо произнес:

— Никогда не видел, чтобы немцы так плотно сидели в лесу. Они словно знали, что кто-то придет именно туда.

— Не знали, — ответил Павло. — Просто начали большое прочесывание.

— Тогда нам не повезло.

— Нет, Коронад. Не повезло Миколе.

Эти слова снова повисли в воздухе тяжелым грузом.

Шурка достал из внутреннего кармана конверт и машинально провел пальцем по сгибу бумаги.

— Значит, письмо так и осталось у меня.

Павло посмотрел на него долгим взглядом.

— Да.

— Ты все еще считаешь, что его нужно было отдать тебе?

— Считаю.

— Почему?

— Потому что разведчик всегда идет первым и первым принимает удар.

Шурка упрямо покачал головой.

— А я считаю, что выполнил приказ.

— Приказ можно выполнить по-разному.

— Нет, Павло. Приказ либо выполняют, либо нет.

Павло не стал спорить.

Он слишком устал.

Когда они добрались до лагеря, уже начинало темнеть. Часовой сразу заметил, что таратайка пустая.

— Не нашли?

Павло коротко ответил:

— Не добрались.

Командир принял их сразу.

Он внимательно посмотрел на каждого из троих, задержав взгляд на пустой таратайке, и, кажется, понял все еще до того, как Павло начал докладывать.

— Говори.

Павло подробно рассказал о немецких секретах, о патрулях, о собаках, о грузовиках, о том, что район вокруг того места оказался уже под плотным контролем противника.

Командир слушал молча.

— Значит, к телу вы не добрались.

— Нет.

— Совсем?

— Нет.

Командир медленно подошел к карте.

— Покажите, где встретили первый секрет.

Павло указал место.

Потом второе.

Потом третье.

Командир долго смотрел на карту.

— Они начали сжимать кольцо быстрее, чем я предполагал.

Семен, который стоял у стены, тихо сказал:

— Я предупреждал, что времени почти нет.

Командир не ответил.

Он продолжал изучать карту.

Наконец медленно повернулся к Павлу.

— Завтра пойдете снова.

Павло поднял голову.

— Снова?

— Да.

— Но там уже полно немцев.

— Именно поэтому вы должны идти.

Семен резко шагнул вперед.

— Товарищ командир, это уже не разведка. Это самоубийство.

Командир спокойно посмотрел на него.

— Пока я не отменил приказ, он остается приказом.

— Но ведь...

— Семен.

Тот замолчал.

Командир снова повернулся к Павлу.

— На этот раз вы не будете пытаться обходить секреты. Вы должны дойти до тела Миколы любой ценой.

В землянке стало очень тихо.

Шурка почувствовал, как сильнее сжал конверт.

Коронад опустил голову.

Павло долго смотрел на карту, а потом тихо спросил:

— Если не сможем?

Командир ответил не сразу.

— Тогда будете принимать решение на месте.

Он подошел к окну землянки, за которым уже сгущались сумерки.

— Иногда война заставляет человека выбирать не между добром и злом, а между двумя бедами, и тогда единственным оправданием становится то, что ты пытался спасти других.

Никто не произнес больше ни слова.

За стенами землянки шумел лес, и этот шум становился все глуше, словно сама ночь знала, что завтрашний день уже приготовил для них новый удар.

Глава шестая

Они вышли затемно, когда лагерь еще спал, а над лесом висела густая предрассветная дымка, скрывавшая деревья и превращавшая знакомые тропы в бесформенные серые полосы, по которым приходилось идти почти на ощупь. Коронад правил таратайкой молча, Шурка шагал рядом, не выпуская из внутреннего кармана гимнастерки конверт с письмом, а Павло шел впереди, внимательно осматривая каждую ложбину, каждую просеку и каждый участок леса, где могли скрываться немецкие секреты.

Он уже не надеялся, что путь окажется свободным.

Наоборот, он был почти уверен, что за ночь немцы продвинулись еще дальше, потому что вчерашнее прочесывание выглядело слишком организованным и слишком масштабным, чтобы быть случайностью.

— Павло, — тихо сказал Коронад, — если снова наткнемся на патрули, что будем делать?

— Будем искать проход.

— А если прохода не будет?

— Тогда будем думать.

Коронад усмехнулся без всякого веселья.

— Ты всегда так отвечаешь.

— Потому что заранее здесь ничего не решишь.

