Часть 4. Эпизод первый

После возвращения Наташи с её «исторической родины» прошло недели три. Наша семейная жизнь вернулась в привычное городское русло, но, признаться, вышла на какой-то совершенно новый, запредельный уровень. Моя благоверная, видимо, так сильно раскочегарила свой сексуальный аппетит в поезде и на дальнем кордоне, что дома устроила мне настоящую проверку на прочность. Я только диву давался и мысленно благодарил и дембелей, и Никитку за такую качественную «профилактику» её либидо.

Но, как оказалось, за всё в этой жизни приходится платить. И плата прилетела откуда не ждали.

Был обычный будний вечер. Я сидел на кухне нашей панельной двушки, курил в форточку и пил чай, пока Наташа шумела водой в ванной. Вдруг в коридоре оглушительно застрекотал наш старый дисковый телефон. Я поднял трубку, ожидая услышать кого угодно — от тещи до коллег по работе, но на том конце провода раздались тяжелые, прерывистые вздохи, сменяющиеся глухим, злобным шипением.

— Алё, — прикрикнул я, теряя терпение. — Кто это?

— Слышь, мужик... — раздался пронзительный, срывающийся на бабий визг голос. — Наташку свою позови. Быстро!

У меня внутри аж похолодело. Мужское чутье мгновенно подсказало: приплыли.

— А с кем я разговариваю? — максимально спокойно, но жестко спросил я, крепче сжимая пластиковую трубку.

— С Валькой ты разговариваешь! Женой Никиткиной! — заорала баба так, что мембрана в телефоне задребезжала. — Позови эту городскую шалаву, я ей патлы-то повыдергиваю! Из-за твоей блядищи у нас вся семья венерологу сдается! Мой кобель привез с кордона не только ягоды, но и триппер гонорейный, всю избу мне заразил, скотина!  Твоя Наташка сука наградила его трипером, а он меня! Так тебе и надо теперь и у тебя пусть чешется, у-у-у... сучка твоя крашеная...!

И в трубке пошли короткие гудки.

Я застыл посреди коридора с трубкой в руке, чувствуя, как у меня медленно отваливается челюсть. Вот тебе и «чистые, культурные русские парни», вот тебе и «детская любовь». Выходит, Никитка-то наш не только по Наташкиной душе соскучился, но и до неё успел где-то в местном клубе или в лесу под ёлкой подцепить заразу, а потом благополучно наградил и мою жену, и свою законную супружницу. А поскольку дома у нас с Наташей последние недели был сплошной филиал Камасутры... я чисто автоматически понял, что в этой веселой цепочке гонорейного братства я теперь замыкающий.

В этот момент дверь ванной открылась, и оттуда, окутанная облаком пара, вышла моя Наташа. Розовая, распаренная, в одном полотенце, закрученном выше её аппетитных бедер. Она ласково улыбнулась мне, но, заметив мое окаменевшее лицо и трубку в руке, мгновенно посерьезнела.

— Алик... Что случилось? Кто звонил? — тихо спросила она, и в её глазах мелькнул первый, еще неосознанный страх.

Я положил трубку на рычаг, медленно подошел к ней вплотную, посмотрел прямо в её красивые глаза и с легкой, почти истеричной иронией произнес:

— Ну привет, ягодка моя. Звонила твоя землячка Валька. Передавала большой привет от Никитки. В общем, Наташ... судя по всему, теперь не в лес за черникой мы пойдем все вместе. И не куда-нибудь, а в кожно-венерологический диспансер!

Наташка в секунду побледнела так, что её утренний банный румянец сошел начисто. Полотенце на её груди дрогнуло, обнажив верхнюю часть её пышного третьего размера, но ей сейчас было явно не до соблазнения. Она прижала ладошку к губам — точь-в-точь как картинка на том календаре — и испуганно захлопала глазами, "ну как так то!" Про себя восклицала блудница понимая, что её идеальный сценарий свободной жизни обернулся полным крахом.

Часть 4. Эпизод второй

Наташка так и стояла посреди коридора, прижав ладонь к губам, а из-под наспех завязанного полотенца испуганно вздымалась её пышная грудь. Слезы брызнули из её глаз мгновенно, крупными такими каплями, точь-в-точь как те лесные ягоды.

— Аличка… Родной мой, прости меня, дуру грешную! — запричитала она, падая мне на грудь и размазывая слёзы по моему плечу. — Я же не знала! Я же думала, раз Никитка — друг детства, местный, то там всё чистенько… Кто ж знал, что этот кобель паршивый… Господи, что же теперь делать? Ты же меня не выгонишь, да?

Я вздохнул, прижал её к себе за голые влажные плечи и повел на кухню. Выгонять? Ну уж нет. Мы с ней слишком много прошли, да и правила игры «свободна как ветер» я сам ей давеча озвучил. Вышло, конечно, с перебором, но бросать свою девчонку в такой прорухе я не собирался.

Налил ей стопку водки для храбрости, сел напротив и закурил очередную сигарету.

— Так, Наташа, хорош сырость разводить, — жестко, но спокойно сказал я. — Давай по делу. У тебя самой-то симптомы есть? Чешется, болит, выделения?

Наташка, хлюпая носом и стыдливо опуская глаза, тихонько кивнула:

— Я думала… думала, это просто после поезда и бани… Ну, натерли мальчишки… и Никита… у него ж огромный… Немного жжет, когда в туалет хожу. И выделения какие-то странные, желтоватые… Алька, мне так стыдно, ты не представляешь!

Я мысленно прислушался к своему организму. У меня пока ничего не жгло, но учитывая, какими марафонами мы занимались последние две недели, это был лишь вопрос времени. На дворе конец девяностых, медицина у нас в КВД суровая, анонимности практически никакой, а если на работу сообщат — это же позор на весь институт, где Наташка детишек учит!

— Значит так, — я постучал пальцем по столу, включая логику. — К врачу идти надо завтра же. Ждать, пока у меня отвалится, я не собираюсь. Но если ты придешь и честно скажешь, что привезла гонорею из командировки от соседа-мопедиста, тебя на учет поставят, а мне придется объяснять, почему я тебе рога не обломал. Нужна легенда. Причем курьезная, чтоб у врача даже вопросов не возникло.

Наташка вытерла слезы халатиком, обнажив бедро, и преданно посмотрела на меня:

— Какая легенда?

— Скажем, что по дороге обратно ты отравилась вокзальным чебуреком, — начал я рассуждать вслух, ирония судьбы меня прямо-таки подзадоривала. — Тебя скрутило, и ты была вынуждена воспользоваться общим туалетом на каком-то глухом полустанке. Причем туалет был без унитаза, просто дырка в полу, грязища несусветная. И ты, дескать, в темноте поскользнулась, упала прямо туда голой попой и промежностью на чьи-то чужие… кхм, выделения. А я, же соскучился по тебе сильно... ты как на порог мы с той и... вот и я  тоже заразу подцепил. Бытовой путь, поняла? Врачи, конечно, поржут, но копать глубже не станут.

Наташка аж рот открыла от моей бурной фантазии:

— Алик… а венерологи поверят, что триппером можно через дырку в полу заразиться?

— Им будет плевать, Наташенька. Главное — официальная версия для карточки, чтобы твоё гороно спать спокойно могло.

Оставшуюся часть ночи мы провели не в постели, а в судорожных сборах. Наташа без конца бегала в ванную подмываться марганцовкой (наивная, думала, поможет), а я сидел на кухне, крутил в руках телефонный справочник и искал адрес районного КВД, мысленно готовясь к самому веселому утру в моей жизни.

В девять утра мы уже стояли у обшарпанных дверей диспансера. Запах хлорки, карболки и какого-то вселенского стыда буквально витал в воздухе. Наташка жалась ко мне, пряча лицо за воротником легкой курточки.

Седовласый доктор-венеролог с массивными усами, очками на веревочке и фамилией на бляхе «И. И. Бобров» осмотрел сначала Наташу на кресле, а потом заставил и меня выложить свое хозяйство на смотровой стол. Взяв мазки огромными железными петлями (отчего я чуть не взвыл на всю больницу), он сел за стол, полистал наши карточки и смерил нас тяжелым, проницательным взглядом.

— Ну-с, молодые люди, — протянул доктор, покручивая усы. — Гонорея у вас классическая, свежая, ядреная. Как раз недели три ей от роду. Рассказывайте, откуда дровишки? Кто из вас налево сходил?

Наташка, покраснев до корней волос, на одном дыхании выдала нашу заготовленную легенду про вокзальный туалет, чебурек и падение на дыру. Она расписывала это так красочно, со слезами и подробностями, что я сам чуть не поверил.

Доктор Бобров слушал её молча, даже не прерывая. Когда Наташа выдохлась, он медленно снял очки, посмотрел на меня, потом на неё, и на его лице поползла понимающая, ироничная ухмылка старого опытного волка.

— Туалет, говорите? Поскользнулась? — доктор хмыкнул и побарабанил пальцами по столу. — Да-а-а, тяжелая у нас в стране санитарная обстановка на железных дорогах… Ладно, пишем: «бытовой путь заражения в условиях неудовлетворительной гигиены». Мне-то что. Но лечиться, голубчики, будете по полной программе. Записывайте рецепт…

Часть 4. Эпизод третий

Рецепт, который нам выписал усатый доктор Бобров, выглядел как приговор нашему семейному бюджету и моим многострадальным ягодицам. Нам назначили убойный курс пенициллина. Причем колоть его нужно было строго по часам, каждые четыре часа, включая ночь. А поскольку денег на платную медсестру в те годы у нас не водилось, колоть друг друга нам с Наташкой предстояло самостоятельно.

