В квартире пахло свежесваренным кофе и лёгким цветочным ароматом, который Виктория всегда оставляла после утреннего душа. Апрельское солнце уже клонилось к закату, мягко золотя шторы в гостиной и ложась тёплыми пятнами на паркет. На столе лежали учебники сына — толстые сборники по математике и обществознанию, исписанные закладками и его неровным почерком. Артёму в марте исполнилось восемнадцать. Он учился в одиннадцатом классе, каждое утро уходил на дополнительные занятия и возвращался только к пяти. Отец работал ночные смены на объекте, уезжал после ужина и появлялся лишь под утро, уставший, пахнущий металлом и сигаретами. Они почти не пересекались. Дом жил в своём странном ритме: днём тишина, вечером — короткие разговоры, а ночью Виктория часто оставалась одна со своими мыслями.

Виктории было тридцать девять. Она хорошо сохранилась, и знала это. Высокая, с мягкими, но всё ещё упругими бёдрами, полной грудью, которая тяжело поднималась при каждом глубоком вдохе, и длинными ногами, за которыми она ухаживала почти ритуально — кремы, бритьё, лёгкий загар. Кожа у неё была гладкая, чуть смуглая, с едва заметными родинками на внутренней стороне бёдер. Грудь сохраняла форму, соски были тёмными и чувствительными, особенно когда она оставалась без белья. В зеркале она всё ещё видела женщину, способную вызвать желание, но внутри уже давно сидела тихая, тягучая пустота. Муж касался её редко, быстро, будто выполнял обязанность, не глядя в глаза. А сын... сын становился мужчиной прямо на глазах. Шире плечи, ниже голос, в его взгляде иногда мелькало что-то тяжёлое и внимательное, от чего у Виктории перехватывало дыхание.

В тот день Виктория сначала проводила мужа. Он уходил на ночную смену раньше обычного — в половине четвёртого. Она вышла в прихожую в домашнем халате, поправила ему воротник куртки, коротко поцеловала в уголок губ. Он кивнул, сказал что-то про усталость и уже через минуту дверь захлопнулась. В квартире стало тихо. Слишком тихо. Виктория ещё пару минут стояла у двери, прислонившись лбом к холодному дереву, и чувствовала, как привычная пустота снова расползается внутри. Муж ушёл, и вместе с ним ушла даже та слабая видимость близости, которая ещё оставалась. Она выдохнула, поправила халат и направилась в комнату сына.

Причина была самой обычной. Артём постоянно оставлял грязные вещи на стуле у стола — носки, футболки, иногда джинсы. Виктория давно взяла за правило собирать их ближе к вечеру, пока он ещё на занятиях. Сегодня она просто хотела сделать это заранее, чтобы потом не отвлекаться. Дверь была приоткрыта. На столе лежал ноутбук, крышка слегка приподнята, экран ещё тёплый. Она подошла, чтобы отодвинуть его и взять вещи, но взгляд сам зацепился за светящийся дисплей. Браузер не закрыли. История висела прямо перед глазами.

Виктория сначала хотела просто свернуть окно, но пальцы сами нажали на вкладку. Сайты. Женщины старше тридцати. «Зрелые», «мамочки», «в чулках», «с сыном». Короткие ролики, где женщины с такими же, как у неё, формами — полной грудью, мягким животом, бёдрами в тонких чулках — позволяли молодым парням целовать их кожу, раздвигать ноги, входить глубоко и медленно. Она листала дальше, сердце стучало всё громче. Внутри поднималось что-то горячее и злое. Не отвращение. Ревность. Густая, липкая, почти животная. Он смотрит на чужих. На таких, как она. Значит, он хочет именно это. Этих женщин с мягкими телами, с опытными руками, с тем самым запретным притяжением. А она сидит дома, гладит его рубашки, готовит ужин и делает вид, что ничего не замечает.

Виктория закрыла крышку. Руки дрожали. Она села на край его кровати, провела ладонью по одеялу, всё ещё хранившему лёгкий запах его кожи и шампуня, и почувствовала, как между ног становится влажно от одной только мысли. Страх мешался с возбуждением. Страх, что она сошла с ума. Страх, что перешла какую-то невидимую черту, после которой уже нельзя будет смотреть на собственного сына прежними глазами. Страх, что психика треснет, и она больше никогда не сможет вернуть себе нормальную жизнь. И одновременно — острое, почти болезненное желание забрать это желание себе. Не отдавать его чужим женщинам на экране. Мысль пришла резко, как удар. Если он смотрит на таких, как она... значит, он уже видит её. Значит, можно показать ему настоящую себя. Не мать в домашнем халате. А женщину, которую хочется трогать.