Они прошли около часа, когда Павло неожиданно поднял руку.

Все остановились.

Издалека доносился глухой рокот мотора.

Потом послышался скрип телеги.

Потом человеческие голоса.

Павло медленно присел.

— Немцы.

Он осторожно раздвинул ветви.

По просеке двигалась небольшая колонна: грузовик, две подводы и около десятка солдат.

— Они укрепляют позиции, — прошептал он.

Колонна прошла, и они двинулись дальше, стараясь держаться в стороне от дороги.

Чем ближе они подходили к месту, где был спрятан Микола, тем чаще встречались следы противника.

Окурки.

Следы сапог.

Срезанные ветви.

Обрывки упаковочной бумаги.

Наконец Павло остановился возле небольшого оврага.

— Отсюда дальше пешком.

Коронад привязал лошадь.

Они медленно начали подниматься по склону.

До раздвоенной сосны оставалось совсем немного.

Павло уже видел знакомые очертания леса, когда впереди раздался резкий окрик на немецком языке.

— Zurck!

Павло мгновенно упал на землю.

Пуля ударила в ствол сосны.

Еще одна срезала ветку над головой.

— Назад! — крикнул он.

Они отползли за валежник.

Немцы открыли беспорядочный огонь, прочесывая лес короткими очередями.

— Сколько их? — быстро спросил Коронад.

Павло выглянул.

— Не меньше отделения.

— Они нас видят?

— Пока нет.

Шурка, тяжело дыша, прошептал:

— Если обойдем справа?

Павло покачал головой.

— Там второй секрет.

— Ты уверен?

— Я слышал голоса.

Стрельба постепенно стихла.

Немцы начали переговариваться.

Павло понимал, что времени почти нет.

Если они начнут обходить овраг, отступить будет невозможно.

— Отходим.

— Опять? — с отчаянием спросил Шурка.

— Да.

— Но мы уже почти дошли.

— Именно поэому они здесь.

Они начали медленно отползать назад.

В этот момент где-то слева треснула ветка.

Немцы сразу открыли огонь в ту сторону.

Павло воспользовался этим.

— Быстро!

Они бросились к оврагу.

Пули свистели совсем рядом.

Коронад первым добежал до таратайки.

Лошадь испуганно рванулась.

Он вскочил на передок.

— Садитесь!

Они успели отъехать всего несколько десятков метров, когда за спиной раздались немецкие крики.

— Замечены! — крикнул Павло.

Коронад хлестнул лошадь.

Таратайка понеслась по лесной дороге.

Колеса подпрыгивали на корнях.

Ветки били по лицу.

Шурка обернулся.

— Они идут за нами!

Павло посмотрел назад.

Между деревьями мелькали серые фигуры.

Немцы преследовали их.

Дорога резко уходила вниз.

Коронад едва удерживал повозку.

— Держитесь!

Таратайка вылетела на узкую просеку.

Сзади снова затрещали автоматы.

Пули ударили по деревянному борту.

Одна пробила колесо, но оно пока держалось.

Павло перезарядил автомат.

— Если догонят, придется принимать бой.

Шурка крепче прижал к груди конверт.

Павло заметил это и снова сказал:

— Отдай письмо мне.

— Сейчас?

— Да.

— Нет.

— Шурка, не упрямься.

— Нет.

Павло стиснул зубы.

Он хотел сказать еще что-то, но в этот момент впереди из-за поворота показалась еще одна немецкая группа.

Они оказались между двумя огнями.

Коронад резко дернул вожжи.

Лошадь свернула в лес.

Таратайка едва не перевернулась.

— Держитесь!

Повозка понеслась прямо между соснами.

Ветки хлестали по лицу.

Колеса подпрыгивали на пнях.

Немецкие крики звучали уже совсем близко.

Павло понял, что теперь их обнаружили окончательно и обратной дороги уже не существует.

Глава седьмая

Лес, который еще утром казался пустым и неподвижным, теперь ожил тревожными звуками погони, потому что немецкие крики становились все ближе, а треск ветвей за спиной уже невозможно было спутать с обычным лесным шумом. Коронад гнал лошадь так, словно от этого зависела не только их жизнь, но и судьба всего отряда, однако Павло понимал, что немцы идут по следу уверенно и быстро, а значит, рано или поздно им придется принимать решение.

— Они не отстанут, — сказал он, внимательно глядя по сторонам.