Но самое веселое началось, когда доктор Бобров, хитро прищурившись, добавил:

— И помните, голубчики: на ближайшие две недели — никакого алкоголя и никакого секса! Полный покой вашим репродуктивным органам. Иначе пенициллин не сработает, и лечить вас придется уже в стационаре, под треск газет и общественное порицание. И да... дома обязательно промывать всё хлоргексидином. Дважды в день. Друг другу. Чтобы инфекция не застаивалась. Доктор чистый зверь! Две недели без секса это фигня – пол беды, но ДВЕ НЕДЕЛИ БЕЗ АЛКОГОЛЯ!!!!!

Мы вышли из КВД с огромным пакетом шприцев, ампул и флаконов с антисептиком. Наташка шла, опустив голову, шмыгая носом и бережно прижимая к себе этот «набор грешника».

Дома наша квартира мгновенно превратилась в филиал военно-полевого госпиталя. Первую процедуру уколов назначили на два часа дня. Наташка, дрожащими руками набрав прозрачную жидкость в пятикубовый шприц, со слезами на глазах подошла ко мне. Я уже лежал на диване, приспустив штаны и выставив кверху свою мужскую пятую точку.

— Алечка, мне так страшно… Я никогда в жизни уколы не делала! — пищала она, целясь иглой в верхнюю четверть моей правой ягодицы.

— Наташа, копай твои черничники, бей смелее! — рявкнул я в подушку. — Хуже, чем Валькин звонок, уже точно не будет!

Она зажмурилась и с размаху вогнала иглу. От неожиданности я выдал такой сочный трехэтажный загиб, что наш домашний попугай в клетке испуганно забился о прутья. Пенициллин — штука жгучая, и уже через минуту моя правая половина горела так, словно туда залили то самое Никиткино двухтактное масло из мопеда «Рига».

Но долг, как говорится, платежом красен. Следом на диван легла Наташка. Наша экстремалка сбросила домашние шортики и легла на живот. Картина, конечно, даже в этой больничной обстановке была соблазнительной: её круглая, гладкая попка, подрагивающая от страха, так и просилась совсем для других утех. Но в руках у меня был шприц. Я выдохнул, прицелился и вогнал иглу в её нежную плоть. Наташка взвизгнула, уткнулась лицом в диванную подушку и смешно засучила своими стройными ножками, напрочь забыв про всякую столичную интеллигентность.

Однако уколы были лишь прелюдией. Настоящим испытанием на прочность стали те самые обязательные процедуры с хлоргексидином, которые доктор велел делать дважды в день.

Ближе к вечеру мы с женой заперлись в ванной. Жара в панельном доме стояла несусветная. Наташа сидела на краю белой ванны, полностью обнаженная ниже пояса, широко раздвинув ноги и уперевшись ступнями в кафельный пол. Из-за воспаления её нежная мулька слегка припухла, губы стали ярко-розовыми, сочными, а изнутри то и дело проступала та самая предательская желтоватая гонорейная смазка. Она стыдливо прикрывала руками свою пышную грудь, глядя на меня огромными, полными раскаяния глазами.

Я набрал антисептик в специальную спринцовку с длинным пластиковым носиком. Опустившись перед женой на колени прямо на коврик, я аккуратно раздвинул пальцами её горячие влажные половые губы. Наташка сладко вскрикнула, когда прохладная пластмасса коснулась её пылающей кожи.

— Алик… аккуратнее, там всё так горит… — прошептала она, тяжело дыша и непроизвольно сжимая бедра.

— Спокойно, ягодка, сейчас промоем твой дальний кордон, — иронично буркнул я, вводя носик спринцовки глубже, прямо в её скользкое, воспаленное влагалище.

Я нажал на грушу. Прохладный раствор хлынул внутрь её лона, вымывая заразу. Наташа шумно, со стоном выдохнула, вцепившись пальцами в мои плечи. Её внутренняя мускулатура от холодной влаги судорожно сжалась, буквально выталкивая антисептик обратно мне на руки вместе со скопившимся секретом. Эта процедура, несмотря на всю свою медицинскую прозаичность, выглядела настолько интимно и грязно, что я поймал себя на мысли: у меня в штанах, вопреки всем запретам доктора Боброва и боли от пенициллина, начинает раздуваться конкретный, злой стояк.

Наташка заметила это движение под моими домашними трениками. Она опустила взгляд ниже, её зрачки расширились, а на губах, сквозь слезы и стыд, вдруг поползла та самая её фирменная чертовская ухмылка.

— Алечка… — томно протянула она, пуская по телу легкую дрожь и еще шире раздвигая мокрые от лекарства ноги. — А доктор Бобров точно сказал, что совсем-совсем нельзя?.. Может, если аккуратненько… на пол-шишечки? У меня там от этой прохлады всё так запульсировало…

Я посмотрел на её влажную, сияющую в свете тусклой банной лампочки промежность, потом на шприцы на полочке, и понял, что эти две недели карантина станут для нашей семьи самым жестким испытанием на выносливость...

Часть 4. Эпизод четвертый

Нарушить запрет доктора Боброва мы в ту ночь всё-таки не решились — страх перед стационаром и общественным порицанием в гороно оказался сильнее вспыхнувшей похоти. Кое-как обтеревшись полотенцами, мы улеглись спать. Но выспаться нам снова было не суждено.

В районе четырех часов утра, как раз когда пришло время очередного ночного укола пенициллина и я, чертыхаясь, протирал спиртом Наташкину половинку задницы, в коридоре снова бешено затрещал телефон. Звук в предрассветной тишине прозвучал как выстрел.

Наташка аж подпрыгнула на диване, испуганно натягивая трусы. Я, сжимая в одной руке готовый шприц, поплелся в коридор и рванул трубку.

— Слушаю! — зло рявкнул я в мембрану.

— А-а-а, не спишь, рогоносец столичный? — из трубки мгновенно донесся уже знакомый, прокуренный и вульгарный голос Вальки. На заднем плане у неё что-то грохотало, и слышался отчетливый пьяный рев Никитки: «Валя, с*ка, отдай ключи от дырчика!». Судя по всему, на исторической родине моей жены полным ходом шло классическое деревенское похмелье с элементами домашнего насилия.

— Валентина, угомонись, — устало вздохнул я, прислонившись плечом к стене. — Четыре утра. Мы твой «привет» уже получили, в больницу сходили. Чего тебе еще надо?

— Чего надо?! — взвизгнула Валька так, что я чуть трубку от уха не отдернул. — Да я душу из твоей Наташки вытрясу! Мой-то кобель, Никитка полоумный, вчера спьяну в ногах у меня валялся, ревел как белуга! Гордость свою мужскую растерял! Кричит: «Не могу без Наташки, люблю её с детского садика, у неё там в бане всё как хрусталь горело, не то что у тебя, Валька, размазня деревенская!».

Я покосился на дверь комнаты. Из темноты коридора на меня испуганно смотрели блестящие глаза Наташи. Она всё слышала.

— В общем, Алик, слушай сюда, — Валька тяжело задышала в трубку, явно отпивая чего-то прямо из горлышка. — Мой придурок вчера все свои заначки вытряс, паспорт в зубы и на станцию побежал! Билет на поезд взял, на тот самый, на котором твоя коза обратно ехала! Кричит: «Два дня в общем вагоне на третьей полке пролежу, а Наташку свою из города заберу, жить без неё не могу!». Увози свою бабу хоть на край света, хоть в Сибирь, пока я её тут из двустволки не прирезала, если она еще хоть раз в наших краях объявится! А мопед его, «Ригу» эту проклятую, я уже сегодня топором изрублю, пущай пешком до станции ковыляет, гонорея ходячая!

И в трубке раздались длинные, тягучие гудки.

Я медленно опустил трубку на рычаг. В коридоре повисла гробовая тишина.

Наташка сделала шаг вперед, её легкий халатик снова распахнулся, обнажая белизну груди, но лицо выражало крайнюю степень ужаса вперемешку с каким-то диким, чисто женским триумфом от того, что из-за неё мужики на периферии сходят с ума.

— Алик… — прошептала она, прижимаясь к моему плечу всем телом и испуганно заглядывая мне в глаза. — Что она сказала? Никита правда сюда едет? На поезде?!

Я повернулся к ней, посмотрел на её испуганную, но такую родную мордашку, похлопал шприцем по ладони и иронично усмехнулся:

— Ну что, Наташенька… Свободна как ветер, говоришь? Отдохнула на полную катушку? Поздравляю тебя, дорогая. У нас есть ровно двое суток, пока твой Ромео трясется в плацкарте под стук колес. За это время нам нужно как минимум успеть проколоть половину курса пенициллина, чтобы встретить гостя во всеоружии. Ну и подумать, что мы с этим влюбленным черничником делать будем, когда он с вокзала прямо к нашей двушке заявится.

Часть 4. Эпизод пятый

Следующие два дня пролетели для нас с Наташкой в режиме бешеного подвига. Мы кололи друг другу пенициллин строго по часам, и к исходу вторых суток наши ягодицы были похожи на два синячных дуршлага. Ходили мы оба с трудом, прихрамывая на обе ноги, а процедура с хлоргексидином в ванной стала уже привычным утренним и вечерним ритуалом.

