Семья у них была тихая, провинциальная, без громких скандалов и громких драм. Отец работал на заводе вахтовым методом и появлялся дома раз в два месяца — усталый, пахнущий металлом и сигаретами, с тяжёлыми руками, которые почти не умели обнимать. Мать вечно крутилась между сменами в поликлинике и дачей, где выращивала помидоры и постоянно вздыхала, что «дети уже большие, а толку мало». Рита уехала в областной центр ещё в двадцать два. Снимала однушку на окраине, в доме с тонким паркетом и вечно гудящими трубами. Работала администратором в небольшом частном медцентре — принимала пациентов, улыбалась, заполняла карты. У неё были длинные тёмные волосы, которые она часто собирала в небрежный пучок, оставляя несколько прядей у лица, и тело, которое она знала до каждой родинки: высокая, с узкой талией, полной грудью, которая заметно поднималась даже под свободной одеждой, и бёдрами, которые двигались плавно, почти лениво. Пару лет она пыталась строить отношения, но мужчины либо оказывались женатыми, либо быстро начинали требовать «настоящей семьи» и детей. К двадцати пяти она уже спокойно жила одна. Иногда заводила короткие связи — в машине, в гостинице, редко дома. В квартире почти никто не ночевал. Ей было удобно так: никто не лез в душу, не оставлял следов на постели и не смотрел, как она утром ходит по кухне в одной футболке, под которой ничего нет.

Саша рос младшим. Тихий, высокорослый — уже под метр девяносто, с широкими плечами, которые ещё не до конца обрели жёсткость, и длинными руками. Светлые, почти пшеничные волосы вечно растрёпанные, падали на лоб, и он постоянно смахивал их пальцами. Глаза серо-голубые, чуть навыкате, когда смущался, и тогда он смотрел вниз, пряча взгляд. Лицо ещё подростковое — скулы уже проступали, но щёки сохраняли мягкость. В школе его считали «нормальным», даже симпатичным, но девочки рядом с ним быстро терялись: он целовал слишком робко, слишком сухо, будто боялся сломать что-то важное. Руки у него были большие, с длинными пальцами, и когда он обнимал, получалось неловко, слишком осторожно. После школы он поступил в местный колледж на техника, но через полгода понял, что дома ему становится душно. Мать всё чаще вздыхала, отец в редкие приезда говорил «мужиком становись» и хлопал по плечу так, что оставался след. Саша сказал, что поедет к сестре «на недельку, посмотреть город». На самом деле просто хотел выдохнуть. Хотелось тишины, в которой никто не будет ждать от него «взросления».

Рита встретила его на вокзале. Стояла у выхода, в джинсах и тонкой чёрной водолазке, которая обтягивала грудь, и куртке, расстёгнутой наполовину. Когда увидела его — высокого, с сумкой через плечо, слегка сутулого от неуверенности — внутри что-то тёплое и тревожное сжалось. Она подошла, обняла крепко, прижалась всем телом, почувствовала, как его руки неуверенно легли ей на спину. Забрала сумку, улыбнулась уголком рта.

— Ну привет, великан. Доехал?

В машине он почти не говорил. Только смотрел в окно, иногда поправлял воротник толстовки, и Рита краем глаза замечала, как у него подрагивают пальцы на коленях. Она специально вела разговор легко: про дорогу, про новую кофейню рядом с домом, про то, что в квартире есть свободный диван и нормальный душ. А сама думала: какой он стал высокий. И как всё ещё боится занимать пространство.