— Пока лошадь держится, уйдем, — ответил Коронад, не оборачиваясь.

— Не уйдем.

Шурка резко повернулся к Павлу.

— Почему ты так уверен?

— Потому что они нас уже видели.

Некоторое время никто не произносил ни слова, а потом Павло неожиданно сказал:

— Останови таратайку.

Коронад натянул вожжи.

— Зачем?

— Надо поговорить.

Лошадь тяжело дышала, над ее спиной поднимался пар, а лес вокруг снова погрузился в опасную тишину.

Павло посмотрел на Шурку.

— Отдай письмо.

— Мы уже говорили об этом.

— Нет, не говорили. Тогда это был спор, а сейчас это необходимость.

Шурка упрямо покачал головой.

— Письмо останется у меня.

— Послушай внимательно, — медленно произнес Павло, — дальше я пойду первым. Если впереди окажутся немцы, первым под огонь попаду я. Если письмо будет у меня, оно попадет к ним быстрее.

— А если тебя не убьют?

— Тогда я передам его тебе обратно.

— Нет.

Павло долго смотрел на него.

— Ты не понимаешь.

— Это ты не понимаешь, — неожиданно резко ответил Шурка. — Командир дал письмо мне. Если я отдам его тебе, а ты погибнешь, я нарушу приказ.

— Если я погибну без письма, ты можешь вообще не успеть его передать.

— Успею.

— Почему ты так уверен?

Шурка замолчал.

Павло подошел к нему почти вплотную.

— Потому что ты молодой? Потому что думаешь, что смерть выбирает по возрасту?

— Нет.

— Тогда почему?

Шурка сжал конверт так сильно, что тот смялся.

— Потому что если я сейчас отдам письмо тебе, мне всю жизнь будет казаться, что я отправил тебя на смерть.

Павло грустно усмехнулся.

— Шурка, на войне никто никого не отправляет на смерть. Здесь каждый идет рядом с ней.

Коронад тихо сказал:

— Ребята, время.

Павло протянул руку.

— Последний раз прошу. Отдай письмо.

Шурка медленно отступил на шаг.

— Нет.

Павло опустил руку.

— Потом пожалеешь.

— Не пожалею.

Эти слова прозвучали упрямо, почти по-детски, и Павло вдруг вспомнил, что Шурке всего девятнадцать лет, что до войны он учился в педагогическом техникуме и мечтал преподавать немецкий язык в школе, а на фронт попал случайно, потому что его деревню сожгли вместе с родителями.

— Хорошо, — тихо сказал Павло. — Тогда слушайте меня оба.

Он развернул карту, которую носил во внутреннем кармане.

— Через километр начинается старая просека. Я пойду первым. Вы останетесь с таратайкой. Если я не вернусь через десять минут, сразу уходите на север, к сухому болоту. Там есть старая лесная дорога, по ней можно выйти к нашим.

Коронад нахмурился.

— А ты?

— Если впереди немцы, я задержу их.

— Один?

— Да.

— Это безумие.

— Нет. Это расчет.

Шурка резко сказал:

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что письмо должно дойти.

— Я не отпущу тебя одного.

Павло положил руку ему на плечо.

— Послушай меня очень внимательно. Если со мной что-то случится, ты не имеешь права останавливаться. Ты должен выполнить приказ. Что бы ни произошло, письмо должно попасть к немцам.

Шурка хотел возразить, но Павло перебил его.

— Обещай.

— Я...

— Обещай.

— Обещаю.

Павло кивнул.

Он поправил ремень автомата, проверил запасные магазины и медленно пошел вперед.

Через несколько минут лес стал реже.

Между деревьями показалась старая просека.

Павло сделал еще несколько шагов и внезапно увидел движение.

Слева.

Потом справа.

Серые шинели.

Немцы были совсем близко.

Он понял это за одно мгновение.

И одновременно понял, что письмо осталось у Шурки.

Глава восьмая

Павло увидел немцев раньше, чем они увидели его, потому что одна из фигур неосторожно вышла из-за дерева, поправляя ремень автомата, и на мгновение оказалась на открытом месте, однако этого мгновения хватило, чтобы понять главное: впереди находился не случайный патруль, а заслон, выставленный так, чтобы перекрыть просеку с обеих сторон.