Надо отдать Наташке должное: осознание того, что к ней через пол-страны мчится разгоряченный и больной аналог её детской любви, подействовало на неё отрезвляюще. Она мыла полы, варила борщи и заглядывала мне в глаза с таким преданным обожанием, словно пыталась заранее вымолить прощение за тот цирк, который должен был вот-вот начаться.

— Аликушка, милый, а вдруг он с ножом приедет? — испуганно шептала она, усаживаясь ко мне на колени вечером перед «днем икс». Шортики на ней были ультракороткие, и я сквозь ткань домашних брюк кожей чувствовал тепло её гладких бедер. — Он же в деревне дикий стал, Валька его совсем заездила. Вдруг он драться лезть начнет он же вон какой здоровенный!

Я обнял её за талию, прижимая к себе её тяжелую, колыхающуюся без лифчика грудь.

— Наташ, пускай сначала доедет в общем-то вагоне, — хмыкнул я, поглаживая её по бедру. — Там после двух суток романтики пополам с проводниковым чаем и перегаром от него половина пыла по дороге растеряется. А драться… Ну пусть попробует. Мы ему быстро объясним правила городского гостеприимства.

И вот, наступило утро третьего дня. Поезд «Энск — Мценск», на котором должен был прибыть наш провинциальный страдалец, причаливал к первому пути ровно в 8:15. Мы решили встречать его прямо на вокзале. Во-первых, чтобы не светить перед ним наш домашний адрес, а во-вторых… ну, мне самому было дико интересно посмотреть на этого кавалера, который ради моей Наташки решился на такой трансконтинентальный марш-бросок.

На вокзале было шумно и прохладно. Наташка жалась ко мне, переплетя свои пальцы с моими. На ней был легкий летний сарафан, который от сквозняка на перроне аппетитно облеплял её бедра и попку, заставляя проходящих мимо мужиков сворачивать шеи.

Локомотив тяжело вздохнул, выпуская воздух, и состав замер. Из дверей общего вагона хлынула толпа пассажиров с баулами и коробками. И вот, в самом конце этой очереди, появился он.

Никитка выглядел, мягко говоря, монументально паршиво. Его брезентовая штормовка была измята так, словно на ней спал весь вагон, под глазами залегли густые черные тени от бессонницы, а в руках он бережно сжимал… вы не поверите... всё то же помятое ведро, обмотанное тряпкой. Судя по всему, ягоды он довез-таки в целости и сохранности. Он диковато оглядывался по сторонам, ища глазами свою музу.

— Вон он… — испуганно выдохнула Наташа, сильнее сжимая мою ладонь.

Я расправил плечи, приобнял жену за талию так, чтобы это было видно издалека, и мы медленно пошли навстречу перронному Ромео. Никита заметил Наташу, его лицо на секунду вспыхнуло безумной радостью, но тут же его взгляд упал на меня, крепко держащего «его» лесную нимфу. Парень замер посреди перрона, чуть не выронив свое ведро, а его челюсть медленно поползла вниз.

— Ну привет, Никита, — громко и с максимальной иронией сказал я, останавливаясь в двух шагах от него. — Я Алик, муж Наташи. Привез ягоды? Ну показывай, какие они у вас там на дальнем кордоне сочные…

Часть 4. Эпизод шестой

Никита стоял посреди гудящего перрона, и весь его боевой запал, о котором кричала Валька по телефону, испарился в одну секунду. Я-то ожидал увидеть наглого деревенского бычка, готового с ходу лезть в драку за «свою Наташку», а передо мной стоял глубоко несчастный, измученный двухдневной плацкартной тряской мужик. В его глазах не было вызова. Там читалось такое глухое, детское смущение и растерянность, что у меня внутри словно оборвалось что-то. Злость ушла, оставив вместо себя странное, чисто мужское чувство жалости.

Ну вот куда он теперь в этом огромном чужом городе со своим помятым ведром? На вокзале куковать, пока Валька дома остынет?

Я сделал шаг вперед. Никита инстинктивно перехватил ведро левой рукой, а правую протянул мне. Мы обменялись рукопожатием. Это не было дежурным приветствием — ладони сошлись с сухим, хлестким звуком. Мы сжали пальцы мертвой хваткой, словно без слов примеряясь к силе друг друга, проверяя соперника на излом. Его ладонь была мозолистой, жесткой, как дубовая кора, но я держал хватку крепко, демонстрируя, кто здесь вожак стаи. На пару секунд между нами повисло глухое, чисто самцовое напряжение.

И тут я, неожиданно даже для самого себя, разжал пальцы, похлопал его по брезентовому плечу и произнес:

— Ладно, черничник, отставить панику. Свои люди, сочтемся. Поехали к нам, не на вокзале же тебе торчать. Борща поешь, в ванную сходишь. А там решим, что с твоей любовью делать.

Наташка от такого финта ушами просто офигела. Надо было видеть её лицо в этот момент! Глаза округлились, рот приоткрылся — она смотрела на меня так, словно у меня прямо на перроне выросли крылья или вторая голова. В её женском сценарии мужики должны были как минимум сцепиться в кровавой схватке за её прекрасные формы, а тут муж зовет любовника в гости на семейные щи.

— Алик… ты… серьезно? — еле выдавила она, переводя ошарашенный взгляд с меня на притихшего Никиту.

— Абсолютно, — хмыкнул я, забирая из рук опешившего Никиты его историческое ведро. — Пошли к таксистам, а то у нас пенициллин по расписанию скоро, нельзя график сбивать.

До дома ехали в гробовой тишине. Никита вжимался в дверь старенькой «Волги», боясь даже вздохнуть, и то и дело бросал косые взгляды на Наташины голые коленки, которые та стыдливо пыталась прикрыть подолом сарафана. Наташка же сидела ни жива ни мертва, судорожно соображая, во что выльется эта мужская солидарность в стенах нашей двушки.

Едва мы переступили порог квартиры, я скомандовал:

— Так, гость, штормовку в стирку, сам — в ванную. Наташа, организуй обед. И достань из заначки… нет, алкоголь нам нельзя, доктор Бобров запретил. Достань квасу холодного.

Когда Никита, чистый, распаренный и облаченный в мои старые домашние спортивки (которые оказались ему прилично коротки в лодыжках), сел за кухонный стол, обстановка немного разрядилась. Наташа, всё еще пребывая в глубоком шоке, молча разливала по тарелкам горячий борщ. Халатик на ней от волнения то и дело распахивался, демонстрируя Никите волнующие изгибы её груди, отчего парень то и дело краснел и утыкался носом в ложку.

Я сел напротив, оперся локтями о стол и иронично улыбнулся:

— Ну что, Никит… Борщ вкусный? Вот так и живем. А теперь давай колись, как мы лечиться-то будем? Валька твоя сказала, что ты нам не только ягоды привез, но и триппер гонорейный. У нас с Натальей как раз экватор убойного курса пенициллина. Тебе уколы-то делать есть кому в городе, или мне самому придется твою богатырскую задницу дырявить?

Никита от таких слов аж борщом поперхнулся, закашлялся, а Наташка густо покраснела и выронила половник прямо на стол...

Часть 4. Эпизод седьмой

Никитка, откашлявшись от борща и утерев губы ладонью, смотрел на меня так, словно я был не обманутым мужем, а как минимум святым великомучеником. На лице его отразилась такая гамма чувств — от дикого стыда до собачьей преданности, что я понял: парень полностью в моей власти.

— Алик… я… правда не знал, что так выйдет, — тихо, ломающимся голосом пробормотал он, опуская голову. — Я думал, у меня просто от бензина… или натер на мопеде. А Валька как хай подняла, как давай тарелками кидаться… Мне и идти-то в городе некуда, Алик. Никого у меня тут нет. Хотел на вокзале перекантоваться, пока бабки не кончатся.

Наташка стояла у плиты ни жива ни мертва, судорожно сжимая в руках кухонное полотенце. Халатик её от этих нервных движений снова опасно распахнулся, явив нашему дуэту сочную ложбинку её третьего размера, но сейчас на неё смотрел только я. Никита боялся даже взгляд от тарелки оторвать.

Я молча допил квас, закурил прямо за столом и обвел взглядом нашу шведскую семью поневоле. И тут в мою голову пришла мысль, от которой любой нормальный мужик покрутил бы пальцем у виска. Но я-то — Алик, у меня свои взгляды на жизнь и на честность моей жены.

— Ладно, страдалец, — выдохнул я дым в потолок. — Слушай мою команду. На вокзале тебя в первый же вечер менты примут или бичи оберут. Поживешь пока у нас. Место на раскладушке в большой комнате есть. Но! Условия жесткие. Режим у нас тут лагерный, медицинский. Пенициллин колем строго по часам, и раз уж ты в нашей лодке — в КВД я тебя завтра сам за ручку отведу, чтоб тебе тот же Бобров дозу расписал. Колоть тебя будем мы с Наталкой, опыта у нас уже — хоть отбавляй, вся задница синяя.

Наташка от такого моего спича аж воздухом поперхнулась:

— Алик! Ты… что ли охренел… серьезно?! Он будет жить у нас?

