На четвёртый день после разговора в школе Карина поняла, что молчание в квартире стало громче любых криков.

Сразу после того кабинета она почти не помнила, как добралась домой. Руки дрожали так сильно, что ключ трижды не попадал в скважину. Внутри всё было холодное и пустое — будто ей вырезали что-то живое и оставили только оболочку. Она села на пол в прихожей, не снимая пальто, и долго просто смотрела в стену. Потом медленно поднялась, прошла на кухню и впервые за много лет налила себе водки. Не разбавляя. Выпила залпом. Горло обожгло, но холод внутри никуда не делся.

Только после этого она начала действовать.

Сначала — звонок тому, кто когда-то сводил её с режиссёрами. Голос у неё был ровный, почти мёртвый:

— Удали всё, где видно лицо. Все ролики. Все превью. Все зеркала. Если что-то останется в сети через сорок восемь часов — я найду юриста, который сделает тебе больно. Не угрожаю. Просто говорю, как будет.

Потом — три часа в интернете. Жалобы на сайты, письма в поддержку, требования удалить материалы с изображением лица. Часть ссылок исчезла уже к утру. Часть — нет. Она понимала: полностью вычистить уже невозможно. Скриншоты жили своей жизнью. Но она хотя бы попыталась.

Днём она записалась на консультацию к адвокату. Дорого. Очень дорого. Но мужчина в дорогом костюме сказал спокойно:

— Сыну уже восемнадцать. Комиссия по делам несовершеннолетних здесь почти бессильна, если не будет прямых доказательств, что вы вовлекали его в это. А их нет. Давление школы — это давление. Можно ответить официальным письмом. Можно пригрозить жалобой на разглашение персональных данных. Можно перевести его в другую школу по собственному желанию — и тогда им придётся заткнуться. Главное — не признавать ничего лишнего и не паниковать при них.

Карина кивала. Платила. Выходила на улицу и курила одну за другой, пока пальцы не перестали дрожать.

Вечером она коротко сказала Артёму:

— Я была у адвоката. Будем решать. Не через крики — через бумаги.

Он только кивнул и закрыл дверь комнаты.

И с этого момента в квартире поселилась тишина другого качества.

Артём почти не выходил из комнаты. Приходил, кидал рюкзак, закрывал дверь. Наушники. Чёрный экран. Иногда она слышала, как он ходит по комнате туда-сюда до двух-трёх ночи. Иногда — тихий звук ударов кулаком по подушке. Один раз, когда она проходила мимо, дверь была приоткрыта, и она увидела, как он сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, и просто смотрит в стену. Глаза были сухие. Это было хуже, чем если бы он плакал. В этом молчаливом взгляде не было истерики подростка. Была взрослая, тяжёлая пустота человека, которого однажды публично раздели догола чужими руками — и теперь он уже не знает, как снова стать целым.

Она готовила. Убирала. Делала вид, что жизнь продолжается. Но каждый раз, когда взгляд случайно цеплялся за его джинсы, брошенные на стул, или за его кружку в раковине, внутри поднималось что-то тяжёлое и горячее одновременно. Вина. Густая, липкая, до тошноты. И желание — такое же густое, такое же стыдное. Она ловила себя на том, что стоит у его двери и прислушивается к дыханию. Что вспоминает, как он входил в неё, как смотрел, когда кончал. И злилась на себя до дрожи за то, что даже сейчас, когда всё рушится, тело помнит и хочет.

Страх сидел под рёбрами постоянно. Страх, что позвонят из опеки. Что кто-то из родителей дойдёт до прокуратуры. Что Артём однажды просто возьмёт рюкзак и уйдёт — к отцу, к друзьям, куда угодно, лишь бы не видеть её лицо. Страх, что она сама больше не выдержит и сорвётся. А ещё — тихий, грязный страх, что он больше никогда не прикоснётся к ней. Что та ночь была единственной. И теперь между ними только пепел.

Вечером пятого дня она не выдержала.

Постучала. Негромко. Сердце колотилось так, будто она снова стояла перед камерой в первый раз.

— Можно?

Тишина. Долгая. Потом глухое, чуть хриплое:

— Открыто.