Первые два дня они почти не расставались. Рита водила его по городу — показала набережную, где вечером горели фонари, маленький рынок, где продавали свежую выпечку, свой медцентр со стороны. Готовила простую еду: жарила картошку, делала салат, иногда заказывала пиццу. Саша помогал — молча резал овощи, мыл посуду, и каждый раз, когда их руки случайно касались, он чуть отдёргивался. Вечерами они сидели на кухне, пили чай. Рита рассказывала про работу, про странных пациентов, а он слушал, иногда улыбался одними глазами. Она замечала, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит: чуть дольше, чуть внимательнее. И внутри у неё поднималось странное тепло — не материнское, а другое, более острое. Ей нравилось, что он рядом. Нравилось чувствовать, что в квартире больше не пусто. Но нравилось и то, как его взгляд иногда соскальзывает ниже — на вырез водолазки, на бёдра в облегающих домашних шортах.

На третий день она возвращалась с магазина — тяжёлые пакеты с едой, хлеб, молоко, упаковка его любимых печений. Шла через двор, где начиналась старая бетонная лестница к соседнему дому. И увидела.

Саша стоял у стены, прижав к ней девчонку лет семнадцати. Худенькую, в короткой куртке и джинсах. Он наклонялся, целовал её. Рита остановилась за углом, прижав пакеты к себе, и не могла отвести глаз. Поцелуй был неловким, почти болезненным для глаз. Его губы двигались слишком широко, слишком влажно, будто он пытался сразу захватить всё. Язык выталкивался резко, без ритма, без мягкости. Девочка сначала терпела — её тонкие руки лежали у него на груди, пальцы слегка сжимались. Потом она отстранилась, что-то тихо сказала, едва заметно вытерла рот тыльной стороной ладони и пошла прочь, не оборачиваясь. Саша остался у стены. Потёр лицо ладонью, провёл пальцами по губам, будто пытался стереть ощущение, и долго смотрел ей вслед. Плечи его слегка опустились.

Рита стояла за углом и чувствовала, как внутри что-то неприятно, остро сжалось. Не ревность. Скорее тяжёлая смесь жалости, злости на эту девчонку и странного, тёплого, почти животного любопытства. Она смотрела на брата — высокого, растерянного, с растрёпанными светлыми волосами, с этими большими руками, которые только что так неуверенно держали чужое тело — и думала: он же совсем не умеет. Он боится. Он целует так, будто боится, что его оттолкнут, и от этого получается ещё хуже. Ей стало почти физически больно за него. Хотелось подойти, взять за плечо, сказать что-то простое. Но вместо этого она стояла и ловила себя на другой мысли — более тёмной, более личной. Она знала, как целоваться. Знала, как сделать так, чтобы человек задыхался, чтобы его колени слабели. И вдруг отчётливо, почти с пугающей ясностью подумала: если он будет целовать так дальше — будет только хуже. И что-то внутри неё, давно приглушённое, тихо отозвалось: а что, если показать. Не объяснить словами. А показать.

Вечером она не стала ждать. Когда Саша пришёл к ней в квартиру после своей «прогулки», она уже сидела на кухне. На ней была тонкая белая домашняя футболка — настолько тонкая, что сквозь ткань четко проступали тёмные ареолы и твердеющие от прохлады соски. Внизу — короткие шорты из мягкой серой ткани, которые едва прикрывали ягодицы и оставляли открытыми длинные бёдра. Волосы она распустила, они тяжело лежали на плечах. На столе стояла кружка чая, но она его почти не пила — просто ждала.

— Саш, подойди.

Он подошёл, всё ещё красный после улицы, с влажными от сырости волосами. Глаза слегка бегали.

— Я видела. С той девочкой.

Он побледнел. Губы чуть дрогнули.

— Рита, я... это не...

— Не оправдывайся. — Голос у неё был спокойный, почти мягкий, но внутри уже тянуло. — Ты целуешься как человек, который боится, что ему откусят губу. Это видно за километр. Она ушла не потому, что ты плохой. А потому что ей было неудобно. Ты давишь. Слишком широко открываешь рот. Слишком много слюны сразу. И руки... руки у тебя хорошие, большие, но ты ими не пользуешься. Держишь, как будто боишься сломать.