— А куда я его выгоню, Наташ? Чтобы он на вокзале издох как тот Бобик!? Нет уж, пускай сидит под присмотром, — иронично отрезал я и снова повернулся к Никите, который уже готов был мне хоть ноги мыть и воду пить. — Но учти, Никитос. С процедурами интимными ты сам как-нибудь. Хлоргексидин вон на полке в ванной стоит. Наливаешь в спринцовочку — и поливаешь свое причинное место самостоятельно, без ансамбля. Доверия моего ты пока не искупил, так что свой кордон дальний будешь обрабатывать в одиночку в неглиже, понял?

Никита закивал как болванчик, готовый согласиться даже на ампутацию, лишь бы не возвращаться к разъяренной Вальке и не ночевать на вокзальных лавках.

Режим «трио» включился в тот же вечер. Это был чистый сюрреализм. Часов в восемь вечера пришло время очередной порции антибиотиков. Я достал из коробки три шприца, ампулы, спирт.

— Ну что, госпитализированные, стройся! — скомандовал я, заходя в комнату.

Первой по привычке легла Наташка, откинув халатик и спустив домашние хлопковые трусы. Её аппетитная, круглая попка, уже прилично украшенная фиолетовыми точками от моих предыдущих уколов, предстала перед Никитой во всей красе. Тот стыдливо отвернулся к окну, но я рявкнул: «Смотри давай, учись, в одиннадцать ночи твоя очередь колоть будет!». Я уверенно вогнал иглу, Наташка привычно ойкнула и уткнулась в подушку.

Следом пришла моя очередь. Я улегся на диван, приспустив трико. Наташа, уже набившая руку, сделала укол быстро, но пенициллин, зараза, жгучий — я глухо зарычал в матрас.

И вот, наступил финал нашей медицинской драмы. Никита, робея и краснея до ушей, стянул мои старые треники, оставшись в трусах, а затем, зажмурившись от стыда, опустился на живот прямо на раскладушку, обнажив свою массивную, волосатую деревенскую задницу.

— На, Наташ, бей друга детства, — я с улыбкой протянул жене шприц. — Верни ему должок за чернику. Делать уколы от гонореи любовнику своей жены.... ну тот ещё прикол. Это было слишком даже для меня.

Наташка взяла шприц, на секунду её взгляд встретился с моим — в нем было столько курьезного стыда, испуга и безумного абсурда ситуации, что она не выдержала и тихонько прыснула со смеху. Прицелилась и с размаху всадила иглу в Никиткину плоть. Богатырь с дальнего кордона выдал такой протяжный, жалобный стон, словно у его «Риги» на полном ходу оторвало глушитель.

А в районе полуночи из ванной донесся характерный, унылый шлепающий звук — это Никита, запершись один в темноте, по моему приказу усердно и одиноко поливал из пластмассовой груши свое гонорейное хозяйство прохладным хлоргексидином, боясь издать лишний звук.

Я сидел на кухне, обнимая Наташу за талию. Шелковый халатик на ней был полурасстегнут, её тяжелая грудь мирно вздымалась у меня под рукой. Из комнаты доносилось поскрипывание раскладушки, на которой ворочался её ситуативный любовник.

— Ну что, Алик… — тихонько, на ушко прошептала мне жена, целуя меня в щеку и пуская пальцами чертовские искорки по моей шее. — Как думаешь, доктор Бобров нас похвалит за такую групповую терапию?

Часть 4. Эпизод восьмой

На следующее утро наш интернационал венерологического братства в составе меня, Наташки и притихшего Никиты дружным шагом направился в КВД. Шли мы колоритно: мы с Наталкой прихрамывали на свои исколотые задницы, а сзади, как побитый пес, плелся Никитос, испуганно озираясь.

В коридоре диспансера, как обычно, густо пахло хлоркой и экзистенциальной тоской. Когда подошла наша очередь, я решительно толкнул обшарпанную дверь и завел свою кавалькаду в кабинет.

Доктор Бобров сидел за столом, меланхолично покручивая свои знаменитые усы и что-то помечая в журнале. Увидев нас с Наталкой, он понимающе хмыкнул, но когда следом за нами в кабинет, едва не задев головой притолоку, втиснулся хмурый широкоплечий Никита в коротковатых трениках, Бобров замер с ручкой в руке.

— Ну-с, голубчики, — доктор поправил очки на веревочке, переводя взгляд с меня на Наташу, а затем на Никиту. — Смена караула? А это у нас кто? Свидетель вашей «вокзально-чебуречной» драмы?

Я по-хозяйски устроился на стуле, закинул ногу на ногу и с самой невозмутимой миной выдал:

— Иван Иванович, тут такое дело. Легенду про чебурек и вокзальный туалет мы вынуждены аннулировать за неимением состава преступления. Знакомьтесь, это Никита. Прибыл к нам прямиком с того самого дальнего кордона, о котором моя супруга так тепло вспоминала. Нам скрывать нечего, мы за честность в семье. Никитоса дома жена на «мороз» выставила, идти ему некуда, так что мы его к себе на раскладушку приютили. Пришли оформлять парня на довольствие. Симптомы те же — гонорея ядреная, черничная.

Доктор Бобров медленно снял очки. Надо было видеть его лицо в этот момент! Этот старый волк, который за сорок лет службы в КВД, казалось, видел абсолютно всё, на секунду просто потерял дар речи. Его усы смешно дернулись, а в проницательных глазах отразился такой тектонический сдвиг парадигмы, какого не снилось никаким философам. Он посмотрел на Наташку — та густо покраснела, халатик на ней от волнения опасно натянулся на груди, и она стыдливо уставилась в пол. Потом Бобров перевел взгляд на переминающегося с ноги на ногу гиганта Никиту, а затем — на меня, сияющего как начищенный пятак.

Врач откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по столу и выдал шедевральное:

— Так, молодой человек… Алик, кажется? Я, конечно, всякое в медицине встречал. И треугольники, и квадраты… Но чтобы обманутый муж приводил любовника жены за ручку лечить от общего триппера и селил у себя на раскладушке — это, знаете ли, нонсенс. Но у меня, как у специалиста, назрел один сугубо интимный и эпидемиологический вопрос.

Бобров прищурился, в его глазах зажглась искра чисто профессионального, медицинского ехидства:

— Вы мне карту-то инфекционных путей проясните для отчета. Никита этот прекрасный — он, собственно, чей любовник? Вашей очаровательной супруги… или, может быть, ваш, Алик? А то, знаете ли, пути инфекции в наше время абсолютно неисповедимы, карты тасуются забавно, и гонококк — он парень не гордый, ему гендерные предрассудки чужды. Кто из вас троих в этой цепочке был замыкающим, а кто — связующим звеном?

Наташка от такого вопроса аж пискнула и закрыла лицо руками. Никита пошел багровыми пятнами и, кажется, готов был провалиться сквозь линолеум прямо в подвал к крысам.

Я же от души расхохотался, оценив тонкий юмор старого венеролога:

— Ну, Иван Иванович, вы сильны! Нет, слава богу, тут у нас всё по старинке, классически. Никита — это Наташкин эксклюзив из прошлого, а я уже чисто по ходу пьесы под раздачу попал, как законный и слишком активный супруг. Так что оформляйте нашего черничника по полной программе, шприцы мы уже купили.

Бобров качнул головой, на его лице поползла довольная, широкая ухмылка. Он снова надел очки, придвинул к себе чистый бланк карточки и весело проворчал:

— Ох, молодежь… Ну и времена пошли, рубеж веков, прости господи! Ладно, пишем: «Никита, черничный курьер». Ложись-ка, Никита, на кушетку, снимай свои короткие штанишки, будем брать мазок на общее благо вашей шведской коммуны...

Часть 4. Эпизод девятый

После визита к Боброву и экзекуции с железной петлей Никита вернулся домой окончательно притихшим и покорным. В этот вечер мы решили устроить небольшие посиделки. Секс и алкоголь нам доктор строго-настрого запретил, поэтому Наташка наварила огромную кастрюлю пельменей, выставила на стол трехлитровую банку домашнего кваса, и наше трио чинно усадилось на кухне.

Атмосфера сначала была натянутой, но после второй тарелки пельменей и пары кружек ядреного кваса лед тронулся. Никита, размякший в тепле и сытости, подпер кулаком щеку и тоскливо посмотрел в окно нашей двушки.

— Эх, Алик, — вздохнул он, косясь на Наташу, которая сидела рядом со мной в своем неизменном шелковом халатике. — Ты не думай, я ведь не со зла. Я как про Наташку от матери услышал, у меня внутри будто мотор заклинило. Всю жизнь ведь её помнил. Валька моя — баба хорошая, работящая, но… скучно с ней, Алик. Всё по струночке, всё по правилам. Никакого полета души. А Наташка у нас всегда чертовкой была. Помнишь, Наташ, как мы в тринадцатом году… тьфу, тринадцать лет назад на заброшенную силосную башню лазили, и ты трусы свои там на гвозде порвала?

Наташка от этих откровений аж пельменем поперхнулась, густо покраснела и толкнула Никиту ножкой под столом, испуганно поглядывая на меня:

— Никит, ну ты чего при Алике-то такие интимности рассказываешь!

Я лишь от души рассмеялся, приобняв жену за талию и чувствуя, как под тонким шелком перекатывается её мягкое тело.

— Да ладно тебе, Наташ, рассказывай, Никитос, мне ж интересно, за что моя благоверная на дальнем кордоне так лихо расплатилась.