Она вошла. Он сидел на кровати в одних трусах, ноутбук на коленях. Экран был тёмный. Он смотрел на неё сверху вниз — и в этом взгляде уже не было прежнего шока. Было что-то более опасное. Усталость. И голод. Тот самый, который она видела у мужчин на съёмках, только глубже и злее. Будто он уже принял, что мать у него такая, и теперь просто решает, что с этим делать.

Карина закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, потому что ноги вдруг стали ватными. Внутри всё сжалось в тугой комок — страх, стыд, и это проклятое, не умирающее желание увидеть, что он всё ещё хочет её.

— В школе снова говорили? — спросила она тихо.

Он кивнул. Медленно. Глаза не отводил.

— Сегодня в столовой один из одиннадцатого показал телефон младшим. Сказал: «Вот, смотрите, какая мамка у Радченко». Я ушёл. Не стал бить. Потому что если начну — уже не остановлюсь. А останавливаться потом будет поздно. Я это чувствую. Внутри всё время что-то гудит. Как будто вот-вот сорвётся предохранитель.

Карина смотрела на него и думала, что ещё месяц назад он был просто её сыном. Тихим, закрытым, с её глазами. А теперь между ними лежала та ночь, её открытое лицо на экранах, чужие скриншоты и этот тяжёлый, почти взрослый взгляд, от которого у неё сводило низ живота.

— Я сделала всё, что могла, — сказала она хрипло. — Почти все ролики с лицом сняли. Адвокат говорит, что комиссия нас особо не достанет — тебе уже восемнадцать. Школе я отправила официальное письмо. Если будут давить дальше — будем переводиться. Я... я пытаюсь заткнуть дыру, которую сама пробила. Но полностью заткнуть уже нельзя. Ты это знаешь.

Артём молчал. Потом тихо, почти без выражения:

— А ты сама? Ты себя уже простила?

Карина закрыла глаза на секунду. Когда открыла — взгляд был прямой, без защиты.

— Нет. И вряд ли когда-нибудь смогу. Каждый раз, когда смотрю на тебя, я вижу не только сына. Я вижу человека, которого я сама подставила под удар. И одновременно... я всё ещё хочу, чтобы ты смотрел на меня. Не как на мать, которую надо жалеть. А как тогда. В ту ночь. Это самое страшное. Что даже сейчас, когда всё горит, я хочу, чтобы ты меня хотел.

Она замолчала. Горло сжалось так сильно, что стало больно глотать. В груди тяжело и горячо пульсировало — смесь стыда, страха и того самого тёмного желания, от которого она уже не могла избавиться. Она стояла у двери и чувствовала, как под тонкой футболкой твердеют соски просто от того, как он на неё смотрит. Будто тело предавало её быстрее, чем мысли успевали это осознать. Но она заставила себя закончить. Голос вышел тише, почти шёпотом, но твёрже:

— Если скажешь «уйди» — уйду. И больше не зайду. Будем жить как соседи до твоего выпуска. Я буду готовить, спрашивать про уроки, делать вид, что ничего не было. Если скажешь что-то другое... я останусь. Но уже без права притворяться, что мне не страшно и не стыдно. Что мне не хочется, чтобы ты снова положил на меня руки. Что я не думаю об этом каждую ночь, лёжа одна.

Артём смотрел на неё долго. В комнате было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне да собственное сердце колотилось в ушах так громко, что, казалось, он тоже его слышит. Он видел, как дрожит край её футболки, как она чуть прикусывает губу — ту самую, которую он уже целовал, которую видел растянутой вокруг чужих членов на видео. И внутри у него одновременно поднималось что-то злое и что-то жадное. Он хотел её наказать. И хотел её трахнуть. И уже не понимал, где заканчивается одно и начинается другое.

Потом он медленно отодвинул ноутбук в сторону и сказал низким, усталым голосом:

— Подойди ближе.

Голос у него был ровный. Слишком ровный. В нём не было ни ярости, ни мольбы — только тяжёлая, почти ледяная уверенность человека, который уже перешёл черту и теперь тянет за собой.

Карина подошла. Ноги слушались плохо. Каждый шаг отдавался внизу живота тянущим, стыдным теплом. Она встала у самого края кровати. На ней была та же домашняя футболка — тонкая, растянутая, без белья. Она уже не пыталась это скрывать. Ткань слегка липла к коже между грудей от испарины. Она чувствовала, как он смотрит именно туда, и от этого становилось ещё жарче.

