Женя вошёл в ванную следом за ней. Дверь он закрыл сам — щёлкнул замок почти машинально, и звук показался ему слишком громким в тесном пространстве. В крошечной ванной сразу стало жарко и влажно. Пар ещё не успел рассеяться после её предыдущего душа, зеркало было полностью запотевшим, а на кафеле пола оставались мокрые следы её босых ног — маленькие, узкие, с чётким отпечатком пальцев.

Виолетта уже стояла под струями. Она включила воду сильнее, чем обычно, и теперь горячие потоки били ей в плечи, разбивались о кожу и стекали вниз. Полотенце она бросила на стиралку небрежным движением. Полностью голая, спиной к нему, она казалась ещё меньше, чем обычно. Узкая талия резко переходила в круглые, упругие бёдра. Маленькая попа с едва заметной родинкой слева чуть напряглась, когда она перенесла вес с одной ноги на другую. Между ягодиц блестела тонкая влажная дорожка — не только от воды. Там оставалась его сперма, смешанная с её смазкой, и под струями она медленно, вязко стекала вниз, к внутренней стороне бедра.

Женя замер на пороге, чувствуя, как в груди резко сжалось. Он смотрел на неё и не мог отвести глаз. Вода бежала по её спине длинными, блестящими дорожками. Капли собирались на лопатках, скатывались вниз по позвоночнику, обтекали ямочки на пояснице и исчезали между ягодиц. Когда она чуть повернула плечо, струи скользнули по боковой линии груди — маленькой, упругой, с уже твёрдым розовым соском, который то появлялся, то снова прятался за рукой. Вода делала её кожу гладкой, почти стеклянной. Мокрые тёмные волосы тяжёлыми прядями липли к шее и плечам, и от каждой капли, что падала с кончиков, у Жени внутри что-то горячо сжималось.

«Вот она. Голая. Под душем. И я здесь», — билось у него в голове. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его в ушах. Член уже снова наливался кровью — быстро, почти обидно быстро, будто тело решило за него. Он чувствовал, как шорты становятся тесными, как головка трётся о ткань. Стыд жёг щёки, но сильнее стыда было другое: жадное, почти болезненное желание просто стоять и смотреть. Смотреть, как вода обтекает её тело, как капли задерживаются на сосках, как блестит кожа на бёдрах.

— Ну? — сказала она, не обернувшись. Голос всё ещё был хриплым после минета, низким, с той самой усталой хрипотцой. — Или будешь стоять и пялиться, как идиот? Я чувствую, как ты смотришь.

Женя сглотнул. Горло было сухим.

— Я... просто...

— Просто что? — она чуть повернула голову, и он увидел край её профиля: мокрую щёку, тёмную ресницу, уголок слегка приоткрытых губ. — Нравится? Смотришь на свою сестру под душем и уже опять весь напряжённый? Честно скажи.

Женя молчал. Он уже был полностью голый — шорты остались в комнате, как она и велела. Член стоял тяжело, горячо, с уже блестящей от новой смазки головкой, и когда он шагнул под струи, вода сразу обдала его тело altogether. Горячие потоки стекали по груди, по животу, по налившемуся стволу. Виолетта протянула руку назад, не глядя, и сунула ему в ладонь мочалку с гелем. Пальцы у неё были тёплыми, чуть скользкими от воды.

— Спину, — сказала она тихо, но очень отчётливо. — Медленно. Хочу чувствовать твои руки. Каждое движение. Не торопись.

Он начал с плеч. Мочалка мягко скользила по мокрой коже, пена собиралась и стекала длинными белыми дорожками вниз по позвоночнику. Женя тёр круговыми, почти осторожными движениями, чувствуя под пальцами, как напрягаются и снова расслабляются её мышцы. Когда он спустился ниже, к пояснице, Виолетта чуть прогнулась, упёршись ладонями в тёплый кафель. Не сказала ни слова. Просто прогнулась, подавая ему себя.

