Ему было девятнадцать. Ей — сорок два.

После того как отец ушёл к её младшей сестре, в доме стало слишком тихо. Мать ходила по комнатам босиком, будто боялась разбудить пустоту. Сын почти не выходил из своей комнаты. Иногда она слышала, как он дрочит за дверью — глухие, злые движения, прерванный вздох, потом долгое молчание. Она стояла в коридоре и курила, хотя уже год как бросила.

Отец был высоким, уверенным мужчиной с низким голосом и привычкой решать всё сам. Пятнадцать лет он говорил матери, что она — его тихая гавань. А потом просто собрал вещи и переехал к Лене — к той самой сестре, которая всегда приезжала в коротких платьях и смеялась слишком близко к его лицу. Мать узнала не из записки. Она увидела их вместе в машине у супермаркета. Сестра сидела на пассажирском, а отец целовал её так, будто никогда не целовал жену. После этого мать молчала три дня. На четвёртый начала курить. На пятый перестала смотреть в зеркало. Её психика ломалась не взрывом — медленным, тихим осыпанием. Она продолжала готовить, стирать, спрашивать сына, поел ли он. Но внутри уже не было ничего целого. Только холод и странная, тяжёлая пустота.

Сын остался с ней, потому что уходить было некуда и не к кому. Университет он бросил через месяц. Сказал, что «не тянет». На самом деле ему было страшно оставлять мать одну в этом доме, где каждый угол помнил чужой смех. Он дрочил почти каждую ночь — зло, быстро, будто наказывал собственное тело. От злости на отца. От жалости к матери. От того, что его собственное возбуждение казалось грязным и ненужным. Иногда он специально делал это громче, будто хотел, чтобы она услышала. Будто хотел, чтобы хоть кто-то в этом доме ещё чувствовал что-то живое.

В ту ночь он не смог. Слишком много всего крутилось в голове — лицо отца, смех тёти Лены, пустые глаза матери за ужином. Каждый раз, когда он уже почти доходил, мысль обрывала всё. Рука двигалась быстро и зло, но тело отказывалось отпускать. Он ударил кулаком по стене от бессилия, и из горла вырвался тихий, сдавленный всхлип. Не плач — именно всхлип, как у маленького.

Она услышала. Стояла в коридоре с сигаретой, которую даже не курила, просто держала между пальцами. Уже несколько ночей подряд она слушала эти звуки за дверью и каждый раз уходила. Но сегодня что-то сломалось окончательно. Ей стало невыносимо оставлять его одного в этой злости и пустоте. Она погасила сигарету о подоконник, поправила тонкую рубашку и открыла дверь без стука.

Он лежал на спине, штаны спущены до колен, член стоял жёстко и мокро, рука беспомощно лежала рядом. Глаза красные. Он даже не попытался прикрыться.

Мать стояла на пороге в тонкой чёрной ночной рубашке до середины бедра. Без белья. Длинные тёмные волосы были распущены и слегка влажные после душа. Грудь второго размера мягко обозначалась под тканью — аккуратная, упругая, с тёмными сосками, которые сейчас слегка напряглись от прохлады. В сорок два она всё ещё была красивой. Не той яркой красотой, которую выбирают мужчины вроде её бывшего. Тихой, плотной, с тяжёлым взглядом и телом, которое помнило, каково это — быть желанной.

— Не получается, — сказал он хрипло. — Совсем.

Она села на край кровати. Молчала долго. Смотрела на его член, на каплю, которая уже стекала по стволу, на его красные глаза. Внутри неё всё сжималось. Страх. Стыд. И внезапное, почти болезненное возбуждение, которое поднялось откуда-то из глубины, где раньше жила только пустота. Она думала о сестре. О том, как та, наверное, сейчас лежит под её мужем. О том, как отец стонет ей в шею. И вдруг ей захотелось сделать что-то необратимое. Что-то, после чего уже нельзя будет притворяться, что она всё ещё «держит себя в руках».

Она чувствовала, как между ног становится влажно. Это было чудовищно. И почему-то очень тихо, очень спокойно.