— Мне звонили из отдела по делам несовершеннолетних, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Хотят разговор. На следующей неделе. Я уже была у адвоката. Он сказал, что нам можно отбиться — тебе восемнадцать, прямых доказательств, что я тебя вовлекала, нет. Я отправила в школу официальное письмо. Часть роликов сняли. Не все. Но хотя бы самые тяжёлые. Я... я пытаюсь заткнуть дыру. Но полностью уже нельзя.

Артём медленно закрыл ноутбук и отложил его в сторону. Потом поднял глаза. Взгляд был тяжёлый, почти чёрный.

— И что ты скажешь им?

Карина сглотнула. Горло снова сжалось. Она могла бы соврать. Могла бы сказать что-то мягкое. Но он уже видел её без маски. И она больше не хотела надевать её даже здесь.

— Что скажу? — голос дрогнул, но она продолжила ровно, почти без интонации. — Что я шлюха, которая ради денег на твои курсы и ипотеку ебала чужих мужиков на камеру с открытым лицом. Что я знала, чем это кончится. Каждый раз, когда объектив поднимался выше груди, я думала о тебе. И всё равно оставляла лицо. Что теперь мой сын не может нормально пройти по коридору, потому что его мать стонет в чужих телефонах. Что я сама во всём виновата. До конца.

Она произнесла это спокойно. Почти без выражения. Но пальцы дрожали так сильно, что она спрятала их за спину. Внутри всё горело — от стыда, от страха, что он сейчас скажет «уйди», и от того, как жадно он смотрел на её тело под тонкой тканью.

Артём молчал долго. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым. Потом тихо, хрипло, с той самой опасной ровностью:

— Сними.

Она моргнула. Сердце ударило так сильно, что на секунду потемнело в глазах.

— Что?

— Футболку. Сними. Хочу видеть. Не через ткань. Не так, как в тех роликах. Хочу видеть, как ты стоишь передо мной сейчас. После всего. Голая. И смотришь на меня этими же глазами.

Карина смотрела на него несколько секунд. В голове металось всё сразу: «Он меня накажет», «он меня возненавидит», «он меня хочет», «я сдохну от стыда», «я уже мокрая». Пальцы сами сжались на крае футболки. Ткань была тонкая, домашняя, уже слегка влажная между лопаток. Она почувствовала, как сердце ударяет где-то в горле, и медленно, будто каждая секунда тянулась отдельно, начала поднимать её вверх.

Сначала открылся низ живота. Родинка над пупком — тёмная, почти круглая, та самая, которую на съёмках всегда целовали первой. Потом чёрные волосы. Она не брила их после той ночи, и сейчас это казалось особенно стыдным: будто она специально оставила себя такой, какой он её уже видел и трогал. Футболка скользнула выше. Открылась тяжёлая грудь. Соски сразу отреагировали — стали твёрдыми, тёмными, чуть припухшими от прохлады комнаты и от того, как пристально он смотрел. Она задержалась на секунду, держа ткань над грудью, будто ещё могла передумать. Но уже не могла. Стянула футболку через голову одним движением и отбросила в сторону. Осталась голой.

Она стояла перед ним и чувствовала каждый сантиметр своей кожи. Грудь тяжёлая, с крупными сосками, которые слегка покачивались от дыхания. Бёдра мягкие, женственные, со следами от резинок домашних штанов. Низ живота чуть округлый. Между ног — густые чёрные волосы, уже влажные. Кожа покрылась мелкими мурашками. Ей было одновременно холодно и жарко. Стыдно до тошноты. И возбуждено так сильно, что внутренности сжались сами собой. Она думала: «Вот она я. Не на экране. Не под светом софтбоксов. Просто голая женщина сорок лет, которую собственный сын уже трахал и теперь снова смотрит». И от этой мысли между ног стало ещё мокрее.

Артём смотрел. Долго. Жадно. Без стыда. Взгляд скользил медленно: по груди, по животу, по бёдрам, задерживался между ног. Он не улыбался. Просто смотрел так, будто запоминал каждый миллиметр её кожи заново — уже не как на видео, а как живое, дышащее, доступное. И от этого взгляда у Карины внутри всё сжалось ещё сильнее: страхом, возбуждением и странным, почти отчаянным облегчением. Она больше не пряталась. Он уже видел худшее. Теперь можно было хотя бы не притворяться.