Она встала и прошла в спальню. Достала из нижнего ящика то, что давно не надевала. Чёрные тонкие чулки с кружевной резинкой, которая обхватывала бедро так плотно, что оставляла лёгкий след. Полупрозрачные трусики, которые почти ничего не скрывали — чёрные, с тонкой полоской ткани между ягодицами. Короткий шёлковый халат цвета тёмного вина, едва прикрывающий ягодицы и оставляющий ноги полностью открытыми.

Она разделась медленно. Сначала сняла домашний халат, потом бельё. Осталась совсем голой перед зеркалом. Долго смотрела на своё тело — на полную грудь с тёмными, уже затвердевшими сосками, на мягкий живот, на бёдра, на то, как между ног уже блестела влага. Страх снова кольнул: «Ты сходишь с ума. Ты сейчас наденешь это ради сына». Но рука уже тянулась к чулкам. Она села на край кровати и начала натягивать их медленно, сантиметр за сантиметром. Тонкая ткань обхватывала ноги, кружево легло на мягкую кожу бёдер, чуть врезаясь. Потом надела трусики. Они сразу стали ещё более мокрыми, когда она провела по ним ладонью, проверяя, как сидят. Халат завязала едва-едва, так, чтобы при каждом движении он слегка распахивался. Накрасила губы чуть ярче обычного — тёмно-вишнёвый оттенок, который делал рот полным и влажным. Распустила волосы, чтобы они падали на плечи тяжёлыми волнами.

В зеркале смотрела на себя женщина, которой давно не хватало, чтобы её хотели по-настоящему. Не из привычки. А жадно. Сейчас. Именно её. Виктория медленно повернулась боком, потом спиной, наблюдая, как шёлковый халат цвета тёмного вина едва прикрывает ягодицы и сразу же раскрывается при каждом движении. Грудь тяжело поднималась под тонкой тканью, тёмные соски уже полностью затвердели и отчётливо проступали, оставляя влажные точки на шёлке. Бёдра в чёрных чулках выглядели вызывающе: кружевная резинка глубоко врезалась в мягкую, тёплую кожу, оставляя лёгкий розовый след. Между ног ткань трусиков уже совсем потемнела от влаги, и когда она чуть раздвинула ноги, между бёдрами блеснула тонкая ниточка. Она провела пальцами по внутренней стороне бедра, выше кружева, и почувствовала, как пальцы сразу стали скользкими. Запах её собственного возбуждения поднялся вверх — тёплый, густой, чуть сладковатый. Она думала, почему идёт на это. Потому что муж уже год не смотрит на неё так, будто она ещё может заставить кровь приливать. Потому что сын вырос, и в его взгляде иногда мелькало что-то тёмное и голодное, от чего у неё сводило низ живота. Потому что ревность жгла сильнее, чем стыд. Она не хотела, чтобы он искал это у чужих женщин. Она хотела, чтобы он увидел, что всё, чего он жаждет, уже здесь. В этой квартире. В её теле. В её влажных трусиках, в её чулках, в её готовом рте. Страх был, конечно. Страх, что он отшатнётся. Страх, что потом будет стыдно. Страх, что психика не выдержит и она развалится изнутри. Но сильнее был другой страх — потерять эту возможность. Упустить момент, когда он ещё может выбрать её.

Артём пришёл ровно в пять. Высокий, уже почти под два метра, с широкими плечами, которые стали заметно крепче за последний год. Тёмные волосы слегка растрёпаны после дня, усталые серо-зелёные глаза, лёгкая щетина на подбородке, сильные руки, которыми он привычно сбросил сумку на пол. Куртка слетела с плеч, под ней была простая чёрная футболка, обтягивающая грудь и руки. Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал бутылку воды, отпил несколько жадных глотков — и только тогда заметил мать. Она стояла у стола, опираясь бедром о край, халат слегка приоткрыт, чулки блестели в свете лампы. Одна нога чуть согнута, кружевная резинка врезалась в мягкую кожу бедра. Грудь под шёлком тяжело поднималась. Он замер. Глаза скользнули вниз — по линии бёдер, по кружеву, по тому, как ткань едва прикрывала низ живота, по влажному блеску между ног, который уже нельзя было скрыть. Запах от неё дошёл до него даже через расстояние: тёплый, женский, возбуждённый.

