Туман здесь не просто стоит — он живёт. Он ползёт по улицам глухой деревни Верхние Ключи так, будто ищет кого-то конкретного. До ближайшего райцентра сорок километров убитой грунтовки, мобильная связь ловит только на чердаке старого амбара, а электричество гаснет каждый третий вечер. Я приехала сюда после смерти тётки — наследство в виде покосившегося дома на краю оврага и странного условия в завещании: «Прожить здесь не меньше года. Не спрашивай почему».

Первые недели были тихими. Соседи кивали издалека, старухи крестились, когда я проходила мимо. Мужчины смотрели дольше, чем следовало. Особенно Степан, тракторист с руками, покрытыми шрамами от цепей. Он пришёл чинить крышу на третий день. Мы пили самогон на кухне, пока дождь долбил по шиферу. Его ладонь легла мне на бедро без предупреждения. Я не отстранилась. В деревне слишком тихо, чтобы отказывать себе в том, что хочется.

Он развернул меня к столу, задрал юбку и вошёл сразу, грубо, без прелюдий. Деревянная столешница холодом била в живот, а Степан дышал мне в шею, приговаривая что-то невнятное про «местных девок» и «чужих». Его член был толстый, горячий, с каждым толчком он выбивал из меня короткий стон. Я кончила первой — резко, с судорогой в бёдрах. Он догонял дольше, держал меня за волосы и кончил глубоко, не вынимая. Когда вышел, на полу осталась лужа. Степан улыбнулся криво и сказал:

— Здесь все так. Либо трахаются, либо сходят с ума. Иногда и то, и другое.

После него началось странное.

По ночам из оврага доносились звуки, похожие на мокрый хлюпающий шаг. Однажды я увидела в тумане силуэт женщины без лица. Она стояла у калитки и просто смотрела. Когда я моргнула — исчезла. На следующий день у соседки пропала коза. Через неделю — муж. Его нашли в лесу с вывернутыми суставами и лицом, застывшим в экстазе. Говорили — сердце. Но я видела синяки на бёдрах в форме пальцев.

Интрига закрутилась, когда появилась Настя. Молодая, с чёрными волосами до лопаток и глазами, в которых отражался лес. Она жила в доме у болота и почти не выходила днём. Ночами же... ночами к ней ходили. Я видела из окна, как Степан уходил в ту сторону после полуночи. Потом — двое других мужиков. Потом — женщина средних лет с косой.

Я не выдержала и пошла сама.

Настя открыла дверь сразу, будто ждала. В доме пахло сырой землёй, мёдом и сексом. На столе стояла чашка с тёмной жидкостью.

— Пей, — сказала она. — Иначе не поймёшь.

Я выпила. Вкус был сладкий и металлический. Мир поплыл. Настя подошла ближе, провела пальцами по моей шее и поцеловала. Поцелуй был медленный, глубокий, с привкусом той же жидкости. Её руки расстегнули мою рубашку, спустили джинсы. Я стояла голая посреди комнаты, пока она рассматривала меня, как вещь.

— Ты тоже почувствуешь, — прошептала Настя. — Все чувствуют.

Она опустилась на колени и взяла меня в рот. Язык скользил по клитору кругами, пальцы вошли сразу двумя. Я держалась за её волосы и стонала в потолок. Настя сосала жадно, будто пила. Когда я уже почти кончала, она остановилась, поднялась и толкнула меня на кровать.

— Теперь ты.

Я легла между её ног. Её киска была мокрой, опухшей, с лёгким запахом болотной воды. Я лизала долго, втягивала губами, запускала язык глубже. Настя дрожала, сжимала бёдрами мою голову и бормотала что-то на языке, которого я не знала. Когда она кончила, из неё вытекло столько, что простыня промокла насквозь.

Потом она села сверху. Мы тёрлись клиторами, мокрые, скользкие. Я кончила второй раз, глядя ей в глаза. В них на секунду мелькнуло что-то чужое — слишком тёмное, слишком древнее.

После этого я стала приходить каждую ночь.

Иногда с нами был Степан. Он брал Настю сзади, пока она лизала меня. Иногда — только мы вдвоём. Однажды Настя привела молодого парня из соседней деревни. Он был пьян и возбуждён. Мы втроём лежали на полу. Я сидела у него на лице, пока Настя скакала на члене. Потом мы поменялись. Парень кончил Насте в рот, она поделилась поцелуем со мной. Сперма была горячей и густой. Мы глотали и смеялись.