Он протянул руку. Не прикоснулся. Просто держал ладонь раскрытой в воздухе, в нескольких сантиметрах от её бедра. Тепло его кожи она уже чувствовала.

— Ближе, — повторил он тихо. — Ещё ближе. Хочу чувствовать, как ты дрожишь.

Карина сделала шаг. Потом ещё один. Встала так близко, что колени почти касались края кровати. Она чувствовала запах его кожи — тёплый, чуть солоноватый, знакомый с детства и уже совсем другой после той ночи. Дрожь действительно шла по телу. Мелкая, предательская. От стыда. От страха. От того, как сильно она хотела, чтобы он наконец коснулся.

— Ляг, — сказал он.

Голос был низкий, ровный, почти приказной. В нём не было жалости. Только тяжёлая уверенность.

Она легла на спину. Простыня показалась холодной. Он накрыл её телом сразу — тяжело, почти грубо, всей своей длинной худой тяжестью. Поцеловал глубоко, мокро, с языком. Не как сын. Как мужчина, который уже был в ней и хочет снова. Рот у него был горячий, требовательный. Карина ответила сразу, жадно, с тихим стоном, который ушёл ему в губы. Руки его сразу полезли вниз. Пальцы нашли мокрую щель, раздвинули складки и вошли сразу двумя. Глубоко. Без предупреждения. Карина дёрнулась всем телом и тихо, сорвано застонала ему в рот.

— Уже мокрая, — прошептал он, двигая пальцами внутри. — Даже не нужно ничего. Ты всегда такая, когда думаешь обо мне?

Карина смотрела ему в глаза снизу. Зрачки у неё были расширены. Голос вышел хриплым, почти сломанным:

— Да. С тех пор... да. Каждый раз, когда ты закрываешь дверь, я думаю, как ты входил в меня. И намокаю. Даже когда стыдно до тошноты. Даже когда боюсь, что ты больше никогда не прикоснёшься.

Артём смотрел на неё сверху. Внутри у него всё ещё кипело — злость на то, что она оставила лицо, стыд за школьные коридоры, за чужие телефоны, за то, как одноклассники ржут за спиной. Но поверх всего этого уже давно лежало другое: тяжёлое, тёмное, собственническое желание забрать её себе. Не как мать. Как женщину, которую он уже трахал и которая теперь лежит под ним мокрая и дрожащая. Он хотел, чтобы она чувствовала именно его. Не камеру. Не чужих мужиков. Его. Чтобы каждый раз, когда она будет вспоминать, как стонет, перед глазами вставал только он.

Он не стал ждать. Пальцы снова нашли её — уже без всякой нежности. Раздвинул складки, вошёл сразу двумя глубоко, до самых костяшек. Карина дёрнулась и тихо, сорвано выдохнула ему в шею. Он начал двигать рукой жёстко, ритмично, с мокрым чавканьем, которое теперь заполняло комнату вместе с её дыханием. Большим пальцем давил на клитор круговыми, точными движениями — то сильнее, то чуть слабее, ловя, когда у неё срывается голос.

Карина раздвинула ноги ещё шире, подаваясь на его пальцы. Стоны вырывались сами — низкие, хриплые, почти жалобные. Она цеплялась пальцами ему за плечи, оставляя полумесяцы ногтями, и думала сквозь пелену возбуждения: «Я позволяю сыну трахать меня пальцами. Я стону ему в ухо. И мне хорошо. Мне так хорошо, что стыдно дышать». Но остановиться уже не могла. После всего, что он увидел, после школы, после той ночи — это было единственное место, где боль и вина хоть на минуту становились чем-то другим. Где она могла быть не «мамой, которая всё испортила», а просто женщиной, которую хотят.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло.

Она открыла глаза. Смотрела. Зрачки у неё были огромные, влажные. Она не отводила взгляд даже когда становилось особенно остро и хотелось закрыть их, спрятаться. Он трахал её рукой всё жёстче, пальцы скользили легко — она была очень мокрой, горячей, узкой. Каждый раз, когда он сгибал пальцы внутри, она тихо всхлипывала и сжималась вокруг них.