Саша молчал. Смотрел вниз, на свои ладони. Потом тихо:

— Я не знаю, как... нормально.

Рита встала. Подошла ближе. Пахла лёгким парфюмом с ноткой ванили и чем-то совсем домашним — чистым бельём, чаем. Она остановилась почти вплотную. Её грудь, свободная под тонкой тканью, едва касалась его футболки. Он мог чувствовать тепло её тела.

— Хочешь, я покажу? Без шуток. Без «давай потренируемся». Просто покажу, как это ощущается, когда человек не боится. А дальше сам решишь — нужно тебе это или нет. Можешь отказаться прямо сейчас.

Он поднял глаза. Зрачки уже были чуть расширены. Глотка дёрнулась, когда он сглотнул.

— Покажи.

Рита кивнула. Взяла его за подбородок — не резко, пальцами снизу, поднимая лицо. Большой палец медленно провёл по его нижней губе, будто изучая.

— Сначала без языка. Совсем. Закрой глаза. Не пытайся ничего «делать». Просто стой и чувствуй.

Он закрыл. Дыхание стало чаще. Рита наклонилась. Коснулась его губ своими — сначала совсем легко, только уголками, почти невесомо. Потом чуть сильнее, прижимаясь всей поверхностью. Её губы были мягкие, тёплые, чуть влажные. Она двигала ими медленно, учила ритм: лёгкое давление — отпускание — снова давление. Не кусала, не торопила. Просто давала почувствовать, как губы могут отвечать, а не атаковать.

Саша дёрнулся в первый раз — плечи напряглись, руки сжались в кулаки по бокам. Но не отстранился. Его дыхание стало горячим, попадало ей на щёку. Рита почувствовала, как он начинает отвечать — робко, почти неуверенно, но уже не давит. Тогда она чуть приоткрыла рот. Позволила кончику языка едва провести по его нижней губе — медленно, от уголка к центру. На вкус он был солоноватый, от волнения.

— Теперь чуть глубже, — прошептала она прямо в его рот, не отрываясь. — Не толкай язык. Просто дай ему встретиться с моим.

Она углубила поцелуй. Язык вошёл мягко, исследуя. Сначала касался только кончика его языка, потом медленно скользил глубже, обводя, приглашая. Слюна смешалась — тёплая, чуть сладковатая от её чая и его нервов. Рита слышала тихий, почти сдавленный звук у него в горле. Её рука легла ему на шею, пальцы вплелись в светлые волосы на затылке, слегка сжимая. Второй рукой она коснулась его груди — почувствовала, как бешено колотится сердце.

Саша дрожал. Не от холода. Его большие ладони наконец поднялись — одна легла ей на талию, поверх тонкой футболки, пальцы слегка впивались в мягкую ткань, вторая неуверенно коснулась плеча, будто всё ещё проверяла, можно ли. Он всё ещё боялся. Боялся сделать слишком резко, слишком жадно, боялся, что она вдруг отстранится и скажет «хватит». Но тело уже давно предало его: он прижимался ближе, бёдрами, животом, и Рита ясно чувствовала, как под плотной тканью джинсов у него тяжело, горячо, почти болезненно твердеет. Толстый, налитый член упирался ей в низ живота, и каждое его микродвижение отдавалось внутри неё тёплой волной. Её собственные соски уже полностью затвердели, тёмные, чувствительные, и явно проступали сквозь тонкую белую футболку, касаясь его груди при каждом дыхании. Она чувствовала, как ткань между ними становится чуть влажной от тепла двух тел.

Она продолжала учить. Не просто целовала — вела. Меняла угол головы, замедляла, когда он начинал слишком торопиться, ускоряла, когда чувствовала, что он готов. Показывала, как можно мягко втянуть его нижнюю губу, пососать, отпустить, как язык может быть и нежным, почти игривым, и чуть более настойчивым. Слюна уже не просто смешивалась — она тянулась. Каждый раз, когда Рита на мгновение отстранялась, чтобы дать ему вдохнуть, между их губами тянулась тонкая, блестящая ниточка. Она лопалась, оставляя влажный след на его подбородке, и он сглатывал, глядя на неё расширенными глазами.