В голове билась одна мысль, чёткая и злая: если он мог взять её сестру, то она может взять его сына. Не из любви. Не из жалости. Из мести. Грязной, тихой, окончательной мести. Она хотела почувствовать во рту то, что когда-то принадлежало только ей, а теперь — никому. Хотела проглотить то, что отец больше никогда не получит от неё.

Но сначала... сначала она ещё пыталась остаться в границах. Рука. Только рука. Это ещё можно было как-то объяснить себе. Это ещё не было окончательным падением.

Потом тихо:

— Можно я?

Он кивнул. Но в глазах мелькнул настоящий испуг. Он не ожидал, что она действительно сделает это. Сердце колотилось так сильно, что ему казалось — она слышит. Страх смешивался с острым, стыдным возбуждением. Он боялся её взгляда, боялся того, что сейчас произойдёт, и одновременно уже не мог отвести глаз от её губ.

Она наклонилась медленно. Сначала просто провела ладонью по его животу, ниже, коснулась пальцами горячего ствола. Он дёрнулся. Член был тяжёлым, горячим, в тонкой сеточке вен, головка блестела от смазки. Кожа была натянута, гладкая и чуть липкая. Она обхватила его пальцами — осторожно, почти робко — и начала двигать рукой.

Сначала медленно. Потом плотнее. Так, как когда-то делала мужу. Большой палец скользил по уздечке, пальцы сжимали ствол чуть сильнее на подъёме. Смазка хлюпала тихо и непристойно. Член в её ладони пульсировал, становился ещё твёрже, ещё горячее. Она чувствовала каждое биение крови под тонкой кожей.

Внутри неё шла тихая, яростная борьба. «Это всё ещё рука. Это ещё не рот. Это ещё можно остановить». Но пальцы уже двигались сами. Она смотрела, как головка то скрывается в кулаке, то снова появляется, блестящая, тёмно-розовая, и чувствовала, как между ног становится всё мокрее.

Он стонал. Тихо, сквозь зубы, стыдно и жадно. Бёдра слегка поднимались навстречу её руке. Пальцы ног поджимались. Он смотрел на неё расширенными от страха и возбуждения глазами, и в этом взгляде было всё сразу — ужас, мольба и голод.

Но через минуту она поняла: этого мало. Он дышал тяжело, бёдра дрожали, член в её руке был твёрдым до боли, но до края всё равно не доходил. Рука матери была слишком знакомой и одновременно слишком чужой. Слишком «маминой». Это знание мешало ему отпустить себя.

Он смотрел на неё и тихо выдохнул:

— Рукой... не получается... опять...

Она остановилась. Посмотрела на блестящий от слюны и смазки член в своей ладони. Тяжёлый, горячий, полностью готовый — и всё равно недостаточный. Страх внутри неё стал острее. Она могла сейчас встать и уйти. Могла сказать, что просто хотела помочь, и закрыть дверь. Но рука уже знала его форму. И тело уже хотело большего.

Потом подняла глаза и посмотрела ему в лицо — долго, почти вызывающе. В её взгляде было всё сразу: материнская жалость, женский голод, страх и странная, пьянящая власть человека, которому уже нечего терять.

— Тише, — прошептала она. Голос дрогнул, но она не отвела глаз. — Просто... тише. Я сделаю это. И ты позволишь.

Она ещё секунду держала его член в ладони, будто прощаясь с последней границей. Потом медленно, почти торжественно наклонилась ниже. Волосы скользнули вперёд, закрывая лицо. Губы сначала едва коснулись головки — горячей, влажной, солоноватой. Она задержалась на мгновение, вдыхая запах его кожи и возбуждения. Потом открыла рот и медленно, очень медленно приняла его внутрь.

Головка сначала легла на язык — тяжёлая, гладкая, пульсирующая. Она почувствовала, как горячая плоть раздвигает губы, как кожа скользит по внутренней стороне щёк. Медленно, миллиметр за миллиметром, член входил глубже. Она чувствовала, как он заполняет рот, как давит на нёбо, как язык вынужден прижиматься к нижней стороне ствола. Когда головка коснулась мягкого нёба, она сделала ещё одно движение вперёд — и член скользнул в горло.