Он вытащил пальцы медленно, нарочито. Они блестели от неё. Поднёс к лицу, облизал медленно, глядя ей прямо в глаза, и сказал тихо, почти ласково, но с той же тёмной тяжестью:

— Перевернись. На колени. Лицом в подушку. Хочу видеть, как ты прогибаешься. Хочу входить в тебя так, чтобы ты чувствовала, кто сейчас внутри. Не они. Я.

Карина послушалась. Перевернулась, встала на колени, низко прогнулась в пояснице, выставляя себя. Лицом уткнулась в подушку. Ей было стыдно до дрожи — она знала, как выглядит сейчас: голая, с мокрой киской, с растрёпанными волосами, задница вверх. Но именно это стыдное знание только сильнее сжимало всё внутри. Она хотела, чтобы он видел. Хотела, чтобы он брал.

Он вошёл сразу, одним длинным, тяжёлым толчком, до самого конца. Карина вскрикнула в подушку — громко, сорвано. Он не дал ей привыкнуть. Начал сразу жёстко, глубоко, с сильными ударами бёдер. Одной рукой держал её за талию так сильно, что пальцы оставляли следы, другой схватил за волосы и оттянул голову назад, заставляя прогнуться ещё сильнее.

— Вот так ты стонешь на камере? — сквозь зубы, не сбавляя ритма. — Или громче? Скажи. Хочу слышать разницу.

— Громче... — выдохнула она хрипло, почти плача от ощущений. — С тобой... громче... Артём... глубже...

Он ускорился. Мокрые, грязные шлепки кожи о кожу заполняли комнату. Карина уже не могла молчать. Стоны вырывались рвано, срываясь на высокие, жалобные всхлипы каждый раз, когда он входил особенно глубоко и головка упиралась куда-то очень чувствительное внутри. Она подавалась назад сама, встречая толчки, и чувствовала, как по внутренним сторонам бёдер стекает её собственная влага.

Он чувствовал, как она сжимается вокруг него волнами — всё сильнее, всё чаще.

— Кончи на мой член, — сказал он хрипло, почти зло. — Хочу чувствовать, как ты дрожишь. Как твоя пизда меня сосёт. Давай. Сейчас.

Она кончила быстро и сильно. Тело выгнулось дугой, бёдра затряслись, киска начала ритмично, судорожно сжимать его — горячие, мокрые стенки пульсировали вокруг члена короткими, сильными волнами, будто пытались удержать внутри. Из неё хлынуло ещё горячее. Влага потекла по его яйцам, по бёдрам, тонкой струйкой на простыню, оставляя тёмное мокрое пятно. Карина уткнулась лицом в подушку и всхлипывала уже по-настоящему, с дрожью в голосе, пока оргазм катился через неё длинными, тяжёлыми волнами. В голове в этот момент было пусто и очень ярко. Никакого «это мой сын». Только тело, только то, как он продолжает вбиваться в неё сквозь сокращения, растягивая чувствительные после оргазма ткани, заставляя каждую складку отзываться новой сладкой болью.

Он не остановился. Продолжал жёстко трахать её, пока она ещё дрожала, пока всхлипы не стали тише. Мокрые, чавкающие звуки стояли в комнате — её киска хлюпала вокруг него громко, непристойно, каждый раз, когда он почти полностью выходил и снова входил до упора. Воздух пропитался тяжёлым запахом секса: её возбуждение, его пот, чуть сладковатый, животный аромат. Только тогда он вытащил, резко перевернул на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл снова — ещё глубже, под другим углом. В этой позе он доставал до самого конца. Головка упиралась так глубоко, что Карина тихо вскидывалась каждый раз. Она уже почти не стонала — только коротко, сдавленно выдыхала, и смотрела на него снизу вверх мокрыми глазами. Взгляд у неё был потерянный и жадный одновременно. Она видела его лицо так близко — тёмные глаза, сжатые губы, капельку пота на виске — и думала: «Это мой сын. Он сейчас трахает меня так, будто хочет вытрахать из меня всю вину. И я позволяю. Я хочу. Мне нужно, чтобы он брал меня именно так — жёстко, почти зло, без жалости».

— Смотри, — приказал он, не сбавляя ритма. Голос был низкий, сорванный, почти злой. — Смотри, как я тебя ебу. Не они. Не камера. Я. Запомни.