Он опустился на колени прямо под струями. Вода хлестала в лицо, затекала за шею, но он почти не замечал. Раздвинул её ягодицы большими пальцами — медленно, бережно — и замер. Киска была припухшей, нежной, губы слегка приоткрыты. Из щели медленно тянулась густая белёсая смазка, смешанная с водой и с тем, что осталось от него. Запах всё ещё был — даже под горячими струями. Плотный, тёплый, чуть кисло-сладкий, с тонкой солоноватой ноткой его собственной спермы, которую она совсем недавно глотала. Этот запах ударил ему прямо в голову, заставил глухо выдохнуть.

Он провёл языком снизу вверх — медленно, всей плоскостью, собирая всё: её вкус, его вкус, тёплую воду. Виолетта резко выдохнула и упёрлась лбом в мокрый кафель. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, не находя опоры.

— Жень... — вырвалось у неё тихо, почти жалобно. — Ты сейчас...

Он не дал ей договорить. Прижался ртом плотнее, зарылся лицом между мягких ягодиц, лизал жадно и глубоко, втягивая губы, проталкивая язык внутрь. Вода лилась ему на затылок, стекала по шее и плечам, но он только сильнее прижимался, будто хотел раствориться в этом вкусе. Виолетта начала подаваться назад, насаживаясь на его рот короткими, нетерпеливыми движениями. Её дыхание стало сбивчивым, низким.

— Глубже... — прошептала она, и голос уже совсем сел. — Язык глубже, Жень... вот так... лижи меня... лижи свою сестру... я хочу чувствовать, как ты это делаешь...

Он обхватил ладонью её правую щиколотку. Кожа была горячей и скользкой от воды. Медленно, стараясь не потерять равновесие на мокром полу, он поднял её ногу и аккуратно закинул себе на плечо. Бедро легло тяжело, влажно. Теперь её тело раскрылось полностью — киска оказалась прямо перед лицом, открытая, блестящая, с тонкой струйкой смазки, которая сразу смешалась с водой и потекла ему на подбородок. Виолетта тихо охнула от новой позы, колено дрогнуло, но он поддержал её свободной рукой под ягодицу, удерживая.

Теперь он мог достать языком всё. Сначала провёл плоским языком по всей длине щели — снизу вверх, медленно, прижимаясь всей поверхностью, собирая густую, тёплую влагу. Потом сосредоточился на клиторе: обхватил его мягкими губами, слегка пососал, потом начал тереть короткими, точными движениями кончика языка. Круговыми, потом сверху вниз, потом снова круговыми — ритмично, не сбиваясь. Каждый раз, когда он усиливал нажим, Виолетта мелко вздрагивала всем телом, и из неё вытекало ещё больше.

Он не остановился. Не отрывая рта от клитора, медленно ввёл два пальца внутрь — сначала по одну фалангу, потом глубже, чувствуя, как горячие, бархатные стенки сразу плотно сжались. Начал двигать ими в том же ритме, что и языком: внутрь — наружу, чуть загибая подушечки, чтобы касаться самой чувствительной точки. Влажные, чавкающие звуки смешивались со звуком льющейся воды. Смазка текла по его пальцам, по запястью, капала на пол.

Виолетта дрожала всё сильнее. Колени подгибались, пальцы ног на его плече сжались до белизны. Она упёрлась лбом в стену сильнее, дышала часто и рвано, грудь тяжело поднималась под струями воды.

— Стой... стой... — выдохнула она сипло, почти жалобно. — Я сейчас... не останавливайся... только не останавливайся...

Он не остановился. Наоборот — ускорился. Пальцы входили глубже, быстрее, с мокрым, чавкающим звуком, который смешивался с шумом воды. Язык плотно прижимался к клитору, кружил, посасывал, не давая ни секунды передышки. Виолетта кончила стоя, с одной ногой на его плече, почти падая. Всё её тело напряглось дугой. Киска сжалась вокруг пальцев так сильно и жадно, что ему пришлось придержать её за бедро второй рукой, удерживая. Из неё хлынуло — густо, горячо, пульсирующими толчками прямо ему на язык и подбородок. Сладковато-солёный вкус заполнил рот, смешанный с остатками его собственной спермы. Он продолжал лизать медленно, жадно, собирая всё до последней капли, пока она не начала слабо отталкивать его голову ладонью, дрожа всем телом.