И Никиту прорвало. Он начал рассказывать, как страдал после её переезда, как Валька его пилила за каждую провинность, и как он, приехав к бабке Вере, сознательно шел на этот грех, понимая, что за ним — хоть потоп. Наташка слушала, постепенно оттаивая, и в её глазах снова зажегся тот самый хитрый, кокетливый огонек. Она начала вспоминать свои дорожные приключения в поезде, откровенно расписывая мне и Никите, как дембеля в купе перед ней на коленях ползали. Никита слушал её раскрыв рот, то и дело сглатывая слюну и косясь на её грудь, которая при каждом вздохе соблазнительно колыхалась в вырезе халата.

Это был удивительный вечер. Мы сидели, три человека, связанные одной пикантной тайной и общим антибиотиком, и разговаривали с такой степенью откровенности, какая редко случается даже между самыми близкими друзьями. Карты были раскрыты, ревность отступила перед чистым абсурдом происходящего, и я поймал себя на мысли, что этот карантин сблизил нас всех самым невероятным образом.

Часам к одиннадцати вечера пришло время очередной процедуры. Никита послушно поплелся в ванную со своей пластмассовой грушой — усердно орошать свой «дальний кордон» хлоргексидином. Мы с Наталкой устроились на диване в комнате, ожидая его, чтобы начать сеанс ночных уколов.

Никита вышел из ванной, подтягивая мои короткие треники, взял со стола заправленный шприц и уже примерился к Наташкиной аппетитной попке, как вдруг предрассветную тишину квартиры разорвал оглушительный, требовательный и яростный звонок в дверь.

Тр-р-р-рынь! Тр-р-р-рынь! — заливался звонок на всю прихожую, а следом в железную дверь нашей двушки с грохотом обрушился удар тяжелого кулака.

Наташка вскрикнула и инстинктивно прижалась к моей груди, напрочь растеряв весь свой чертовский апломб. Шприц в руке Никиты дрогнул, и он побледнел так, что стал белее больничной простыни.

— Господи… Алик, это она… — прошептал Никита, пятясь назад к раскладушке. — Это Валька. Нашла-таки… Она меня убьет.

Я медленно поднялся с дивана, поправил домашние штаны и с тяжелым вздохом направился в коридор.

За дверью раздался оглушительный, пронзительный бабий крик, от которого, казалось, должны были проснуться все соседи по панельной пятиэтажке:

— Открывайте, городские бл*дищи! Никитка, кобель паршивый, я знаю, что ты тут у них на матрасе паришься! Открывай, Алик, а то я топор в дверь всажу!

Я положил руку на замок, повернулся к замершим в коридоре Наташе и Никите, иронично подмигнул им и повернул ключ. Глава нашего коммунального покоя официально подошла к концу — на пороге, тяжело дыша и сжимая в руке огромную деревенскую сумку, стояла разъяренная Валька...

Часть 4. Эпизод десятый

Я крутанул замок и резко распахнул дверь, пока эта фурия не перебудила весь наш подъезд.

Валька буквально ввалилась в прихожую, тяжело дыша и едва не сбив меня с ног своей огромной дорожной сумкой. Я отступил на шаг, готовый к худшему, но чисто автоматически, по-мужски, окинул её быстрым оценивающим взглядом. А Валька-то оказалась бабой хоть куда! Да, крупноватая, кровь с молоком, истинно деревенская стать — широкие бедра, обтянутые плотными джинсами, тяжелая, спелая грудь, которая под тонкой кофточкой ходила ходуном от ярости. В её растрепанных волосах, хищно раздувающихся ноздрях и пухлых, покусанных губах было столько дикой, животной сексапильности, что у меня внутри шевельнулась грешная мысль: «Эх, если бы не этот гонорейный карантин, да при других обстоятельствах... я бы эту Валюху с удовольствием к делу пристроил, ох и горяча девка, а в постели должно быть чистый огонь!».

Но времени на фантазии не было. Валька, дико зыркнув своими зелеными глазами, с ходу рванула вглубь квартиры:

— Ах ты сучка городская! Попалась! — взвизгнула она, бросаясь на Наташку.

Моя благоверная, растеряв весь свой столичный лоск, с испуганным писком метнулась по коридору и в самый последний момент успела юркнуть в туалет, с грохотом заперев за собой дверь на защелку. Валька с размаху врезалась в деревянное полотно, принявшись яростно колотить по нему кулаками:

— Выходи, бл*дища! Выходи, патлы повыдергиваю!

Никита стоял у раскладушки, вжав голову в плечи и испуганно подтягивая мои короткие треники. Настоящий богатырь, а перед женой робел как мальчишка.

— Никит, — жестко прикрикнул я, преграждая Вальке путь к отступлению. — А ну уйми свою женщину! Мы тут лечимся вообще-то, нам стрессы противопоказаны. Успокой её, пока я милицию не вызвал.

Кое-как, в четыре руки, мы оттащили Вальку от туалетной двери и привели на кухню. Она отбивалась, материлась на всю ивановскую, но минут через десять её деревенский запал ярости наконец-то сошел на нет. Физические силы покинули её, агрессия испарилась, и Валька, внезапно обмякнув, тяжело плюхнулась на наш кухонный табурет.

И тут её прорвало совсем по-другому. Она закрыла лицо своими крупными, мозолистыми руками и горько, навзрыд заплакала, сотрясаясь всем телом.

— Да за что ж мне это всё, Господи… — всхлипывала она, размазывая тушь по щекам. — Я же всю жизнь, Алик, всю жизнь жопой чуяла, что этот кобель мой мучается! Что Наташку твою никак из башки не выбросит! Тринадцать лет прошло, а он всё по ней сохнет… Он же, ирод, когда я первую дочку рожала, пришел под окна роддома пьяный и орал: «Наташкой назовем!». Представляешь, Алик? Первую девку мою — в честь этой козы назвал бы! Да я тогда костьми легла, скандал на весь район закатила, отстояла имя… А он всё равно… Чуть прознал, что она объявилась, так сразу мопед завел и к бабке Верке упылил…

Никита стоял в дверях кухни, виновато опустив глаза и переминаясь с ноги на ногу. Ему явно было невыносимо стыдно перед женой.

Я вздохнул, убрал со стола пустые тарелки из-под пельменей и воткнул в розетку шнур от электрочайника. Когда гнев Вальки окончательно сменился бабьей тоской, я налил ей кружку крепкого горячего чая, придвинул поближе вазочку с печеньем и баночку земляничного варенья.

Валька подняла на меня свои заплаканные, опухшие глаза. Она шмыгнула носом, приняла из моих рук чай, сделала маленький глоток. Потом посмотрела на меня — внимательно, с ног до головы, оценивая мой спокойный вид, невозмутимую мужскую силу и то, как мирно я держу себя в этом бедламе.

Всхлипнув в последний раз, Валентина вдруг подалась вперед, заглянула мне прямо в душу и тихо, с искренним бабьим недоумением спросила:

— Как же ты, мужик… вроде справный такой, видный, хозяин в доме… как же ты терпишь-то блядство такое от неё?

На кухне повисла звенящая тишина. Никита в дверях аж затаил дыхание, а из-за приоткрывшейся двери туалета показался испуганный нос Наташки, которая замерла, ожидая, что же я отвечу...

Я молча пододвинул второй табурет, сел напротив Валентины и подпер подбородок кулаком. На кухне было слышно только, как тихонько сипит остывающий чайник.

— Знаешь, Валь, — спокойно, без надрыва начал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты не думай, я не святой и не дурак. И пальцы веером гнуть не буду. Просто я Наташку знаю как облупленную. Если бы я из себя домашнего тирана строил, под замком её держал да шагу ступить без спроса не давал — думаешь, лучше бы было?

Валька шмыгнула носом, не отрывая от меня взгляда.

— Да ни черта, — ответил я сам себе. — Природа — она штука упрямая, её в клетку не заперешь. Рано или поздно она своё всё равно возьмет. И получили бы мы тогда классику жанра: измены по углам, взаимную ложь, гнилые отмазки и молчок в трубку. Оно мне надо — рогатым оленем ходить и шпионить? А так — у нас всё на берегу. Наташка знает, что ей не нужно от меня прятаться. Случилась у неё... мелкая шалость, минутная слабость — ну, с кем не бывает, дело житейское. Зато она не боится, что эта глупость обернется трагедией и разрушит всё, что мы годами строили. Я, считай, весь этот процесс под контролем держу. Без лишних нервов.

Никита в дверях шумно выдохнул, кажется, даже с каким-то уважением на меня посмотрев. Из коридора послышался тихий шорох — Наташка за дверью туалета явно ловила каждое мое слово.

Валька на секунду задумалась, переваривая мои слова, а потом её лицо снова напряглось, и она перевела тяжелый взгляд на мужа.

— Так, ладно, с вами, городскими, всё понятно — у вас тут своя высшая математика, — буркнула она, но уже без прежней злости. — А с этим-то обормотом мне теперь что делать? Никита, ирод, ты-то куда полез? Ладно, потянуло тебя на старую любовь, бес попутал, кобель ты нерезаный... Но триппер-то ты где намотать успел?! Наташка твоя, вон, чистая была, пока ты к ней не притерся!

Я перехватил инициативу, пока Валька снова не взялась за скалку:

— Во-во, Валюха, в самую точку зришь. Это сейчас главный вопрос повестки дня. В нашем теперь уже вынужденном квартете Никита — это самый загадочный элемент.