— Не бойся слюны, — тихо сказала она, почти касаясь губами его губ. Голос стал ниже, хрипловатее. — Она должна быть. Это нормально. Это значит, что тело отвечает. Смотри...

Она снова поцеловала его — уже глубже. На этот раз специально показала. Сначала медленно провела кончиком языка по его верхней губе, собирая влагу, потом скользнула внутрь. Не резко. Плавно. Её язык встретил его — робкий, чуть дрожащий — и начала учить. Обвела кругом, мягко толкнула, отошла, снова придвинулась. Показала, как можно играть: чуть пососать его язык, отпустить, провести снизу вверх, как ласкать нёбо. Французский поцелуй у неё получался глубокий, влажный, почти грязный в своей откровенности. Слюна собиралась у уголков рта, стекала тонкой струйкой, когда она наклоняла голову. Вкус был смешанный — её ванильный чай, его нервная солоноватость, что-то ещё, совсем животное, возбуждающее. Она слышала, как он тихо, сдавленно стонет ей прямо в рот.

Саша дрожал сильнее. Его пальцы на её талии сжались. Он пытался отвечать — неуклюже, слишком широко сначала, потом, подстраиваясь под неё, уже мягче. Но внутри него всё горело от стыда и желания одновременно. Он целовал родную сестру. На её кухне. И у него стояло так сильно, что яйца уже ныли. Он боялся, что она почувствует, насколько ему хорошо. Боялся, что она остановится. А ещё сильнее боялся, что не остановится.

— Рита... — выдохнул он ей в рот, почти жалобно. — Я... я не знаю, правильно ли...

Она не отстранилась. Только углубила поцелуй ещё сильнее — медленно, глубоко, так, что их языки полностью переплелись, слюна хлюпнула совсем тихо, интимно. Её бёдра плотнее прижались к его, и она медленно, почти незаметно потёрлась о твёрдый бугор в его джинсах. Ей самой уже было мокро. Трусики под короткими шортами липли к коже, клитор ныл от каждого движения.

— Правильно, — прошептала она, не разрывая поцелуй до конца, только чуть отстранив губы, чтобы он слышал. Горячее дыхание смешивалось, влажное, тяжёлое. — Вот так. Когда не боишься. Когда позволяешь себе хотеть. Чувствуешь, как язык отвечает? Не толкай. Веди. Дай мне ответить. Ещё...

Она снова вошла языком — глубже, влажнее, уже с настоящей, нескрываемой страстью. Теперь это был не просто урок. Её язык скользил жадно, обводил его, втягивал, позволял слюне свободно течь. Она целовала его так, будто давно хотела именно этого — медленно, глубоко, с тихим влажным хлюпаньем, которое заполняло тихую кухню. Слюна стекала по уголкам их ртов, по подбородку Саши, капала на ворот его футболки. Вкус стал густым, смешанным, почти грязным в своей откровенности. Рита чувствовала, как у самой между ног всё сильнее ноет, как трусики уже совсем мокрые, как тело реагирует на то, что она делает с младшим братом.

Её рука скользнула с его шеи ниже, по груди, по напряжённому животу и остановилась совсем близко к ремню. Пальцы легли на пряжку. Саша тихо, сдавленно застонал ей в губы. Он дрожал сильнее. Внутри него всё смешалось: стыд, страх, невозможное возбуждение. Он целовал сестру. Настоящую, родную. И у него так стояло, что уже болело. Он боялся, что она сейчас отстранится, посмотрит на него с отвращением. Боялся, что сам не сможет остановиться.