Когда она немного отдышалась, Женя встал. Член стоял priorit, тяжёлый, налитый, с уже натёкшей на головку прозрачной каплей, которая медленно стекала вниз по стволу. Виолетта повернулась к нему лицом. Вода стекала по её груди длинными блестящими дорожками, обтекала твёрдые розовые соски, собиралась в ложбинке между грудей и падала вниз. Глаза были потемневшими, зрачки широкие, губы чуть приоткрыты.

Она не стала ничего говорить. Просто развернулась спиной, прогнулась ещё сильнее, упёрлась руками в стену и сама раздвинула ягодицы пальцами, открывая ему свою всё ещё пульсирующую, мокрую киску.

— Давай. Сейчас. Пока я ещё такая... — голос дрожал. — Хочу чувствовать тебя внутри. Глубоко.

Женя приставил широкую головку к припухшим губам. Вошёл медленнее, чем хотелось — стены душа были скользкими, а она всё ещё очень тугая после первого раза. Горячие, бархатные стенки плотно обхватывали его сантиметр за сантиметром, сопротивляясь и одновременно впуская. Когда он наконец вошёл до конца, оба тихо, протяжно застонали. Он чувствовал, как глубоко внутри неё что-то горячо пульсирует и сжимается вокруг головки.

Он начал двигаться сразу глубоко, размеренно. Вода хлестала по его спине, по её мокрым волосам, стекала между их телами. Каждый толчок выбивал из неё короткий, сдавленный звук. Мокрые шлепки кожи о кожу звучали громче, чем обычно — из-за воды, из-за тесноты ванной. Он держал её за бёдра так сильно, что пальцы оставляли красные следы на нежной коже.

Виолетта в какой-то момент повернула голову через плечо. Мокрые пряди прилипли к щеке, глаза блестели.

— Смотри... — прошептала она хрипло, почти срываясь. — Смотри, как ты входишь в меня... в свою родную сестру. Здесь, в душе. Пока родители далеко. Тебе хорошо? Скажи.

Женя только хрипло выдохнул в ответ и ускорился, вгоняя до самого основания. Он наклонился и прижался губами к её мокрому плечу, потом слегка прикусил кожу — не сильно, но достаточно, чтобы она тихо вскрикнула и сильнее сжала его внутри горячими стенками.

Они кончили почти одновременно. Он — глубоко внутри, мощными, долгими толчками, чувствуя, как густая горячая сперма выплёскивается в неё, смешивается с её смазкой, заполняет. Каждый спазм проходил по всему телу, от низа живота до кончиков пальцев. Виолетта кончила следом — тише, чем в первый раз, но с долгими, протяжными сокращениями, которые ритмично сжимали его член, дожимая до самых последних капель. Её ноги дрожали, дыхание срывалось в тихие, жалобные всхлипы.

После они ещё минуты две просто стояли под водой, не двигаясь. Он всё ещё был в ней, чувствуя, как его семя медленно начинает вытекать. Она дышала часто, лбом упёршись в тёплый кафель, спина поднималась и опускалась.

Потом Виолетта медленно выпрямилась. Член выскользнул из неё с тихим влажным звуком, и по внутренней стороне бедра сразу потекла густая белёсая струйка — смесь их обоих, горячая, вязкая. Она посмотрела вниз, провела пальцами по этой дорожке и молча размазала её по своей коже, будто желая оставить на себе.

— Вытирай, — сказала она спокойно, но голос всё ещё дрожал. — И выходи. Я ещё чуть-чуть постою. Хочу... почувствовать это ещё немного.

Женя вышел первым. Вытерся тем самым полотенцем, которое она кинула ему раньше. Сел на край ванны и ждал, сердце всё ещё колотилось. Через пару минут Виолетта выключила воду. Вышла мокрая, волосы тяжёлыми тёмными прядями лежали на плечах. Взяла второе полотенце и начала вытираться медленно, почти нарочито. Когда дошла до паха, специально чуть дольше провела тканью между ног, глядя ему прямо в глаза, собирая остатки их общей влаги.

— В комнату. Мою.