Я повернулся к Никите и прищурился:

— Слышь, фантаст. Помнишь старый советский фильм времен перестройки, «Посредник» называется? Там еще инопланетяне в людей вселялись, и самый первый, главный пришелец у них звался «Угол Один». Вот ты у нас сейчас, Никитос, в этой квартире — точно такой же «Угол Один». Источник вторжения, так сказать. Давай-ка колись чистосердечно, где ты эту космическую инфекцию подцепил, пока мы тут все окончательно не переругались?

Никита густо покраснел, посмотрел на жену, потом на меня, и судорожно сглотнул, понимая, что открутиться уже не получится...

Часть 4. Эпизод одиннадцатый

Никита стоял посреди нашей тесной кухни, переводя дикий, загнанный взгляд с Вальки на приоткрытую дверь туалета, откуда все еще настороженно поблескивала глазами Наташка. Понимая, что деваться ему абсолютно некуда — карты сданы, а перед ним сидит консилиум из обманутой жены и обманутого мужа, — этот деревенский богатырь вдруг тяжело вздохнул, хрустнул коленями и с размаху рухнул на колени прямо на наш старенький линолеум.

— Валя… Алик… Простите вы меня, дурака грешного! — запричитал он, преданно заглядывая жене в глаза. — Попутал бес, видит бог, попутал!

Валька аж чаем поперхнулась от такого театра, а я только глубже затянулся сигаретой, забавляясь открывшейся картиной.

— Помнишь, Валюх, месяц назад меня от колхоза в столицу снарядили? — начал каяться Никита, умоляюще протягивая к ней свои мозолистые ручищи. — На завод, за запчастями к комбайнам на два дня. Ну, я как приехал, как этих столичных «цыпочек» на проспекте увидал… у меня просто башку в секунду сорвало! Ходят все такие фифы, юбочки короткие, пахнут загранично. Ну и завертелось. Мы с мужиками-снабженцами вечером сели, обмыли это дело, а там кум одного заводского свою компанию подтянул. И глянулась мне среди них одна девчонка… Миниатюрная такая, тоненькая, кожа смуглая — не то тайка, не то кореянка, черт её разберет!

Никита с искренним, виноватым уважением снизу вверх посмотрел на свою дородную супругу:

— Валюш, ну ты-то вон у меня какая! Кровь с молоком, стать, баба авторитетная! А я ж… ну, мужик я или кто? Мне ж хоть раз в жизни захотелось себя рядом с женщиной большим, сильным почувствовать, богатырем этаким! Хоть я и сам далеко не карлик, а рядом с этой пигалицей прямо великаном себя ощутил. Ну вот и не утерпел, сломался…

Тут из коридора донесся отчетливый, возмущенный кухонный шорох — Наташка, забыв про всякую конспирацию, шире распахнула дверь туалета. Её лицо в этот момент надо было видеть. На нем застыла дикая, чисто женская обида вперемешку с брезгливостью. Ладно бы этот «друг детства» по старой памяти на сеновале её от большой любви окучивал, а тут выясняется, что она — просто промежуточное звено после какой-то азиатской проститутки! Её идеальный миф о «чистой деревенской романтике» и мужской верности, пронесенной сквозь года, рассыпался в прах. Она брезгливо поджала свои тонкие губы, шумно выдохнула через нос и посмотрела на Никиту с таким презрением, словно он был не завидным любовником на мопеде, а грязным привокзальным бомжем.

— И ладно бы проститутка была, Валь! — продолжал тем временем надрываться на коленях Никита, даже не замечая Наташкиного демарша. — Я ж не дурак, я бы без резиночки к платной бабе ни в жизнь не сунулся! А эта… ну, сказали же, подружка друговой жены! Вроде приличная, чистая… Она сама мне так и сказала, мол, не переживай, гигиена полная! Кто ж знал, что у этих столичных инопланетянок в их миниатюрных организмах такая ядреная гонорея сидит! Я ж к Наташке на кордон приехал, думал — чистый я! А оно вон как повернулось…

Валька слушала этот плач Ярославны молча, но её лицо менялось каждую секунду. Сначала на нем отразилось глухое бабье бешенство, тяжелая грудь под кофтой вздымалась так, что пуговицы трещали, а крупные пальцы до белизны сжали кружку с чаем. Но по мере того, как Никита расписывал свою «миниатюрную тайку» и каялся в собственной слабости, в глазах Вальки вместо ярости вдруг вспыхнуло что-то вроде горького, торжествующего превосходства.

Она медленно перевела взгляд с ползающего на коленях мужа на замершую в коридоре Наташку, и на её пухлых губах поползла тяжелая, ехидная деревенская ухмылка.

— Ну что, Наташенька… — с неподражаемым, ядовитым сарказмом протянула Валька, отпивая чай. — Сходила, значит, в лес за ягодками? Вспомнила первую любовь? Думала, он ради твоих городских прелестей костьми лег, романтик хренов? А он, видишь, просто после кореянки столичной до тебя дорвался, силу свою богатырскую проверял, пигалица ты наша городская!

Наташка от такого укола аж задохнулась от возмущения, её пышная грудь вздохом распахнула шелковый халатик, но сказать в ответ ей было абсолютно нечего. Карты были разыграны вчистую.

Я посмотрел на это плачущее на полу чудо природы, потом на притихших баб, затушил сигарету в пепельнице и весело подмигнул Вальке:

— Ну что, Валентина… Похоже, наш «Угол Один» полностью раскололся. Добро пожаловать в наше КВД-братство. Садись ближе, сейчас мы тебе график уколов пенициллина расписывать будем. Похоже, раскладушек в этой комнате теперь понадобится две.

Часть 4. Эпизод двенадцатый

Следующее утро в нашей панельной двушке началось под девизом «Венерический марш-бросок». Картина была достойная кисти какого-нибудь безумного художника-сюрреалиста. Мы с Наталкой, как опытные ветераны пенициллинового фронта, привычно прихрамывали. Никитка уныло волочил ноги, багровея от каждого шороха, а замыкала шествие Валюха — она шла тяжело, монументально, крепко сжимая свою огромную сумку и то и дело бросая испепеляющие взгляды то на мужа, то на Наташкин сарафан. Народу в коридоре диспансера было немного, но когда наша кавалькада гуськом двинулась к кабинету, даже видавшие виды санитарки с ведрами замерли, провожая нас долгими взглядами.

Я решительно, без стука, толкнул дверь и по-хозяйски завел всю компанию внутрь.

Доктор Бобров в этот момент как раз мирно пил чай из граненого стакана в подстаканнике, закусывая его сушкой. Услышав топот множества ног, он поднял глаза, поправил очки на веревочке и… застыл. Сушка так и осталась зажатой в его зубах, а знаменитые усы смешно дернулись и замерли, едва не угодив прямо в горячий чай.

Иван Иванович медленно, как в замедленной съемке, поставил стакан на стол, вынул изо рта сушку, перевел взгляд с меня на Наташу, затем на Никиту и, наконец, уставился на дышащую праведным гневом Вальку. В кабинете повисла такая звенящая, монументальная тишина, что было слышно, как на улице за окном чирикают городские воробьи.

Шок доктора длился секунд тридцать. Наконец, он глубоко вздохнул, снял очки, потер переносицу и выдал такую глубинную медицинскую мудрость, от которой я едва сдержал хохот:

— М-да… Знаете, молодые люди, сорок лет я в венерологии. Видел брежневский застой, видел перестройку, видел зарождение дикого капитализма… Но я впервые вижу, чтобы гонококк выполнял функцию профсоюзного организатора и так эффективно объединял город и деревню! Вы мне напоминаете цыганский табор, который вместо вокзала решил штурмовать кожно-венерологический диспансер. Алик, голубчик, ты мне вчера обещал, что цепочка замкнулась. Это что за новое пополнение в вашей шведской коммуне?

Я шагнул вперед, отодвинул стул для Вальки и с самой невозмутимой миной доложил:

— Иван Иванович, прогресс не стоит на месте, карты снова перетасовались. Знакомьтесь, это Валентина — законная супруга нашего «Угла Один», то бишь Никиты. Прибыла поездом для наведения конституционного порядка. В ходе допросов с пристрастием выяснились новые подробности: Никита у нас, оказывается, парень широкой души, до Наташи успел в столице миниатюрную кореянку продегустировать. Так что мы пришли замкнуть этот порочный круг и сдать Валентину под ваше чуткое медицинское руководство.

Когда шок у Боброва окончательно прошел, в его глазах снова зажглась та самая фирменная, чисто врачебная, циничная ирония. Он окинул Вальку профессиональным взглядом, задержавшись на её пышной груди и мощных бедрах, и понимающе хмыкнул.

— Кореянка, говорите? Миниатюрная? — доктор покрутил ус и перевел взгляд на пунцового Никиту. — Ну, Никитка, гусь ты лапчатый… Сменить такую роскошную, монументальную супругу на столичный импорт — это, конечно, диагноз. Но ладно. Валентина, душа моя, прошу на кушетку. Будем оформлять вас в наш веселый ансамбль.

Валька, растеряв всю свою деревенскую спесь перед авторитетом человека в белом халате, послушно поплелась за ширму, ворча под нос что-то про «кобеля проклятого».