Рита почувствовала, как он прижимается к ней сильнее, почти отчаянно. А потом — твёрдый, горячий, толстый бугор упёрся ей прямо в бедро через джинсы. Настойчиво. Горячо. Она отстранилась совсем чуть-чуть. Дышала часто. Посмотрела вниз — туда, где ткань джинсов безобразно, честно топорщилась. Улыбнулась уголком рта. Не насмешливо. Почти ласково, но с тёмным блеском в глазах.

— Вот это уже честно.

Саша хотел отступить, лицо горело. Он начал бормотать:

— Рита, прости... я не хотел... это само...

Она удержала его за ремень. Пальцы легли на пряжку уверенно, почти собственнически.

— Не надо. Я вижу. И мне не противно. — Голос стал тише, ниже. — Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? Я видела, как ты целовался с той девчонкой. Видела, как она ушла. И поняла, что ты до сих пор боишься даже просто захотеть. А я... — она чуть наклонила голову, глядя ему в глаза, — я уже давно живу одна. Мне никто не нужен насовсем. Но иногда хочется просто взять и показать. Без обязательств. Без «мы потом пожалеем». Просто потому что ты здесь. И потому что у тебя стоит на меня. Это правда. И мне это... нравится.

Она расстегнула ему джинсы. Медленно. Пуговица, молния — зубчик за зубчиком. Пальцы скользнули под резинку трусов, коснулись горячей кожи живота, а потом обхватили уже полностью твёрдый член. Толстый, тяжёлый, с натянутой, блестящей от смазки головкой. Кожа была бархатистая, горячая, пульсирующая. Саша тихо выдохнул сквозь зубы, глаза закрылись на секунду.

Рита начала двигать рукой. Не торопясь. Большим пальцем медленно проводила по уздечке, собирала прозрачную влагу и размазывала по всей длине, снизу вверх, сверху вниз. Член в её ладони дёргался, становился ещё твёрже. Вторая рука легла ему на ягодицу, сжала, притягивая ближе. Она чувствовала, как у самой между ног всё пульсирует в такт её движениям. Как хочется просто опуститься и взять его в рот по-настоящему.

— Дыши, — тихо сказала она, глядя ему в глаза. — Не зажимай. Я не делаю тебе больно. Я просто... трогаю. Тебе можно это чувствовать. Даже если это я.

Саша смотрел на неё расширенными глазами. В них был страх. Настоящий, глубокий. Страх перед тем, что происходит, перед тем, что он не хочет останавливать. И одновременно — чистая, животная нужда.

Рита опустилась на колени прямо на кухне, на холодный линолеум. Колени коснулись пола с тихим звуком — и сразу же почувствовала, как ледяная поверхность впивается в кожу сквозь тонкие шорты. Пол был жёсткий, неровный, с едва заметными бугорками стыков, и уже через несколько секунд колени начали ныть. Она потянула джинсы вместе с бельём вниз — медленно, давая ему почувствовать каждый сантиметр: как грубая ткань сползает по бёдрам, как резина трусов цепляется за кожу, как член наконец освобождается и тяжело, плотно качается перед её лицом, ударяясь о воздух. Головка была тёмно-розовой, натянутой до блеска, с крупной капелькой прозрачной смазки на кончике, которая уже тянулась тонкой ниточкой. От него шёл густой, горячий запах — чистой кожи, лёгкой мускусной сладости возбуждения и чего-то совсем мальчишеского, почти стыдливого.

Где-то за стеной тихо скрипнула дверь соседской квартиры. Рита на мгновение замерла, прислушиваясь. Сердце стукнуло чаще. Кухня была маленькая, стены тонкие, и любой более громкий звук мог долететь. Но она не остановилась. Только сильнее прижалась коленями к холодному полу, чувствуя, как неприятная прохлада поднимается вверх по бёдрам.