Она смотрела. Глаза влажные, губы приоткрыты, волосы растрёпаны и липли к вискам. Он трахал её жёстко, почти зло, с глубокими, тяжёлыми толчками, каждый из которых отдавался где-то внизу живота тупой, сладкой болью. Карина чувствовала, как он растягивает её, как половые губы обхватывают ствол, как внутренние стенки дрожат и принимают его снова и снова. Пот стекал с его груди ей на живот. Кожа о кожу была горячей, скользкой. От этого по позвоночнику бежали крупные мурашки. Она уже не контролировала лицо. Рот был открыт, брови сведены, дыхание рваное.

Он кончил внезапно и сильно. Тело напряглось, бёдра резко прижались к ней, и он глухо, протяжно застонал сквозь зубы, выплёскиваясь глубоко внутрь. Сперма шла горячими, густыми толчками — она чувствовала каждый, как заполняет, как пульсирует. Он ещё несколько раз медленно, почти судорожно двинул бёдрами, выдавливая последние капли, и остался внутри, тяжёлый, дрожащий, горячий. Карина ощущала, как его член ещё подрагивает внутри неё, как сперма уже начинает медленно вытекать вокруг него.

Долго лежали так. Он на ней. Грудью к груди. Сердца колотились в разном ритме. Карина гладила его по спине дрожащими пальцами — по лопаткам, по влажной от пота коже, по месту, где ещё недавно оставляла царапины. Внутри у неё всё ещё пульсировало. Она чувствовала, как его член постепенно мягчеет, но всё ещё остаётся в ней, и от этого было странно, интимно и очень стыдно. Стыдно и хорошо одновременно.

— Ты ненавидишь меня? — тихо спросила она. Голос сел после стонов, почти сел.

Артём молчал долго. Дышал ей в шею. Горячо. Тяжело. Потом приподнялся на локтях и посмотрел ей в глаза. Взгляд был тяжёлый, усталый, но уже без той ледяной злости. В нём появилось что-то похожее на жалость — к себе, к ней, к тому, во что они превратились.

— Ненавижу, что ты оставила лицо. Ненавижу, что теперь все это видели. Ненавижу, что в школе мне показывают твою пизду на перемене и ржут. Иногда мне хочется разбить кому-нибудь лицо просто за то, что они смотрели. Но... когда я внутри тебя... я забываю. На несколько минут. Как будто всё, что снаружи, перестаёт существовать. И это единственное, что сейчас работает. Единственное, что не разваливается. Мне жаль, что всё так вышло. Правда жаль. Но я уже не могу без этого. Без тебя вот такой.

Он вышел из неё медленно. Сперма сразу потекла наружу — густая, белёсая, тёплая. По внутренней стороне бедра, вниз, оставляя мокрый блестящий след. Карина не закрыла ноги. Просто лежала и смотрела, как это стекает между раскрытых губ, как блестит на тёмных волосках. Смотрела без стыда. Уже без. Ей хотелось, чтобы он видел. Чтобы понимал: она принимает даже это. Принимает всё, что он ей оставляет.

Артём сел на край кровати. Голова в руках. Плечи были напряжены.

— Завтра снова в школу. И снова будут. И послезавтра. И пока я не закончу эту ёбаную школу. Иногда мне кажется, что я уже не выдержу. Что сорвусь. Что просто встану и уйду куда глаза глядят.

Карина села рядом. Голая. С его спермой между ног, которая продолжала медленно вытекать, холодя кожу. Она чувствовала, как простыня под ней становится холодной и мокрой. Положила ладонь ему на спину — горячую, влажную.

— Хочешь... чтобы я перестала? Полностью. Удалила всё, что ещё осталось. Закрыла страницы. Даже если денег не хватит. Даже если придётся снова считать каждую тысячу. Я сделаю. Если скажешь.

Он поднял голову. Посмотрел на неё долго. В глазах было что-то сложное — злость, усталость, жалость и под ними уже привычное, тёмное желание.

— Нет. Уже поздно. Они уже видели. Удаление ничего не изменит. Скриншоты останутся. А деньги... деньги нам всё ещё нужны. На юриста, если дойдёт до комиссии. На перевод в другую школу, если придётся. На то, чтобы просто жить дальше и не сдохнуть от долгов. Ты будешь снимать. Но теперь по-другому.