***

Бобров принялся быстро писать в журнале, скрипя перьевой ручкой, и, не поднимая головы, весело пробормотал:

— Ну что, Алик… Поздравляю. Была у вас семья, потом был треугольник, вчера нарисовался квадрат, а сегодня у нас официально зафиксирован полный эпидемиологический квартет. Валентина у нас теперь официально проходит как «Угол Четыре». Самый надежный, замыкающий угол в этой вашей чернично-корейской геометрии. Шприцев-то дома хватит на четверых, или вам уже оптовую базу подсказать?

Часть 4. Эпизод тринадцатый

Очередной совместный вечер нашего эпидемиологического квартета в панельной двушке обещал стать историческим. После возвращения из КВД, где Валюха официально получила статус «Угла Четвертого» и свою законную порцию пенициллина, обстановка дома парадоксальным образом разрядилась.

На кухонном столе снова дымилась кастрюля с картошкой, шкворчало сало, а в центре восседала всё та же неизменная трехлитровая банка с ядреным домашним квасом. Мы уселись вчетвером в нашей тесной кухне. Никита, как побитый пес, вжимался в угол у окна, стараясь лишний раз не отсвечивать своими короткими трениками. Я сидел во главе стола, сохраняя невозмутимый вид хозяина положения, а вот наши женщины… наши женщины преподнесли мне такой сюрприз, к которому моя мужская логика оказалась совершенно не готова.

Сначала Наташка и Валя сидели как кошка с собакой — обменивались колючими взглядами и брезгливо поджимали губы. Но после первой кружки кваса и совместного обсуждения того, как больно усатый Бобров берет мазки своей железной петлей, между ними словно протянулась невидимая ниточка. Оказалось, что общая гонорея и исколотые задницы сближают женщин почище любых девичников.

Минут через сорок они уже сидели рядышком. Валька, раздобревшая от тепла, увлеченно рассказывала Наташе рецепт своего фирменного маринада для огурцов, а моя благоверная в ответ делилась секретами столичного ухода за волосами. Халатик на Наташке, как назло, то и дело расхищался, демонстрируя её сочную грудь, но Валька теперь смотрела на это без злости — скорее, как старшая сестра на неразумную младшую. К концу застолья они и вовсе сдружились, проникшись друг к другу такой глубокой, искренней бабьей симпатией, что мы с Никитой мигом оказались на периферии этого праздника жизни.

И тут наступил момент, когда Наташина сообразительность и широта взглядов проявились во всей своей красе. Бабы выпили еще по кружке кваса, шушукались о чем-то пару минут, а потом синхронно повернулись к нам. И в их глазах я увидел такое суровое, монолитное осуждение, словно мы с Никитосом только что как минимум ограбили местный сбербанк.

Причем ладно Никита — этот похотливый кобель, охочий до азиатской экзотики мелкого размера, кругом был виноват. Но тут их тяжелый, обвиняющий взгляд сфокусировался и на мне. Оказалось, в женской системе координат я тоже был виноват! И виноват лишь в одном — в том, что на вокзале благородно разрешил жене «ни в чем себе не отказывать» и устроил ей эту свободную жизнь. Дескать, если бы я, Алик, проявил настоящую мужскую жесткость и не пустил её к тетке одну, то и Наташка бы не согрешила, и Никитка бы кореянку не подцепил, и Валька бы сейчас дома огурцы закатывала, а не чесалась в городской двушке. Короче, мужики виноваты по всем фронтам, точка. Как это всё сумело выкристаллизоваться в их прелестных головках по каким путям прошли их нейронные нити — ума не приложу.

Объединившись на этой благодатной почве, женщины перешли к тактическим действиям.

— Так, соколики, — скомандовала Наташа, поднимаясь со стула и демонстративно запахивая халатик на своей аппетитной груди. — Мы тут с Валюшей всё обсудили. Мы, как главные пострадавшие и сестры по несчастью, сегодня располагаемся на нашей большой, широкой супружеской постели. Нам нужно отдохнуть, поговорить по душам и марганцовкой друг друга обработать без лишних глаз. А вы, господа теоретики, отправляетесь в большую комнату. Никита на своей раскладушке спит, а для тебя, Аликушка, мы из кладовки вторую достанем. Будете там вдвоем мужскую солидарность проявлять.

Я аж сигарету изо рта чуть не выронил от такого поворота. Посмотрел на Никиту — тот лишь уныло кивнул, согласный на любые условия. Посмотрел на Вальку — та монументально скрестила руки на своей пышной груди, демонстрируя полную поддержку моей жене.

Делать нечего. Пришлось подчиниться этой венерической матриархальной диктатуре.

Ближе к полуночи в большой комнате воцарился полный сюрреализм. Посреди помещения стояли две армейские раскладушки. На одной, уныло вздыхая, ворочался огромный Никита, чьи волосатые ноги смешно торчали из-под одеяла. На второй лежал я, закинув руки за голову и глядя в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря. Через приоткрытую дверь спальни до нас доносился дружный, заливистый бабий хохот, шлепанье ладоней по мягким местам (видимо, девчонки усердно ставили друг другу ночную норму пенициллина) и плеск хлоргексидина из ванной.

Никита повернулся на бок, раскладушка под ним жалобно скрипнула, и он тихонько, чтобы бабы не услышали, прошептал в темноту:

— Слышь, Алик… А у тебя халат у Наташки шелковый… красивый. Вальке, что ль, такой в райцентре купить, как вылечимся?..

Я прикрыл глаза рукой, с трудом сдерживая смех от всего этого абсурда, и подумал: «Ну надо же… Хотел устроить жене отпуск без купюр, а в итоге лежу на брезенте, караулю гонорейного тракториста, пока моя благоверная делит постель с его законной супругой. Ох, Алик, ну и кашу ты заварил на рубеже веков!».

Часть 4. Эпизод четырнадцатый

Наш карантинный марафон был официально рассчитан доктором Бобровым на четырнадцать дней. Две недели полной изоляции, уколов строго по часам и абсолютного воздержания. Честно говоря, в первые дни я думал, что наша панельная двушка превратится в поле боя, но женщины сориентировались на удивление быстро. Полное примирение и распределение ролей между Наталкой и Валюхой произошло примерно к исходу четвертых суток, причем как-то само собой, на чистом автомате.

Они словно заключили негласный пакт о ненападении, поняв, что делить им в этих четырех стенах сейчас абсолютно нечего, кроме общей беды. Наша скромная кухня превратилась в штаб снабжения. Валька, как женщина деревенская, монументальная и привыкшая готовить на целую бригаду трактористов, полностью взяла на себя кулинарный фронт. Из привозимых ею с нашего местного рынка, где торговали деревенской снедью, огромных сумок на свет являлись домашнее сало, сушеные грибы, тушенка и мешки с деревенской картошкой. Она кашеварила так, что ароматы наваристых щей и жареного с луком сала разносились по всему подъезду.

Наташка же, со своей городской утонченностью и природной аккуратностью, возглавила санитарно-бытовой сектор. Она следила за чистотой шприцев, вовремя кипятила воду, распределяла ампулы и вела строгий учет амбулаторных карт. Процедуру промывания «дальнего кордона» они теперь делали друг другу в ванной абсолютно без стеснения, запираясь там, весело щебеча и обсуждая особенности мужской анатомии.

Мы же с Никитой на наших двух раскладушках в большой комнате выполняли роль исключительно грубой физической силы и подопытных кроликов. Каждые четыре часа, когда раздавался мерзкий писк нашего старого электронного будильника, в комнату строгим шагом входили наши дамы.

— Так, сидельцы, стройся! Штаны вниз, — командовала Валюха, уверенно заправляя шприц.

Мы с Никитосом покорно укладывались на свои брезентовые ложа, приспустив трико. Надо сказать, Наташка колола нежнее, а вот у Вальки была тяжелая, размашистая деревенская рука — после её инъекций у меня в глазах порой искры сыпались, а огромный Никита лишь беззвучно грыз угол подушки. Зато после экзекуции девчонки выдавали нам по кружке холодного кваса и тарелке горячих щей.

Дни тянулись однообразно, но в этой рутине прослеживался какой-то безумный, уютный комфорт. Женщины с каждым днем смотрели на нас всё более сплоченно. Они сидели на нашей широкой супружеской постели, листая модные журналы Наташи, пока мы с Никитой на кухне резались в дурака или обсуждали устройство карбюратора его мопеда «Рига». Валентина окончательно расслабилась, её тяжелая, сочная грудь под домашней кофтой больше не вздымалась от ярости, а Наташка, чувствуя себя в полной безопасности под крылом новоиспеченной подруги, то и дело одаривала меня хитрыми, обещающими взглядами. Она явно понимала, что этот двухнедельный пост закончится, и тогда ей придется отрабатывать передо мной все свои лесные грехи с утроенной силой.

Очередной день лечения подходил к концу. Наши задницы уже напоминали сплошной фиолетово-синий ковер, а запах хлоргексидина стал роднее, чем парфюм. До конца нашего вынужденного квартета оставалось всего пять дней, и мы уже начали подумывать, что самое страшное позади. Но, как показала практика, у судьбы на наш счет припасен еще один забавный поворот...

Часть 4. Эпизод пятнадцатый

На четырнадцатый день наш коммунально-венерологический лагерь досрочного освобождения официально прекратил свое существование. Две недели уколов по будильнику позади. Задницы заживали неохотно, но дышалось уже легче, да и характерные симптомы «дальнего кордона» полностью сошли на нет у всех троих пострадавших.