— Мам... ты чего?

Виктория не ответила сразу. Подошла ближе, взяла его за запястье. Кожа у него была горячей, чуть влажной после улицы. Она повела его в гостиную, села напротив, скрестив ноги так, чтобы чулок натянулся ещё сильнее и кружево сильнее врезалось в бедро. Халат окончательно распахнулся на груди.

— Я видела. Историю. Ты смотришь на взрослых женщин. На таких, как я.

Артём покраснел до ушей. Хотел что-то сказать, отмахнуться, но слова застряли. Он смотрел на неё — на губы, на то, как поднимается грудь под тонким шёлком, на то, как пальцы нервно гладят край халата. Внутри всё сжалось и одновременно разгорелось. Он действительно смотрел. Иногда представлял именно это. Не абстрактных актрис. А её. Мать. С её запахом, с её голосом, с теми же бёдрами, которые он видел каждое утро в домашнем халате. Стыд жёг, но сильнее жгло любопытство и желание, которое он до этого прятал даже от себя.

— Я... это просто...

— Не ври. — Она подалась вперёд, голос стал ниже, почти бархатным. — Ты хочешь женщин моего возраста. С такой же грудью. С такими же бёдрами. В таких же чулках. Значит, хочешь меня. Или нет?

Он молчал. Глаза тёмные, зрачки расширены. Виктория встала, подошла вплотную. Взяла его лицо в ладони и поцеловала. Сначала осторожно, едва касаясь губами, потом глубже, когда почувствовала, как он отвечает. Язык скользнул ей в рот, горячий, неуверенный, но жадный. Дыхание смешалось. Тихий стон вырвался у неё прямо в поцелуй. Артём схватил её за талию, притянул ближе, почти грубо. Халат окончательно распахнулся и сполз с одного плеча. Его ладони легли на голую кожу над чулками, сжали мягкую плоть бёдер. Он чувствовал, как она дрожит под пальцами, как горячая и влажная кожа прямо над кружевом. Виктория тихо выдохнула ему в рот, когда его большие ладони медленно поднялись выше, под халат, и коснулись боков, потом груди. Он сжал её, сначала неуверенно, потом сильнее, когда понял, что она не отстраняется. Соски были твёрдыми, горячими. Он провёл большими пальцами по ним через тонкий шёлк, потёр, слегка сжал — и почувствовал, как она выгибается навстречу, прижимаясь всем телом.

Они переместились на диван почти сами, не разрывая поцелуя. Виктория пятилась назад, пока ноги не коснулись края. Она села, но уже не скрещивая ноги, а сразу разведя их, приглашая. Халат полностью раскрылся. Она смотрела на сына снизу вверх, тяжело дыша, грудь высоко поднималась, и голос у неё стал тихим, но твёрдым:

— Сними с меня это. Медленно. Хочу, чтобы ты видел всё. Хочу, чтобы ты смотрел, как я уже мокрая из-за тебя.

Артём опустился перед ней на колени. Руки дрожали, когда он сначала развязал пояс халата и полностью раскрыл его, спуская с плеч. Потом взялся за края трусиков. Ткань уже совсем промокла, прилипла к коже, между ног блестела тёмная дорожка. Он медленно потянул их вниз, по чулкам, по бёдрам, чувствуя, как пальцы скользят по влажной коже. Когда трусики соскользнули с лодыжек, между её ног блеснула влажная, открытая плоть — припухшая, блестящая, уже готовая. Запах ударил сильнее — густой, сладковато-солёный, возбуждающий до боли. Виктория раздвинула ноги шире, положила ладонь ему на затылок и тихо, почти приказывая, сказала:

— Теперь сделай то, что делают тем женщинам на экране. Лижи меня. Медленно. Хочу чувствовать твой язык. Хочу, чтобы ты пил меня.