Он протянул руку. Провёл пальцами по её груди, задел уже чувствительный сосок, сжал чуть сильнее, чем нужно — до лёгкой боли. Потом ниже — по животу, где ещё блестели белёсые следы. Собрал свою сперму двумя пальцами и медленно, почти тщательно втёр ей в кожу вокруг пупка, будто ставил метку. Карина тихо выдохнула от прикосновения.

— Будешь снимать дальше. Но сначала — для меня. Я хочу смотреть. Хочу видеть, как ты трогаешь себя и думаешь обо мне. Как стонешь моё имя, даже если камера этого не запишет. Как твоя киска хлюпает под твоими пальцами, а ты представляешь, что это я. Потом уже можешь отдавать им. Но сначала — мне. Поняла?

Карина смотрела на него. Внутри всё сжалось — от ужаса, от возбуждения, от странного, почти благоговейного принятия и от жалости к ним обоим. Она понимала, что соглашается на что-то очень тёмное. Что теперь между ними больше не будет «мамы» и «сына» в прежнем смысле. Останется только это: тело, вина, потребность и этот тяжёлый договор, в котором оба уже сломаны.

— Поняла, — сказала она тихо. — Я буду. Для тебя сначала.

Он кивнул. Потом наклонился и поцеловал её — уже мягче. Почти нежно. Губы были тёплые, чуть солоноватые от пота. Но рука между ног снова нашла её киску — всё ещё скользкую, горячую, раскрытую после него, с набухшими, чувствительными губами — и два пальца медленно вошли внутрь. Карина тихо выдохнула ему в рот. Стенки ещё дрожали после оргазма, принимая пальцы слишком остро.

— Ещё раз, — прошептал он. — Пока я не усну. Хочу кончить в тебя ещё раз. Чтобы утром, когда пойду в эту школу, внутри тебя всё ещё было моё. Чтобы ты ходила и чувствовала. Чтобы каждый шаг напоминал.

Карина раздвинула ноги шире. Обхватила его за шею. Притянула ближе. Внутри уже не осталось места для отказа. Только тяжёлое, горькое понимание: она готова стать для него чем угодно — даже этим, — лишь бы он не ушёл окончательно.

И больше не говорила «нет».

Они трахались до глубокой ночи. Сначала медленно. Он двигался глубоко, почти лениво, глядя ей прямо в глаза, иногда полностью останавливаясь, чтобы она чувствовала, как внутри пульсирует, как предыдущая сперма делает всё скользким, тёплым, особенно чувствительным. Карина тихо, хрипло стонала и думала: «Он использует моё тело, чтобы не сойти с ума. А я позволяю. Потому что только так он ещё может быть рядом. Потому что это единственный способ, которым я ещё могу его удержать и хоть немного загладить вину». Потом ритм становился жёстче. Он переворачивал её, ставил на колени, вжимал лицом в подушку, держал за бёдра так сильно, что пальцы оставляли следы. Киска хлюпала громко и мокро — обильные выделения текли по бёдрам, смешиваясь с его. Иногда было больно: глубоко, тупо, когда он входил до самого конца после паузы. Но боль сразу переходила в тяжёлое, тянущее удовольствие, от которого ноги дрожали. Когда он кончил во второй раз — снова глубоко, с низким, почти болезненным стоном в её волосы, — она ясно почувствовала, как горячая густая сперма заполняет её, смешивается с предыдущей, переполняет и начинает медленно вытекать. Он не вышел сразу. Лежал сверху, тяжело дыша, и только потом медленно выскользнул. Она лежала на спине, ноги слегка разведены, и чувствовала, как всё вытекает тёплой липкой струйкой между распухших, чувствительных губ.

Потом он просто лёг рядом. Обхватил рукой её грудь, прижал ладонь к сердцу и молчал. Карина слушала его дыхание и думала, что впервые за очень долгое время ей не одиноко. Страшно — да. Стыдно — да. Жалко обоих — да. Но не одиноко.

А утром, когда он уходил в школу, Карина стояла у двери в тонком халате, наскоро наброшенном на голое тело. На губах ещё чувствовался вкус его кожи и спермы. Между ног тянуло сладкой, тяжёлой болью — приятной и стыдной одновременно. Половые губы были припухшие, каждый шаг отдавался внутри. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом лестницы, и думала только одно:

Вечером он снова придёт.

И снова скажет «сними».

И она снимет.