Он медленно присел, стараясь не выдать себя ни движением, ни дыханием, и несколько секунд напряженно всматривался в лес, пытаясь определить количество противника. Слева мелькнула еще одна фигура, затем третья, потом он услышал негромкий немецкий разговор и понял, что их не меньше десяти человек.

Отступить незаметно уже не получалось.

За спиной, в глубине леса, оставались Шурка и Коронад, которые ждали условного сигнала, не подозревая, что Павло оказался в нескольких десятках метров от немецкого заслона.

«Надо уходить», — мелькнула мысль.

Но было поздно.

Под сапогом хрустнула сухая ветка.

Немец резко обернулся.

Их взгляды встретились всего на одно мгновение.

— Partisan!

Крик разорвал тишину леса.

Павло выстрелил первым.

Немец упал, а лес сразу взорвался автоматными очередями.

Павло метнулся за толстую сосну и короткими очередями ударил по просеке, стараясь заставить противника залечь, потому что понимал: главное сейчас не победить, а выиграть время.

За спиной послышался ответный огонь.

Значит, Шурка и Коронад услышали стрельбу.

«Уходите», — мысленно повторил он.

Немцы начали обходить его с двух сторон.

Павло сменил позицию, перекатился за поваленный ствол и снова открыл огонь, заставив двух солдат отступить назад.

Пуля ударила в дерево рядом с головой, осыпав лицо щепками.

Еще одна распорола рукав гимнастерки.

Он быстро сменил магазин.

«Письмо у Шурки. Значит, все не зря».

Но именно эта мысль ударила неожиданно больно.

Если бы Шурка отдал письмо ему, задача была бы выполнена уже сейчас.

Павло усмехнулся.

«Глупый мальчишка».

Он снова выстрелил.

Один немецкий солдат вскрикнул и упал на колени.

В ответ сразу несколько очередей ударили по его укрытию.

Павло понял, что его начинают окружать.

Он бросился вправо, надеясь прорваться через редкий кустарник, но почти сразу почувствовал сильный удар в бок.

Ноги подогнулись.

Он упал.

Попытался подняться.

Сделал несколько шагов.

Еще одна пуля ударила в грудь.

Воздух мгновенно исчез.

Павло опустился на колени, прислонившись спиной к сосне.

Перед глазами медленно поплыли верхушки деревьев.

Он слышал немецкие голоса, которые становились все ближе, но уже не чувствовал страха.

Только сожаление.

«Не успел».

Потом он вспомнил Миколу.

Раздвоенную сосну.

Еловые ветви.

И свое обещание.

Он тихо прошептал:

— Прости, брат.

Немцы осторожно приближались.

Павло поднял автомат и сделал последнюю очередь.

Потом оружие выпало из рук.

Лес снова стал тихим.

Шурка и Коронад услышали стрельбу почти сразу.

Коронад вскочил на передок.

— Назад!

Шурка бросился вперед.

— Павло!

Коронад схватил его за рукав.

— Не смей!

— Он один!

— Именно поэтому мы должны уходить!

Стрельба впереди становилась все яростнее.

Потом на мгновение стихла.

Потом снова вспыхнула.

Шурка вырвался.

— Я пойду к нему!

Коронад с силой толкнул его обратно.

— Ты с ума сошел? Там заслон! Нас обоих положат!

— Но он...

— Слушай меня!

Коронад схватил его за плечи.

— Если письмо не дойдет, Павло погибнет зря!

Эти слова ударили сильнее пощечины.

Шурка медленно достал конверт.

Руки дрожали.

Стрельба впереди вдруг резко оборвалась.

Наступила тишина.

Такая тишина, от которой холодело внутри.

Коронад медленно опустил голову.

— Все.

Шурка смотрел вперед, не двигаясь.

Потом тихо сказал:

— Он просил отдать ему письмо.

Коронад молчал.

— Он говорил, что пойдет первым.

Шурка закрыл глаза.

— Он был прав.

Из глубины леса донеслись немецкие голоса.

Коронад резко вскочил.

— Уходим!

Он хлестнул лошадь.

Таратайка сорвалась с места.

Шурка долго смотрел назад, туда, где только что погиб Павло, и впервые за всю войну заплакал, потому что понял: письмо осталось у него, а человек, который просил отдать его, больше никогда ничего не попросит.