Но смех кончился в ту ночь, когда из оврага вышла она. > Чаровница: Женщина без лица. Только рот — огромный, чёрный, с рядами тонких зубов. Она стояла у порога и дышала влажным воздухом. Настя упала на колени.

— Хозяйка...

Хозяйка вошла. Туман следовал за ней. Я поняла, что всё это время мы кормили её. Каждым оргазмом, каждой каплей, каждым стоном. Деревня жила в симбиозе с чем-то, что обитало в болоте. Те, кто отказывался — исчезали. Те, кто отдавался — оставались живы, но постепенно теряли себя.

Хозяйка подошла ко мне. Её рука (если это была рука) легла на грудь. Холодно. Потом ниже. Пальцы (или щупальца?) проникли внутрь. Я закричала от боли и наслаждения одновременно. Они двигались внутри меня, находили точки, которых не должно существовать. Я кончила так сильно, что потеряла сознание.

Очнулась уже на рассвете. Настя сидела рядом и гладила мне волосы.

— Теперь ты одна из нас, — сказала она. — Год пройдёт быстро. А потом... потом можно будет уехать. Если захочешь. Мало кто хочет.

Я осталась.

Степан приходил реже. Он начал меняться — глаза темнели, кожа становилась влажной даже в жару. Однажды ночью я нашла его у оврага. Он стоял на четвереньках и трахал землю, буквально. Входил в мокрую трещину почвы и стонал. Когда закончил, из дыры вытекло что-то чёрное и блестящее.

Я больше не звала его.

С Настей мы продолжали. Наши тела знали друг друга слишком хорошо. Однажды она связала меня старыми верёвками и трахала деревянным фаллосом, который нашла в сарае. Он был покрыт резными знаками. Каждый толчок отдавался внутри жаром. Я кончала, пока не потеряла счёт. Настя целовала мне слёзы и шептала:

— Чем сильнее, тем дольше она сыта. Чем дольше сыта — тем тише в деревне.

Летом пропал ещё один мужчина. Нашли его в лесу уже в состоянии, близком к разложению, но с эрегированным членом и блаженной улыбкой. Хозяйка иногда появлялась у моего окна. Я больше не боялась. Я ждала.

Осенью я поняла главное.

Тётка не просто оставила мне дом. Она была одной из «кормилиц». И когда её сердце остановилось, кто-то должен был занять место. Я. Год — срок, за который связь становится необратимой. После этого можно уехать, но Хозяйка всегда будет внутри. В каждом оргазме, в каждом сновидении, в каждом касании.

В ночь перед годом Настя пришла с бутылкой той же тёмной жидкости. Мы пили, целовались, трахались медленно, почти нежно. Она вошла в меня пальцами, я — в неё. Мы кончали вместе, глядя друг другу в глаза, и в этот момент я увидела, как за окном стоит Хозяйка и кивает.

Утром я проснулась одна.

Дом был пуст. На столе лежала записка от Насти: «Я ухожу дальше. Ты справишься. Не забывай кормить».

Я не забывала.

Степан пришёл через неделю. Мы больше не разговаривали. Он просто снимал штаны, я ложилась на стол, и он входил. Грубо, глубоко, до упора. Я стонала в кулак, чтобы не слышали соседи, хотя все уже знали. Когда он кончал, я чувствовала, как что-то внутри меня принимает его семя и уносит вниз, в овраг, к ней.

Иногда я ходила к болоту одна. Раздевалась. Садилась на мох. И ждала, пока холодные пальцы поднимутся из воды и войдут. Это было лучше любого мужчины. Лучше Насти. Лучше всего.

Зимой деревня стала ещё тише. Люди почти не выходили. Только по ночам слышались стоны из разных домов. Мы все кормили. Все.

Весной я получила письмо из города. Родственники спрашивали, когда вернусь. Я сожгла письмо в печи и пошла к Степану.

Мы трахались на полу его избы до рассвета. Он кончил три раза. Я — больше. Когда он уснул, я вышла босиком в туман. Хозяйка ждала у калитки. Я опустилась перед ней на колени. Её рот коснулся моего лба. Холодно. Сладко. Правильно.

Я больше не хотела уезжать.

Год закончился. Я осталась.

А туман продолжал ползти по улицам Верхних Ключей — сытый, довольный и очень, очень голодный до следующего раза.