Артём наклонился. Сначала просто коснулся губами внутренней стороны бедра, выше кружева. Кожа была горячей и чуть солоноватой. Он провёл языком длинную линию вверх, собирая тонкую ниточку влаги, которая уже стекала. Потом выше. Ещё выше. Когда его рот наконец накрыл её, Виктория тихо застонала и запрокинула голову, пальцы впились в его волосы. Он лизал её долго, жадно, будто боялся, что это исчезнет. Язык скользил по складкам, раскрывал их, собирал густую влагу, которая уже текла обильнее. Вкус был тёплым, чуть терпким, очень женским, почти сладким на корне языка. Он слышал, как она тяжело дышит, чувствовал, как её бёдра дрожат и слегка сжимаются вокруг его головы. Каждый раз, когда язык находил особенно чувствительную точку и начинал кружить, из неё выделялось ещё больше — тёплая, скользкая жидкость стекала по его подбородку. Виктория стонала громче, уже не сдерживаясь, смотрела вниз на своего сына между ног и думала, что это правильнее и страшнее всего, что было до. Что теперь пути назад уже нет. И что она больше не хочет его искать.

Когда она почувствовала, что волна уже близко, она остановила его, потянув за волосы вверх. Артём поднял мокрое лицо, губы блестели от её влаги, подбородок блестел. Виктория тяжело дышала, грудь ходила ходуном, соски были твёрдыми и тёмными. Она смотрела на него несколько секунд, всё ещё дрожа от незавершённого оргазма, и в глазах у неё было что-то тёмное, почти голодное.

— Встань... — голос сорвался. Она сглотнула. — Дай мне тебя. Хочу почувствовать, какой ты на вкус.

Она сама потянула его вверх, расстегнула джинсы дрожащими пальцами, стянула вместе с бельём одним резким движением. Член тяжёлый, горячий, уже полностью твёрдый, головка блестела от возбуждения, и от него шёл густой, мужественный запах — смесь кожи, лёгкого пота после дня и чистого желания. Виктория на мгновение просто смотрела, потом наклонилась и медленно провела языком по всей длине снизу вверх, собирая тонкую солоноватую каплю, которая уже выступила. Вкус ударил сразу — тёплый, чуть горьковато-солёный, очень живой. Она застонала прямо ему в плоть и взяла глубже.

Медленно сначала, потом всё жаднее. Губы плотно обхватывали ствол, щёки втягивались, язык кружил вокруг головки, проталкивался под край, собирал каждую новую каплю. Она двигала головой ритмично, беря почти до горла, чувствуя, как он упирается, как слюна стекает по подбородку. Чем глубже она брала, тем сильнее возбуждалась сама — между ног снова потекло, бёдра непроизвольно сжимались. В голове крутилось только одно: это её сын, его плоть у неё во рту, его вкус на языке, и она хочет ещё, хочет глубже, хочет, чтобы он кончил именно так. Артём дышал рвано, пальцы путались в её волосах, бёдра слегка подрагивали, он тихо стонал сквозь зубы. Он смотрел, как мать сосёт его, как её вишнёвые губы растягиваются вокруг его плоти, как слюна блестит на подбородке, и внутри всё переворачивалось — стыд, восторг, любовь, похоть, всё сразу.

Виктория отстранилась только тогда, когда почувствовала, что он уже на грани. Губы были припухшими, влажными. Она легла на спину прямо на диване, раздвинула ноги ещё шире. Чулки остались. Халат распахнут, грудь открыта, между ног всё блестело и пульсировало. Она посмотрела на него снизу вверх и тихо, хрипло сказала:

— Иди. Хочу тебя внутри. Хочу чувствовать, как ты заполняешь меня.

Артём наклонился над ней, поцеловал сначала губы — глубоко, жадно, смешивая вкус её самой с вкусом своего члена, — потом шею, потом снова губы. Он пристроился между её бёдер. Головка коснулась влажных складок, скользнула ниже, раздвигая их. Виктория сама направила его рукой, приставила точно туда, куда нужно. Он вошёл медленно, почти осторожно, сантиметр за сантиметром, глядя ей в глаза. Её киска приняла его туго, горячо, влажно — плотно обхватила, сжала, будто не хотела отпускать. Он чувствовал, как внутри неё жарко и скользко, как стенки мягко пульсируют вокруг, как она раскрывается под ним. Виктория тихо застонала ему в рот, обхватила его бёдрами, притянула глубже, до конца, пока он не упёрся основанием. Они замерли на мгновение, дыша друг другу в губы.