Они легли на её кровать прямо так — голые, ещё чуть влажные. Простыня сразу стала мокрой под ними. Виолетта лежала на боку, лицом к нему. Рука лежала у него на груди, пальцы лениво гладили кожу. Несколько минут они молчали, слушая, как выравнивается дыхание друг друга. Потом она тихо, почти шёпотом сказала:

— Я всё ещё чувствую тебя внутри. Глубоко. И на языке... твой вкус. И запах... Жень, ты даже не понимаешь, какой у тебя сейчас запах. Сперма, я, гель для душа... и всё равно это пахнет только тобой. Таким... близким.

Она подвинулась ближе. Её бедро легло ему на бедро, тёплое, мягкое. Пальцы медленно спустились вниз и обхватили его обмякший, но всё ещё чувствительный член, лениво провели по стволу.

— Через полчаса. Максимум, — голос был тихим, почти сонным, но в нём слышалась голодная нежность. — Я хочу ещё раз. Но уже медленно. Чтобы ты входил в меня глубоко и рассказывал... как давно на меня смотришь. Как дрочишь. Подробно. И чтобы я чувствовала каждую каплю, когда ты снова кончишь мне внутрь. Хочу запомнить это. Насовсем.

Женя молча кивнул. Рука сама легла ей на попу, пальцы скользнули между ягодиц, где всё ещё было мокро, горячо и скользко от их смеси.

Они не стали ждать полчаса. Уже через двадцать минут он снова был в ней — медленно, глубоко, лицом к лицу. Виолетта обнимала его ногами, смотрела прямо в глаза и тихо, срывающимся шёпотом просила рассказывать. И он рассказывал. Про каждую ночь, когда заходил в её комнату. Про то, как прижимал её трусики к лицу. Про то, как кончал, представляя именно её. Она слушала, сжималась вокруг него сильнее и кончала первой — тихо, с дрожью, прижавшись лбом к его плечу. Он кончил следом, глубоко, не выходя, и они так и заснули — переплетённые, липкие, с запахом секса на коже.

Утром он проснулся от тишины. Рука лежала на пустом месте рядом — простыня ещё хранила тепло, но её уже не было. Только смятый край одеяла и густой, тёплый запах её тела: кожи, волос, их вчерашнего секса. Женя повернул голову и глубоко вдохнул. Пахло ею так сильно, что член сразу тяжело дрогнул под одеялом. Он ещё минуту лежал неподвижно, прижимаясь лицом к подушке, где остались несколько её тёмных волос, и только потом медленно встал.

В кухне шумела вода. Виолетта стояла у плиты спиной к нему — в его старой растянутой футболке, которая едва прикрывала ягодицы. Без белья. Когда она потянулась за чашкой, край ткани поднялся, и он увидел свежий, чуть тёмный след от его пальцев на внутренней стороне бедра. Она не обернулась, но по голосу было ясно, что она знает — он смотрит.

— Родители вернутся часов в восемь, — сказала она тихо, помешивая кофе. — До этого... можем ещё. Если хочешь.

Он подошёл сзади, обнял её за талию, прижался губами к мокрой после умывания шее. Футболка пахла им. Она слегка откинула голову, подставляясь. Женя провёл ладонями выше, под ткань, сжал её маленькие груди, пальцами нашёл уже твёрдые соски. Виолетта тихо выдохнула и сама подалась назад, притираясь ягодицами к его стояку.

Первый раз они сделали это прямо здесь, у стола. Он поднял её, посадил на край, раздвинул колени и медленно провёл головкой по мокрой, уже готовой щели. Виолетта обхватила его ногами, упёрлась пятками в поясницу и сама насадилась глубже, глядя ему прямо в глаза.

— Снова внутрь, — тихо сказала она, почти беззвучно. — Как вчера. Таблетку потом выпью. Хочу чувствовать, как ты снова кончаешь именно в меня.

Женя вошёл до конца одним медленным толчком. Она была горячая, тугая, скользкая. Он начал двигаться глубоко, почти не выходя, придерживая её за бёдра. Футболка задралась до груди, маленькие сиськи слегка покачивались в такт. Виолетта кусала губу, дышала ему в шею коротко и часто, иногда тихо всхлипывала, когда он входил особенно глубоко. Кончили они почти без звука — он толчками излился внутрь, чувствуя, как горячая сперма заполняет её, а она сжала его ногами сильнее и вцепилась пальцами в плечи, мелко дрожа.