Она взяла его в рот сразу глубоко, плотно, мокро. Без нежности. Без попыток быть красивой. Губы сомкнулись вокруг головки, язык скользнул снизу, и она пошла вниз, пока не упёрлась носом в его живот. Слюна сразу потекла. Член на вкус был горячим, солоноватым, с лёгкой горечью кожи и сладковатой каплей на кончике. Она ощущала каждый изгиб, каждую венку языком. Ей нравилось, как он заполняет рот. Нравилось, как тяжело и живо он лежит на языке. Нравилось, как головка упирается в нёбо, а потом скользит глубже, почти в горло.

Она начала двигать головой. Сначала медленно, почти изучающе. Язык работал постоянно — плоский и широкий, он скользил по всей нижней стороне ствола, потом сворачивался и обводил головку круговыми движениями, задерживаясь на уздечке. Каждый раз, когда она поднималась, губы туго обхватывали плоть, а на спуске она расслабляла горло и принимала его глубже. Слюна стекала обильно, делая всё скользким и громким.

Она сосала жадно, с непристойными влажными звуками, держа его за основание одной рукой, а второй — за бедро. Её длинные волосы падали ему на кожу, щекотали, закрывали лицо. Грудь второго размера слегка покачивалась под тонкой рубашкой каждый раз, когда она двигала головой. Слюна стекала по стволу густыми нитями, пачкала пальцы, капала на яйца. Она нарочно делала это мокро и глубоко — втягивала щёки, пропускала головку почти до корня, потом медленно поднималась, оставляя член блестящим и красным.

В какой-то момент она сама начала тихо стонать. Сначала это были только выдохи через нос, потом — низкие, вибрирующие звуки, которые отдавались прямо в его плоть. Она даже не сразу заметила. Просто тело отвечало само. Горло сжималось вокруг головки, язык жадно вылизывал, а между ног всё пульсировало так сильно, что она слегка тёрлась бёдрами друг о друга, не осознавая этого.

Мысли были обрывистыми и горячими.

«Вот он. Весь. В моём рту.»

«Он такой твёрдый... такой живой...»

«Я чувствую, как он дрожит на языке.»

«Если бы он сейчас увидел нас... если бы увидел, как его сын лежит с членом в моём горле...»

Месть смешивалась с чистым, животным удовольствием. Она уже не просто мстила. Она наслаждалась.

Он смотрел на неё сверху. На то, как растягиваются её губы. На то, как двигается её шея. На то, как ткань рубашки липнет к соскам. Язык матери был горячим, мягким и невероятно точным. Каждый раз, когда он проводил по нижней стороне, у сына поджимались пальцы на ногах. Когда она проходила языком по уздечке, у него вырывался короткий, сдавленный звук. Страх всё ещё держал его за горло, но удовольствие уже было сильнее. Он тихо, почти жалобно выдохнул:

— Мам... мне страшно... но не останавливайся... пожалуйста...

Она не ответила. Только сильнее сжала рот и ускорила темп. Теперь она двигалась быстрее и глубже. Голова ходила вверх-вниз короткими, жадными толчками. Каждый раз, когда головка проходила в горло, она задерживалась на секунду, давая себе почувствовать, как горло обхватывает его плотно и горячо. Слюна уже стекала по его яйцам, пачкала простыню. Она чувствовала, как он пульсирует, как близко. И это возбуждало её сильнее, чем должно было. Страх всё ещё сидел где-то глубоко — острый, холодный. Но поверх него уже горело что-то другое. Что-то окончательное и очень грязное. Месть. Страсть. И странное, тёмное удовольствие от того, что именно она сейчас владеет им так полно.

Она поняла, что он на грани, и сознательно ускорилась ещё сильнее. Движения стали короткими, жёсткими, почти яростными. Она хотела, чтобы он кончил именно сейчас. Именно ей в рот. Хотела почувствовать, как он теряет контроль, как его тело подчиняется только ей. Это было последним, самым грязным актом мести: забрать у отца даже это — право быть первым, кто получит от сына такой крик. Она сжимала губы туже, работала языком быстрее, пропускала головку в горло глубже и держала там дольше, пока слёзы не выступили у неё на глазах от напряжения.