Всю дорогу до школы Артём шёл молча. В голове стоял гул. В классе уже с первой перемены началось привычное: взгляды, тихие смешки за спиной, кто-то нарочно громко произнёс её имя. Он сидел прямо, смотрел в тетрадь и не поднимал глаз. Единственное, что держало — мысль о том, что дома она будет ждать. Что можно будет прийти, закрыть дверь и на несколько часов перестать быть «сыном той самой». Стать просто тем, кого она принимает без вопросов.

Карина весь день ходила по квартире с тяжёлым, липким чувством в груди. Она уже поняла, во что превратилась для него. Не мать. Не женщина, которую любят. Сексуальная отдушина. То, на чём он сбрасывает напряжение и злость после школы. И странным образом именно это давало ей слабую надежду, что он когда-нибудь сможет её простить. Или хотя бы перестанет уходить в свою комнату с таким лицом, будто внутри всё сгорело.

К его возвращению она приготовилась.

Надела тот самый красный кружевной бюстгальтер — тот, что он уже видел на видео и на ней в первую ночь. Чашечки чуть великоваты, кружево мягкое, почти прозрачное. К нему — чёрные тонкие чулки с широкой кружевной резинкой, которая мягко впивалась в бёдра. Больше ничего. Поверх — короткий шёлковый халатик, который едва доходил до середины бедра и распахивался при каждом движении. Волосы распустила. Губы слегка тронула блеском. Смотрела на себя в зеркало и думала: «Вот кем я теперь стала. Чтобы он мог приходить и выплёскивать на меня всё, что накопилось. Чтобы хоть так оставаться ему нужной».

Когда замок щёлкнул, она уже стояла в прихожей.

Артём вошёл, кинул рюкзак, поднял глаза — и остановился. Увидел красное кружево, чулки, распахнутый халатик. Лицо у него на секунду стало усталым и голодным одновременно.

Карина не стала ждать слов. Подошла, медленно опустилась перед ним на колени прямо на коврик у двери. Пальцы слегка дрожали, когда она расстёгивала его брюки. Достала уже твёрдый, горячий член. Сначала просто прижалась к нему щекой, закрыла глаза, вдыхая запах его кожи после долгого дня. Потом провела нижней губой снизу вверх, оставляя влажный след. И только после этого взяла в рот.

Медленно. Глубоко. Губы сомкнулись плотно, язык лег снизу и двигался с нажимом. Она не торопилась. Давала себе время привыкнуть к тяжести, к вкусу, к тому, что делает это добровольно — как плату, как способ сказать «прости», не произнося этого слова. Слюна быстро собралась, потекла по подбородку, капнула на кружево бюстгальтера. Карина подняла глаза и смотрела на него снизу вверх, пока двигала головой. Взгляд был влажный, почти покорный. Она думала: «Пусть использует. Пусть сбрасывает. Лишь бы не уходил».

Артём зарылся пальцами ей в волосы. Не давил сильно — просто держал. Дыхание у него стало тяжёлым. Он смотрел вниз на мать, стоящую на коленях в красном кружеве и чулках, и чувствовал, как школьное напряжение постепенно отпускает, сменяясь чем-то более тёмным и нужным.

Она работала ртом старательно, иногда отстраняясь, чтобы провести языком по всей длине, обвести головку, снова взять глубже. Тихие влажные звуки заполняли прихожую. Когда он тихо выдохнул и чуть качнул бёдрами, она только сильнее сжала губы и продолжила — пока он не предупредил хриплым шёпотом и не кончил ей в рот. Она приняла всё. Проглотила. Потом медленно облизала губы и осталась на коленях, глядя на него снизу.

Артём молча протянул руку и помог ей встать. Провёл ладонью по кружеву на груди, сжал.

— В комнату, — сказал тихо.

Она кивнула. Пошла впереди, чувствуя, как халатик едва прикрывает бёдра, как между ног уже снова влажно. Внутри было тревожно, стыдно и странно спокойно одновременно. Она понимала: это теперь их новый договор. Она — его способ выживать после школы. А он — её способ не остаться совсем одной с тем, что натворила.

И пока дверь спальни закрывалась за их спинами, Карина уже знала: завтра будет так же. И послезавтра. И ещё долго. Пока он не закончит школу. Или пока один из них не сломается окончательно.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/