Рита провела языком от самого основания до головки — медленно, широко, оставляя блестящую влажную дорожку. Вкус был солоноватый, тёплый, чуть сладковатый от смазки. Потом она обхватила губами только головку, сомкнула плотно и начала мягко, ритмично посасывать, одновременно проводя языком снизу восьмёркой — то влево, то вправо, жёстко массируя уздечку. Саша тихо всхлипнул. Его пальцы сжались в кулаки.

Она взяла глубже. Губы плотно скользнули по стволу, втягивая щёки так сильно, что образовался настоящий вакуум. Язык продолжал работать без остановки — то плоский и широкий, то напряжённый кончиком, то кругами под головкой. Слюна уже текла обильно, стекала по подбородку густыми нитями, капала на линолеум и на её бёдра. Хлюпающие, неприличные, влажные звуки заполняли всю кухню — слишком громко для тихой ночи. Рита одной рукой медленно, сильно массировала тяжёлые, полностью поджавшиеся яйца, второй гладила внутреннюю сторону его бедра, чувствуя, как мышцы дрожат под пальцами. Колени уже горели от холода и твёрдости пола. Каждый раз, когда она наклонялась глубже, острый угол края стола почти касался её плеча, напоминая, насколько неудобна и открыта эта поза.

Саша смотрел вниз на неё расширенными, почти испуганными глазами. Внутри него всё ломалось с громким треском. Это была его сестра. Родная. Та, которая когда-то заплетала ему волосы и кричала, когда он лез на дерево. А сейчас она стояла на коленях на холодном полу и сосала его член жадно, глубоко, с таким мокрым звуком, будто давно этого хотела. Он хотел оттолкнуть её. Хотел сказать «хватит, Рита, пожалуйста». Но вместо этого его руки легли ей на голову — не давили, просто вцепились в тёмные волосы, будто тонули.

Рита ускорила. Теперь она брала почти до конца, позволяя толстой головке упираться в мягкое нёбо, а потом ещё глубже — прямо в горло. Горловые мышцы сжались вокруг него кольцом, и она специально издала низкий, долгий вибрирующий звук, от которого дрожь прошла по всему стволу до самых яиц. Саша застонал уже громче, сорванно, почти всхлипывая. Она на секунду отстранилась, провела натянутой, мокрой головкой по своей горячей щеке, размазывая слюну и смазку, потом снова жадно насадилась — уже с сильным вакуумом, втягивая щёки так глубоко, что было видно, как они впали.

Между её собственных ног всё горело. Короткие шорты уже насквозь промокли, тонкие трусики липли к распухшим губам, клитор ныл от каждого влажного звука, который она сама же и создавала. Она думала, что никогда ещё не была такой мокрой просто от того, что сосёт. Что это её младший брат стоит над ней, дрожит, стонет её имя сквозь зубы, и от этого её киска сжимается сама собой. Холодный линолеум под коленями уже стал почти невыносимым — кожа ныла, мелко дрожала от напряжения и прохлады, а поза заставляла её слегка выгибаться, подставляя горло ещё глубже.

Она снова взяла глубоко. На этот раз совсем до конца. Нос упёрся ему в низ живота, в жёсткие светлые волоски. Горло сжалось судорогой. Она держала его там несколько долгих секунд, глотая вокруг головки, пока слюна не потекла ещё сильнее, заливая ей подбородок и шею. Саша уже почти не дышал нормально. Только хрипел и тихо, сорванно повторял:

— Рита... Рита, я сейчас... я не могу... сейчас...

Она не выпустила его. Наоборот — насадилась ещё жаднее, резко, грязно, почти яростно. Короткие, быстрые движения головы, глубокие, до самого корня, с громким хлюпаньем, всхлипами и влажными шлепками. Она сжимала губы тугим кольцом, втягивала щёки изо всех сил, одной рукой сильно сдавливала основание ствола, второй ритмично сжимала и отпускала тяжёлые яйца. Ей самой уже было всё равно на всё. Между ног пульсировало так сильно, что она чувствовала, как мокрые трусики совсем прилипли к распухшим губам. Она хотела почувствовать, как он кончит ей прямо в горло. Хотела проглотить его до конца.