Потом он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, почти полностью выходя и снова входя до самого основания. Кожа о кожу, влажные звуки, тяжёлое дыхание. Каждый толчок сопровождался тихим шлепком и её приглушённым стоном. Она целовала его шею, кусала слегка, шептала прямо в ухо, голос срывался:

— Вот так... глубже... сильнее... ты теперь мой... только мой... больше никому не отдавай это...

Артём толкался сильнее, держась за её бёдра, пальцы впивались в мягкую плоть над чулками. Влага хлюпала между ними, стекала ниже по ягодицам, пачкала диван. Запах секса наполнил комнату — густой, сладкий, животный, смесь её возбуждения и его кожи. Виктория выгибалась навстречу каждому движению, ногти скользили по его спине, оставляя красные следы. В какой-то момент она почувствовала, как всё внутри сжимается тугой, горячей волной. Она кончила первой — громко застонала, задрожала всем телом, стенки её киски судорожно сжали его член, выдавливая из неё ещё больше влаги. Она стискивала его внутри, не отпуская, пока оргазм не схлынул длинными, пульсирующими толчками.

Он хотел выйти, но она удержала руками за ягодицы, всё ещё дрожа.

— Нет... не уходи. Дай мне тебя в рот. Хочу почувствовать, как ты кончаешь мне на язык.

Артём вышел — член блестел от её густой влаги, весь скользкий и тёмный от возбуждения. Виктория сразу села, не давая ему даже выдохнуть. Она обхватила ствол ладонью, провела вверх, собирая пальцами смесь своей влаги и его, и медленно облизнула пальцы, глядя ему в глаза. Потом наклонилась и взяла его губами.

Сначала только головку — язык кружил, слизывал остатки её вкуса, смешивая с его солоноватым. Потом глубже. Губы плотно сомкнулись, щёки втянулись, она начала двигаться ритмично, беря всё больше. Слюна стекала по подбородку, смешиваясь с влагой. Она взяла его почти до основания, почувствовала, как головка упирается в мягкое нёбо, потом ещё глубже — до самого горла. Горло сжалось вокруг него рефлекторно, но она не отстранилась, только тихо застонала, и вибрация прошла по всей длине. Артём тихо выругался сквозь зубы, пальцы впились в её волосы. Она двигалась медленно и глубоко, каждый раз почти полностью выпуская и снова заглатывая до предела, чувствуя, как он пульсирует на языке.

Вкус был густым, тяжёлым, смешанным — её собственная сладость и его острый, мужественный привкус. Чем дольше она сосала, тем сильнее возбуждалась заново: между ног снова потекло, бёдра дрожали. Она думала только о том, как сейчас он наполнит ей рот, как горячая струя ударит в горло, как она проглотит всё до последней капли и останется с этим вкусом внутри.

Артём дышал всё чаще, бёдра начали подрагивать. Она почувствовала, как ствол напрягся ещё сильнее, как головка раздулась. Он попытался что-то сказать, но она только сильнее прижала его к себе ладонью на затылке и взяла до самого горла. Он кончил с низким, сорванным стоном — густо, горячо, длинными толчками. Первая струя ударила прямо в горло, вторая наполнила рот. Она не отстранилась. Глотала медленно, чувствуя, как тёплая, густая жидкость стекает по пищеводу, как вкус становится ещё сильнее, солоновато-горький, тяжёлый. Она продолжала мягко двигать головой, выжимая из него всё до последней капли, пока он не начал тихо постанывать от чрезмерной чувствительности.

Только тогда она медленно отпустила его. Губы были припухшими, блестящими. Она провела языком по уголку рта, собрала оставшуюся белёсую каплю и проглотила, не отрывая взгляда от его глаз.

Потом легла обратно, притянула его к себе. Чулки сбились, халат полностью распахнут, между ног всё ещё пульсировало и медленно текло. Артём опустился рядом, тяжело дыша, рука лежала у неё на животе, пальцы слегка дрожали.

Виктория смотрела на него, а не в потолок. Провела пальцами по его нижней губе, всё ещё влажной от неё, и тихо сказала:

— Теперь ты знаешь, какая я на вкус. И я знаю, какой ты. Больше никуда не денешься.

Она притянула его лицо ближе и поцеловала — медленно, глубоко, делясь оставшимся вкусом. Артём ответил, уже не пытаясь ничего объяснить.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/182651?linkId=f0162b39147d75329791ac06efec50cd

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/