Егор шел с учебы в отвратительном настроении. Лето закончилось слишком быстро: из всех своих друзей он единственный, по настоянию мамы, поступил в универ, а его приятели кто работает, а кто просто получает удовольствие от жизни. Знакомый подъезд, скрипучая дверь и затхлый запах, который ударил в нос. Лифт, знакомый этаж, а внутри почему-то росла тревога. Что-то было не так. То чувство, что возникает, когда вещь, что всегда была на одном месте, чуть сдвинута, и это карябает, ранит и заставляет чувствовать дискомфорт.

Парень подошел к двери, взялся за ручку и… она оказалась не заперта. Его сердце пропустило удар. Мама никогда так не делала. Во рту мгновенно стало сухо, росла тревога и что-то еще тяжелое, безымянное, что давило на грудь. В квартире было очень тихо. Шаг. Другой. Остановится, прислушаться. Слышна какая-то возня на кухне. Егор скинул кроссовки и шел медленно, ладонью ведя, будто боялся потерять равновесие.

Донеслись голоса. Именно голоса, но не подруг матери. Один — женский, приглушенный, будто сквозь вату. Два других — один самоуверенный, грубый, другой — хрипловатый и глухой. Это были очень знакомые нотки.

До кухни оставалось пара шагов. Егор замер и уставился на тонкую полоску света, что пробивалась снизу. Общего света не включали, он знал, что это от бра на стене. Мать всегда включала ее вечером или ночью, когда работала. Парень замер. Почему-то стало страшно дышать. Секунда. Промедление. Другая. Он очень медленно приоткрыл дверь на десяток сантиметров.

Мама стояла, облокотившись о стол, ладони упираясь в столешницу, и тонкий звон посуды. Вот ложка особенно громко звякнула в ее любимой кружке. Халат тот самый, легкий, наивно розовый, такой родной, тот, в котором она всегда ходит дома, высоко задран. Трусики болтались на уровне колен, кружевные, телесного цвета, на них хорошо видно, насколько они мокрые. Спиной к Егору стоял Дима, его лучший друг, сосед, сын маминой подруги. Двигался медленно, осторожно, но, кажется, так привычно. И толчки, один за одним, ее волосы, мокрые от пота, убраны в сторону, парень видел шею своей матери. Такая тонкая и нежная. Шлепок, громкий, тяжелое дыхание, и лучший друг замер, уткнулся лбом ей между лопаток и сквозь крепко сжатые губы.

— Кончил? Все, отвали, — шепнул Леха, бывший одноклассник Егора, из-за спины Димы. Голос прерывался и дрожал от возбуждения.

Дима сделал шаг в сторону. Леха влетел сразу, резко, без подготовки. Мама вздрогнула и, кажется, сжалась. Он не сдерживался — двигался быстро, жестко, его рука нырнула под халатик, кажется, что он сжал ее грудь. Мать, кажется, хотела то ли застонать, то ли закричать, он зажал ей рот свободной рукой и усилил темп. Через несколько мгновений послышались чмокающие звуки. Она послушно сосала их. Когда она повернулась вполоборота, стало видно, как такие родные, нежные, ярко-красные губы обхватывают пальцы одноклассника.

— Лен... — прервал молчание Леха, — ты... ох… обожаю, когда ты такая…

Нереальность происходящего накрыла Егора, и что-то оборвалось внутри. Ее — Лена? Как? Никогда. Она не позволяла даже малейшей фамильярности. Елена Александровна — и только так или на «Вы».

— В тебя можно? — спросил друг, не останавливаясь.

— Нет, сегодня нельзя, — ласково и даже игриво проворковала мама, выпуская его пальцы изо рта, а толчки все продолжались, Леха ускорился.

Под ними на полу была целая лужа. Егор остановил взгляд на ней. Целая лужа спермы, смазки и еще чего-то. Он не мог отвести взгляд. Кажется, если он отвернется, то все это станет реальным, всего шаг — и мир не будет прежним. Дверь за ним хлопнула с оглушающим звуком, кажется, эхо было слышно даже на улице.

Осенний вечер встретил Егора мелким дождем и холодным ветром, который ударил в лицо и попытался забраться под одежду, на мгновение стало легче. Куда идти, что делать — нереальность происходящего до сих пор не давала осознать ситуацию. Сердце обжигало обидой.

Телефон стал разрываться от звонков и сообщений. Сначала мать, потом Дима, потом Леша. Вибрация просто не прекращалась. Ничего не хотел, Егор просто шел куда-то, не разбирая дороги. В голове билось: «Она, как она могла», «Она… она с ними… а я?». Егор не понимал, что с ним, но чувствовал, что кроме злобы и отвращения внутри было что-то еще, было возбуждение. В голове то и дело вспышками появлялись картины того, как вздрагивало ее тело, как жадно она сосала пальцы, как сперма стекала по ее ногам и… и ее кружевные трусики, такие тонкие, такие нежные и такие мокрые.

Он пришел домой ночью, прошел в свою комнату и просто упал в кровать не раздеваясь. Очень скоро дверь скрипнула.

— Егор... — ее голос, такой родной, такой близкий, именно так она часто будила его.

Он отвернулся и закрыл голову одеялом.

— Уйди.

Но мать не ушла. Кровать скрипнула, когда она села на край. Даже из-под одеяла он почувствовал ее духи, ее запах, а еще от нее пахло шампунем. В голове опять появились картинки, те, что на кухне, и другие. Как она стоит под душем, как струи текут по ее телу, по шее, груди, животу, доходят до лобка… Член Егора ожил, и в этот самый момент он ощутил касание, легкое, осторожное.

— Егорка, — сказала она еле слышно, — прошу тебя, посмотри на меня, давай поговорим.

Егор не сдвинулся. Он не мог. Просто не мог. Минута. Вторая. Третья. Дверь в комнату закрылась с легким щелчком, и наступила звенящая тишина. Кажется, он даже заснул.

В себя Егор пришел резко, будто его кто-то толкнул, откинул одеяло и просто смотрел в темноту, пока за окном не стало светать. Не сразу, но он услышал тихий-тихий голос, ее голос. Сердце бешено заколотилось. Опять. Они здесь. Нет. Нет. Нет. Но потом парень понял, что мать говорит по телефону, явно старается не шуметь, но ему очень скоро стал слышен ее тон. Игривый, она смеялась, смех звенел легким колокольчиком. Он понял, что ничего не кончилось… Что теперь уже ничего не будет прежним.