В КВД мы шли уже как на праздник, строем, чеканя шаг. Валюха и Наташка под ручку впереди — за эти две недели они сплотились так, что теперь выглядели как спевшийся дуэт партизанок. Мы с Никитосом плелись сзади, безропотно неся сумки с оставшимся хлоргексидином.

Доктор Бобров встретил наш квартет при полном параде. Очки на веревочке начищены, халат накрахмален, усы грозно расчесаны в разные стороны. Он медленно обвел нас взглядом, задержавшись на расцветшей и посвежевшей Вальке, которая в городе заметно приободрилась, и иронично хмыкнул.

— Ну-с, граждане отдыхающие, — протянул доктор, листая наши пухлые карточки. — Вижу, режим вы соблюдали свято. Лица сытые, глаза не блудливые, в коридоре никто не чешется. Мазки ваши крайние, надо сказать, чистые как слеза комсомолки. Гонококк капитулировал по всем фронтам.

Никитка за спиной Вали радостно выдохнул и уже дернулся было к выходу, но Бобров резко поднял указательный палец вверх, осадив парня на месте:

— Стоять, «Угол Один», отставить радость. В нашем деле спешка хороша только при ловле блох. Рано карточки закрывать. Медицина требует железных доказательств. Нам нужна финальная провокация! Чтобы, так сказать, выгнать скрытые остатки инфекции из самых потаенных глубин ваших репродуктивных систем.

Наташка испуганно прижала ладонь к груди, халатик под легкой курткой тревожно всколыхнулся:

— Иван Иванович… опять железная петля?!

— Хуже, Наташенька, гораздо хуже но приятнее, — Бобров хитро прищурился, отложил в сторону ручку и пододвинул к себе чистый больничный бланк с гербовой печатью.

Он начал быстро и размашисто писать, проговаривая слова вслух с абсолютно серьезным, профессорским выражением лица: — Рецепт. Назначаю вам, голубчики, алиментарную провокацию по классической схеме. Пишу: пиво «Жигулевское» или «Ячменный колос» — из расчета по две бутылки на мужскую душу и по одной на женскую. К нему — вобла соленая, лоснящаяся, не менее двух штук. Употребить строго сегодня вечером, в один прием, без остатка!

Доктор с глухим стуком припечатал бланк личной круглой печатью и протянул его мне.

— Держи, Алик. Это твое официальное боевое задание на вечер. Алкоголь и соль вызывают резкое обострение, если зараза еще где-то притаилась в ваших потаенных глубинах. Марш в ближайший коммерческий киоск, отоваривай рецепт. Вечером дома вскрываете пиво, чистите рыбу, съедаете всё до последнего хвоста. А завтра утром, ровно в восемь — жду вас всех четверых на финальный, решающий мазок. Если после такой бани внутри ничего не загорится и анализы будут чистыми — официально объявляю ваш квартет распущенным. А пока — свободны!

Мы вышли из кабинета под впечатлением. У ларька Валька с ходу забрала у меня бутылки, бережно уложив их в свою бездонную сумку, а Наташка уже вовсю планировала, как они с Валей устроят этот «вечер провокации».

Я шел по коридору КВД, обнимая жену за талию и чувствуя, как её бедра под легкой тканью сарафана снова начинают двигаться с той самой, первобытной кошачьей грацией. Две недели воздержания подходили к концу. Провокация доктора Боброва обещала стать очень горячей, но впереди нас ждало утро финала.

Часть 4. Финал. Глава последняя

Вечер «медицинской провокации» превратился в настоящий праздник освобождения. Две недели томительного, монастырского воздержания и запаха хлоргексидина наконец-то сменились хмельным ароматом «Жигулевского» и густым, сногсшибательным запахом соленой воблы.

Мы сидели на кухне уже как родные. Валюха ловко, одним движением крепких пальцев срывала чешую с янтарной рыбины, обнажая лоснящееся, истекающее жиром мясо. Наташка разливала пенное пиво по кружкам. Никитка, полностью реабилитированный в глазах женского матриархата за свои страдания на раскладушке, с блаженным вздохом сделал первый приличный глоток.

— Ну, за чистые анализы! — провозгласил я, поднимая кружку.

Рыба оказалась ядреной, соль мгновенно въедалась в губы, заставляя кровь бежать быстрее, а холодное пиво приятно туманило голову после двух недель трезвости. Эффект от «провокации» доктора Боброва проявился ближе к полуночи, но совсем не так, как ожидал медицинский протокол. Алкоголь и острая соль в сочетании с четырнадцатью днями жесткого поста бахнули по нашим организмам мощнейшим афродизиаком.

В большой комнате, где мы по-прежнему обитали с Никитой на раскладушках, воздух буквально искрил от напряжения. Из спальни доносился приглушенный дверью бабий шепот и шорох простыней. Никитос ворочался, шумно вздыхал, и я кожей чувствовал, что у парня внутри бушует настоящий пожар — его деревенский организм, подогретый пивом, требовал законных прав. У меня самого в штанах раздувался такой монументальный, злой стояк, что брезент раскладушки казался раскаленной сковородкой.

И тут дверь спальни тихонько скрипнула. В полумраке комнаты показались два силуэта. Наташка в своем распахнутом шелковом халатике, сквозь который аппетитно просвечивали её округлые груди, и Валька — в короткой ночной сорочке, которая облегала её мощные, сочные бедра и крутую, налитую грудь.

— Ну что, сидельцы… — томно, с хитрой ухмылкой прошептала Наташа. — Провокация подействовала? Ничего ни у кого не горит?

Никита аж подскочил со своей раскладушки, как ошпаренный, подхватил Валюху в охапку и с глухим, голодным рычанием утянул её обратно в спальню, с грохотом захлопнув дверь. Из-за перегородки мгновенно донеслись яростные, скрипучие звуки нашей супружеской кровати, тяжелые вздохи богатыря и сочные, довольные стоны истосковавшейся по мужу Валентины.

Наташка осталась стоять в комнате. Она медленно подошла к моей раскладушке, скинула халатик прямо на пол и опустилась передо мной на колени, глядя на меня своими хитрыми, кошачьими глазами.

— Ну привет, Аликушка… — промурлыкала она, лаская пальцами мои бедра. — натерпелся бедолага ты мой?

То, что произошло в следующие два часа на этой узкой, скрипучей армейской раскладушке, не поддается никакому медицинскому описанию. Это была чистая, необузданная страсть. Наташка изгибалась, дико и сладко вскрикивала, её сочная попка, всё ещё в синяках, ходила ходуном под моими мощными толчками. Абсурд ситуации — то, что за стеной в этот момент точно так же яростно штурмовал свою жену наташкин деревенский Ромео — только подливал масла в огонь. Мы выжали из этой ночи всё до последней капли.

Утренний визит к Боброву стал чистой формальностью. Доктор, взглянув на наши помятые, но абсолютно довольные и сияющие лица, даже мазки брать не стал. Он просто покрутил ус, размашисто шлепнул печати «Здоров» в наши карточки и весело проворчал: «Свободны, секстант венерический! Чтобы я вас тут больше не видел!».

***

И вот, наступил час прощания. Мы с Наталкой везли наших новых друзей на вокзал. За эти две недели мы реально сблизились так, словно были близкими родственниками, прошедшими вместе суровую окопную войну.

Перрон гудел. Поезд «Мценск — Энск» уже стоял у платформы, тяжело вздыхая пневматикой. Никита, аккуратно держа в руках свое историческое ведро (в которое Наташка на прощание насыпала столичных конфет), крепко пожал мне руку — на этот раз без самцовой агрессии, а с чистым, мужицким уважением.

Валька подошла к Наташе, они крепко, по-бабьи обнялись, расцеловались в обе щеки, и Валентина, утирая набежавшую слезу, повернулась ко мне. Она была чертовски хороша в своем дорожном наряде — обтянутая в груди кофточка, раскрасневшиеся щеки, шальные зеленые глаза. Настоящая русская баба, кровь с молоком, от которой так и веяло дикой, здоровой сексапильностью.

— Ну, прощай, Алик, — Валька крепко обняла меня, и я на секунду почувствовал, как её тяжелая, мягкая грудь вдавилась в мою грудную клетку, обдав меня жаром своего тела. — Спасибо тебе за всё. За сердце твое доброе, за приют. Вы это… давайте следующим летом к нам на дальний кордон в гости приезжайте! Я таких огурцов накатаю, на сенокос сходим, черники дикой наберем… Приедете?

— Обязательно приедем, Валюш, ловлю на слове, — улыбнулся я, и тайком от Наташи похлопал её по плотному, аппетитному бедру.

Они поднялись в вагон. Поезд медленно тронулся, стуча колесами по стыкам рельсов. Наташка махала рукой, прижимаясь к моему плечу, а я смотрел на удаляющееся в окне плацкарта крупное, волнующее лицо Валентины, и в моей душе вдруг отчетливо заколыхалась одна очень интересная и дерзкая мысль. Я поймал себя на том, что монументальная Валюша непременно стоит того, чтобы её попробовать — а что, Никитка же пробовал мою Наташку, ну так теперь моя очередь, и пусть только попробует возразить богатырь колхозный, раз проштрафился, так нихай терпит!

Алик и Наташа Самарские@ 18.07.2026г.