Глава девятая

Таратайка неслась по лесной дороге так быстро, как только могла бежать измученная лошадь, а колеса, подпрыгивая на корнях и глубоких выбоинах, глухо стучали по размокшей земле, заглушая дыхание людей, которые еще несколько минут назад были втроем, а теперь остались вдвоем. Шурка сидел, не оглядываясь, потому что понимал: если он снова посмотрит назад, туда, где остался Павло, он уже не сможет заставить себя ехать дальше.

Коронад правил молча, крепко сжимая вожжи, и только по тому, как побелели его пальцы, можно было понять, что он думает о том же самом.

— Не вини себя, — неожиданно сказал он.

Шурка не ответил.

— Слышишь меня?

— Слышу.

— Не вини себя.

Шурка медленно повернул голову.

— Он просил письмо.

— Просил.

— Я не отдал.

— Не отдал.

— Значит, это из-за меня.

Коронад тяжело вздохнул.

— Нет, Шурка. Павло погиб не из-за письма. Он погиб потому, что сознательно пошел первым, чтобы дать нам шанс уйти.

Шурка долго молчал, а потом тихо сказал:

— Он ведь знал, что может не вернуться.

— Наверное, знал.

Лес вокруг становился все реже, и Коронад вывел таратайку на старую дорогу, по которой, как он надеялся, можно было быстрее уйти от погони. Лошадь тяжело дышала, но продолжала бежать.

— Нам нужно оторваться, — сказал Коронад. — Если немцы обойдут лес, они выйдут сюда.

Шурка машинально коснулся внутреннего кармана, где лежал конверт.

— Что теперь делать?

— Возвращаться нельзя.

— А Микола?

Коронад закрыл глаза на мгновение.

— Не знаю.

Внезапно где-то далеко за спиной послышались выстрелы.

Потом еще.

Потом длинная автоматная очередь.

Коронад резко натянул вожжи.

— Погоня.

Лошадь понеслась еще быстрее.

Дорога резко повернула между двумя холмами.

Таратайка подпрыгнула на большом корне.

Шурка едва удержался.

— Быстрее!

— Быстрее уже нельзя.

Пули засвистели над дорогой.

Немцы вышли на открытую просеку.

Коронад резко свернул влево, пытаясь уйти под прикрытие деревьев.

Еще одна очередь ударила совсем рядом.

Лошадь испуганно заржала.

Шурка обернулся.

На дороге показались немецкие солдаты.

— Они догоняют!

Коронад ничего не ответил.

Он только сильнее натянул вожжи.

Таратайка влетела в узкий лесной проход.

На мгновение показалось, что им удалось уйти.

Именно в этот момент раздался одинокий выстрел.

Коронад резко дернулся.

Вожжи выскользнули из его рук.

Лошадь, почувствовав, что управление исчезло, обезумела от страха и рванулась вперед.

Таратайка налетела на скрытый под травой пень.

Удар был таким сильным, что Шурку выбросило в сторону.

Он покатился по земле, ударился о дерево и на несколько секунд потерял сознание.

Когда он открыл глаза, вокруг стояла странная, звенящая тишина.

Он с трудом поднялся.

Голова гудела.

Во рту чувствовался вкус крови.

— Коронад!

Ответа не было.

Шурка бросился к дороге.

Таратайки нигде не было.

Он увидел только глубокие колеи, уходившие в чащу, сломанные кусты и следы обезумевшей лошади.

— Коронад!

Он побежал по следу.

Через несколько десятков метров колеи резко свернули в густой молодняк.

Дальше начинался бурелом.

Следы путались.

Ветки были переломаны.

Но ни лошади, ни таратайки, ни Коронада не было.

Шурка метался между деревьями, снова и снова выкрикивая его имя.

Лес молчал.

Потом где-то далеко послышались немецкие голоса.

Шурка остановился.

Он понял, что потерял Коронада.

Потерял окончательно.

Он не знал, погиб ли тот сразу после выстрела, унесла ли его обезумевшая лошадь, перевернулась ли таратайка где-то в буреломе, но найти его теперь было невозможно.

Шурка медленно опустился на землю.

Он остался один.

Он посмотрел на лес, где остались Павло и Микола, потом достал из внутреннего кармана конверт и долго держал его в руках.

И вдруг с пугающей ясностью понял то, чего не понимал раньше.

Он не сможет найти тело Миколы.

Не сможет найти Коронада.

Не сможет оставить письмо ни при одном из них.

У него остался только один способ выполнить приказ.