Саша кончил с низким, долгим, почти животным стоном, резко согнувшись над ней. Всё тело напряглось, бёдра дёрнулись вперёд, пальцы судорожно вцепились ей в волосы. Густая, горячая, тягучая сперма ударила прямо в горло мощными, пульсирующими толчками — один за другим, густые, обильные. Рот мгновенно заполнился. Тёплая, скользкая, солоновато-горькая масса разлилась по языку, по нёбу, потекла к щекам. Рита жадно глотнула раз. Второй. Третий — глубоко, с усилием, чувствуя, как густая жидкость тяжело стекает по пищеводу, оставляя на корне языка плотный, вязкий, резко-солёный привкус с лёгкой горечью. Она продолжала медленно, грязно сосать и вылизывать, пока он ещё дёргался и пульсировал внутри рта, собирая языком последние тёплые капли прямо с чувствительной щели головки. Слюна вперемешку со спермой тянулась от её губ длинными блестящими нитями.

Только когда он полностью обмяк и начал тихо всхлипывать от сверхчувствительности, она медленно выпустила его изо рта. Тянулась густая, мутная нитка. Рита сглотнула ещё раз, вытерла мокрые, блестящие от слюны и спермы губы и подбородок тыльной стороной ладони... и не смогла сразу встать.

Колени отказывались разгибаться. Холодный пол пробрал их насквозь, и когда она всё-таки поднялась, ноги предательски дрожали — не только от возбуждения, но и от долгой, неудобной позы. Между бёдер было горячо и очень мокро. Трусики липли так плотно, что каждый шаг отдавался тупой, сладкой болью в клиторе. Она стояла перед ним, тяжело дыша, и впервые за всё это время не могла полностью спрятать, что с ней происходит. Грудь под тонкой футболкой тяжело поднималась, соски всё ещё были твёрдыми, а между ног продолжало пульсировать так сильно, что ей самой было почти стыдно.

Саша стоял, опираясь обеими руками на край стола, тяжело, прерывисто дыша. Лицо красное, глаза влажные, почти стеклянные. На скулах блестели слёзы, которые он даже не заметил. Он смотрел на неё так, будто впервые видел — растерянно, потерянно, с каким-то тихим ужасом и невозможной нежностью одновременно.

Рита посмотрела на него. Хотела сказать спокойно. Хотела вернуть себе привычную маску. Но голос всё равно вышел чуть хриплым, и в нём дрожало то, что она не успела спрятать:

— Теперь ты хотя бы знаешь, как это бывает, когда человек не боится. Дальше — сам. Или с кем захочешь.

Она отошла к раковине, включила холодную воду. Руки мелко дрожали, когда она умывала лицо. Сполоснула рот, но тяжёлый солоноватый привкус всё ещё держался на языке — густой, липкий, никуда не уходящий. Холодная вода стекала по шее, и она на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как тело всё ещё не отпускает: киска ныла, колени жгло, а между ног продолжало тянуть так сильно, будто ничего ещё не закончилось. За спиной слышала, как он с трудом застёгивает ремень, как тяжело дышит, как тихо, почти шёпотом, срываясь, произносит её имя.

В ту ночь Саша спал на диване в гостиной. Рита лежала в своей комнате поверх одеяла и думала. Думала, что сделала это не из жалости. И не из желания «помочь младшему». Просто увидела, как он стоит у стены после той девочки — растерянный, одинокий, с этими большими неумелыми руками — и вдруг захотела, чтобы хотя бы один раз в жизни его целовали и брали в рот так, будто он действительно нужен. Будто его тело имеет значение. А то, что это был именно он... это только сделало всё острее. И страшнее. И правильнее.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/182651?linkId=f0162b39147d75329791ac06efec50cd

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/