Он кончил резко, с глухим, сорванным стоном, который почти сразу перешёл в высокий, протяжный крик. Не стон — именно крик, полный ужаса и такого острого удовольствия, что голос сломался на середине. Бёдра резко дёрнулись вверх, пальцы впились в простыню, всё тело выгнулось дугой. Горячие, густые толчки ударили ей прямо в горло — сильные, ритмичные, один за другим. Она не отстранилась. Наоборот, прижалась ещё плотнее, приняла всё до последней капли.

Сперма выходила толчками — густая, горячая, почти обжигающая. Первый удар был самым сильным, наполнил рот целиком. Второй и третий шли сразу следом, заставляя её жадно сглатывать, чтобы не захлебнуться. Член в её горле продолжал сокращаться, выталкивая новые порции. Она чувствовала, как каждая волна проходит по стволу и разбивается о нёбо. Её было действительно много. Она заполняла рот быстрее, чем она успевала глотать. Тёплая жидкость текла по языку, забивала горло, заставляла её судорожно сглатывать снова и снова. Она глотала медленно, жадно, ощущая, как каждая порция стекает по пищеводу. Горло работало, губы оставались сомкнутыми вокруг ствола, ни одна капля не должна была вытечь. Каждый глоток был сознательным. Каждый глоток был местью. Она чувствовала, как он всё ещё пульсирует у неё на языке, отдавая последние капли, и продолжала мягко сосать, вытягивая остатки.

Даже когда основные толчки закончились, она не отпустила его сразу. Продолжала медленно двигать головой, высасывая всё до конца. Язык скользил по чувствительной головке, собирая последние солоноватые капли. Только когда член начал мягко опадать у неё во рту, она вылизала остатки языком, провела кончиком по щели головки, собрала всё, что ещё вытекало, и только потом медленно подняла голову.

Губы блестели. Подбородок был мокрым. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и села ровно. Грудь тяжело поднималась под рубашкой. Между ног было мокро. Внутри неё дрожало всё — от страха, от возбуждения, от того, что она только что сделала. Во рту ещё стоял густой, солёный вкус. Она смотрела на сына несколько секунд, запоминая его лицо в этот момент — мокрое от слёз, искажённое удовольствием и ужасом — и тихо сказала:

— Теперь это только наше. Он этого никогда не узнает. И не получит. Ты понял?

Он тяжело дышал, глядя на неё. В глазах стояли слёзы — от удовольствия, от ужаса, от всего сразу. Голос дрожал, когда он ответил:

— Спасибо... — сказал он едва слышно. — Мам... я... я не хотел... но это было...

Она кивнула. Встала. Поправила длинные волосы. Руки слегка дрожали. Она ещё раз взглянула на него — на его мокрый, обмякающий член, на красные глаза — и вышла, тихо прикрыв дверь. За дверью она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и провела языком по губам, всё ещё чувствуя вкус. Горький. Солёный. Её.

На следующий день они завтракали, как обычно. Она наливала ему чай. Он смотрел в тарелку. Никто ничего не сказал.

Но тишина была другой. Она чувствовала его взгляд на своих губах, когда поднимала чашку. Он помнил, как эти губы были растянуты вокруг него. Она помнила вкус. Когда она наклонилась за сахарницей, тонкая домашняя футболка натянулась на груди, и он на секунду задержал дыхание. Она это заметила. Медленно провела языком по нижней губе, будто просто смачивала губы, и снова посмотрела на него. Взгляд был спокойный, почти обычный. Но в нём уже не было вчерашнего ужаса. Только тяжёлое, тёмное знание.

Он отвёл глаза. Сжал вилку сильнее, чем нужно. Между ног снова становилось тесно — стыдно, невольно, живо. Она видела. И ничего не сказала.

Просто допила чай и тихо произнесла:

— Если снова не получится... ты знаешь, где я.

Он поднял голову. Их глаза встретились на секунду дольше, чем следовало.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/