Шурка медленно поднялся на ноги.

Слезы текли по его лицу.

— Я смогу, Павло, — тихо сказал он. — Слышишь? Я смогу.

Он взял автомат и пошел в сторону немецких позиций один.

Глава десятая

Шурка шел медленно, почти не разбирая дороги, потому что лес перед ним превратился в размытое серое пятно, а мысли, которые одна за другой всплывали в памяти, были настолько тяжелыми, что казалось, будто именно они не позволяют ему идти быстрее. Он больше не пытался найти Коронада, потому что понимал: если бы тот был жив, он бы откликнулся, а если погиб, то лес уже скрыл его так же, как вчера скрыл Миколу.

Он остался один.

Эта простая мысль неожиданно оказалась страшнее немецкой погони, потому что до этого момента рядом всегда был кто-то, кто мог подсказать, возразить, удержать, разделить ответственность, а теперь ответственность осталась только на нем одном.

Шурка остановился возле поваленной сосны и достал письмо.

Конверт был помят, на уголке темнело бурое пятно крови, и он долго смотрел на него, словно надеялся, что бумага сама подскажет правильное решение.

«Я не смогу найти тело Миколы. Я не смогу найти Коронада. Я не смогу вернуться в лагерь с этим письмом, потому что тогда Павло погибнет зря».

Он закрыл глаза и снова услышал голос Павла.

«Отдай письмо мне».

Тогда эти слова показались ему излишней осторожностью, а теперь стали последним разговором, который уже невозможно было изменить.

— Ты был прав, — тихо сказал Шурка. — Прости меня.

Вдалеке послышались немецкие голоса.

Шурка осторожно поднялся на небольшой пригорок и увидел между деревьями группу солдат, которые двигались цепью, внимательно осматривая лес. Они были достаточно далеко, чтобы он мог уйти, и достаточно близко, чтобы понять: если он захочет, они обязательно заметят его.

Он медленно спрятал письмо во внутренний карман гимнастерки.

Потом проверил автомат.

Магазин был почти полным.

Шурка неожиданно улыбнулся, и эта улыбка была странной, потому что в ней не было ни надежды, ни отчаяния, а только спокойное принятие того, что путь, начавшийся утром втроем, закончится для него в одиночестве.

— Значит, так тому и быть, — прошептал он.

Он специально вышел из-за деревьев.

Немецкий солдат увидел его почти сразу.

Раздался окрик.

Шурка вскинул автомат.

Несколько коротких очередей заставили солдат броситься в укрытие.

Лес снова наполнился криками.

Пули ударили по деревьям.

Шурка перебежал к большому валуну, откуда хорошо просматривалась просека, и снова открыл огонь, не пытаясь прорваться, не пытаясь уйти, а только заставляя немцев стягиваться именно сюда.

Он понимал, что делает.

Каждый выстрел был не попыткой спастись, а попыткой выполнить приказ.

Немцы отвечали все яростнее.

Их становилось больше.

Шурка видел, как они обходят его с флангов, как один солдат подает знаки другим, как кто-то уже бежит к дороге, чтобы перекрыть возможный отход.

Он усмехнулся.

«Вот теперь вы никуда не уйдете».

Пуля ударила в плечо.

Рука онемела.

Автомат едва не выпал.

Шурка перехватил его левой рукой и снова выстрелил.

Еще одна пуля распорола бок.

Он почувствовал, как становится трудно дышать.

Но продолжал стрелять.

Немцы были уже совсем близко.

Он достал письмо.

Секунду подержал его в руках.

Потом снова спрятал в карман.

«Нет. Найдут».

Он сделал еще несколько шагов вперед, выходя на открытое место.

Немецкие солдаты закричали.

Шурка увидел их лица.

Совсем молодые.

Испуганные.

Такие же, какими, наверное, были и они сами когда-то.

И вдруг ему стало удивительно спокойно.

Он вспомнил Павла.

Миколу.

Коронада.

Вспомнил, как Павло сказал: «Потом пожалеешь».

— Я смогу, Павло, — тихо произнес он.

Он выпрямился во весь рост.

Опустил автомат.

И шагнул навстречу огню.

Последнее, что он успел почувствовать, был теплый ветер, прошедший между соснами.

Потом лес снова стал тихим.

Через несколько минут немецкие солдаты осторожно подошли к его телу.

Один из них расстегнул гимнастерку.

Во внутреннем кармане лежал помятый конверт.

Офицер быстро развернул письмо.

Он читал его молча.

Потом приказал срочно отправить документы в штаб.

Немецкая колонна начала разворачиваться к Черной балке.

А далеко в лесу, где под еловыми ветками по-прежнему лежал Микола, никто уже не мог знать, что трое людей, которых судьба свела на одной дороге, выполнили приказ ценой собственной жизни.

Глава одиннадцатая

Командир отряда сидел над картой уже второй час, хотя давно перестал видеть нанесенные на нее условные обозначения, потому что мысли его были далеко отсюда, в том лесу, где под еловыми ветками остался Микола, где погиб Павло и где сейчас, возможно, шел последний бой Шурки. Он никогда не любил ожидание, считая его самым тяжелым испытанием для командира, поскольку в бою человек хотя бы может принимать решения, а ожидание превращает его в беспомощного свидетеля событий, на которые уже невозможно повлиять.

Семен молча курил у входа в землянку, Григорий несколько раз выходил наружу и возвращался обратно, однако никто не начинал разговор, потому что все понимали: слова сейчас ничего не изменят.

Вечер медленно опускался на лес.

Связной появился неожиданно.

Он был грязный, запыхавшийся и явно шел без остановки.

— Товарищ командир.

— Докладывай.

— Наш наблюдатель видел движение немецких частей.

Командир поднял голову.

— Каких именно?

— От гарнизона возле станции сняли подразделение. Еще одну колонну видели на дороге к Черной балке.

Семен резко повернулся.

— К Черной балке?

— Да.

Командир медленно поднялся.

— Ты уверен?

— Наблюдатель передал дважды. Немцы перебрасывают силы именно туда.

В землянке стало тихо.

Григорий первым нарушил молчание.

— Значит, письмо сработало.

Командир долго смотрел на карту.

— Продолжай.

— Еще наблюдатель видел бой возле северной просеки.

— Когда?

— Сегодня после полудня.

— Кто участвовал?

— Точно неизвестно. После боя немцы долго прочесывали лес.

Командир закрыл глаза.

Он ничего не спросил о Павле.

Ничего не спросил о Шурке.

Ничего не спросил о Коронаде.

Потому что уже знал ответ.

Связной вышел.

Семен медленно сказал:

— Они не вернутся.

Командир кивнул.

— Не вернутся.

Григорий подошел к карте.

— Если немцы действительно перебрасывают силы к Черной балке, у нас есть шанс вывести людей через восточный коридор.

Командир долго молчал.

Потом тихо произнес:

— Есть.

Семен посмотрел на него.

— Вы ведь понимаете, что этот шанс куплен их жизнью.

— Понимаю.

— И все равно будете выводить отряд.

Командир медленно поднял глаза.

— Именно поэтому и буду выводить.

Он подошел к окну землянки.

За деревьями уже почти ничего не было видно.

Только темнота.

— Знаешь, Семен, что самое страшное на войне?

— Что?

— Не смерть.

— А что?

— То, что со временем начинаешь считать жизни. Одну жизнь за десять, десять за сто, сто за тысячу, и однажды замечаешь, что уже не можешь остановиться.

Семен долго молчал.

— Вы жалеете об этом приказе?

Командир ответил не сразу.

— Я буду жалеть о нем до конца жизни.

— Но вы бы отдали его снова.

Командир тяжело опустил голову.

— Да.

Эти слова дались ему труднее всего.

Ночью он долго сидел один.

Потом открыл деревянный ящик.

Достал часы Миколы.

Ложку.

Пистолет.

Разложил их на столе.

Взял часы в руки.

Крышка тихо щелкнула.

Стрелки продолжали идти.

Они действительно спешили на семь минут.

Командир горько улыбнулся.

— Ты всегда опаздывал, сынок, а часы твои всегда спешили. Даже здесь не смогли договориться друг с другом.

Он долго смотрел на циферблат.

Потом тихо сказал:

— Павло выполнил обещание. Он вернулся за тобой. Не смог забрать, но вернулся. А Шурка... Шурка оказался сильнее, чем сам думал.

Он аккуратно положил часы обратно.

Закрыл ящик.

За стенами землянки шумел лес.

И в этом шуме ему вдруг послышались шаги трех людей, которые уходили по лесной дороге и уже никогда не должны были вернуться.

Конец.