Второй раз случился ближе к обеду. Она лежала на животе на его кровати, всё в той же футболке, задратой до лопаток. Женя целовал её спину медленно, спускаясь ниже по позвоночнику. Когда дошёл до поясницы, раздвинул ягодицы большими пальцами и просто смотрел несколько секунд — на припухшие, всё ещё влажные губы, на тонкую белёсую дорожку, оставшуюся с утра. Потом наклонился и провёл языком снизу вверх, широко, жадно, собирая смешанный вкус своей спермы и её смазки. Виолетта мелко дрожала, прижималась лицом к подушке и тихо, почти жалобно выдыхала:

— Ещё... глубже... не останавливайся...

Он лизал долго. То плоским языком по всей щели, то острым кончиком проталкивался внутрь, то обхватывал губами клитор и слегка посасывал. Когда она уже начала подаваться назад на его рот, он поднялся, обхватил её бёдра и медленно вошёл сзади — до самого основания одним тягучим движением. Виолетта сама сильно подалась навстречу, насаживаясь глубже, и тихо застонала в подушку.

Он двигался сначала размеренно, глубоко, почти не выходя. Потом ускорился, держа её за талию. Каждый раз, когда выходил почти полностью, из неё тянулась густая белёсая ниточка — смесь его утреннего семени и свежей влаги. Виолетта шептала его имя сорванным голосом, просила не выходить, кончать только внутрь. В какой-то момент он наклонился ниже, прижался грудью к её спине, обхватил рукой её горло и начал входить короткими, жёсткими толчками. Она сжалась вокруг него так сильно, что он едва сдержался.

Он кончил вторым, почти болезненным толчком, прижавшись к ней всем телом. Сперма выходила густыми, горячими пульсациями, заполняя её так плотно, что он на секунду почувствовал, как она слегка раздувается изнутри. Виолетта дрожала под ним мелко, часто, будто её била дрожь, и тихо, сорванно дышала в подушку. Он ещё несколько мгновений оставался внутри, не двигаясь, только чувствуя, как его семя медленно смешивается с её влагой. Когда наконец вышел, между ними потянулась густая белёсая нить.

Она перевернулась на спину, притянула его к себе и просто лежала, глядя в потолок. Он гладил её живот — всё ещё чуть влажный, горячий — а она перебирала его пальцы. Оба молчали. В этой тишине было слишком много всего: усталость, сытость, и тяжёлое, почти физическое понимание, что через несколько часов всё это придётся прятать.

К вечеру она уже была в домашних шортах и обычной майке. Женя сидел за столом с ноутбуком, будто весь день готовился к учёбе. В семь сорок в подъезде заскрипела дверь. Ключ повернулся в замке.

— Дети, мы дома!

Сердце у Жени резко ударило в горло. Виолетта как раз выходила из своей комнаты. Их взгляды на секунду встретились — короткие, тяжёлые. Она чуть кивнула. Он ответил тем же.

Дверь открылась. Сначала вошла мать — Ирина. Лёгкая ветровка, загорелое лицо, волосы чуть растрёпаны после дороги. В руках два тяжёлых пакета. Она сразу улыбнулась широкой, привычной улыбкой человека, который весь день провёл на солнце и земле и теперь рад вернуться к своим.

— Ну что, не соскучились? — поставила пакеты на пол и обняла сначала Виолетту, потом Женю, чмокнула обоих в щёки. — Вы совсем одни не пропали? Ели нормально? Я же говорила, котлеты в холодильнике оставила...

За ней вошёл отец, Сергей Викторович. В старой рабочей куртке, с деревянным ящиком помидоров. Лицо усталое, руки в земле. Он burкнул что-то невнятное про урожай, про то, что «помидоры в этом году удались», и сразу пошёл мыть руки, громко хлопнув дверью ванной. Для него возвращение домой всегда было коротким ритуалом: поздороваться, вымыть руки, сесть у телевизора.

Виолетта спокойно помогала матери разбирать сумки. Улыбалась в нужных местах, отвечала ровным голосом, даже пошутила про то, что «мы совсем не пропали, мам». Только когда она наклонилась за пакетом, Женя на долю секунды увидел, как на внутренней стороне её бедра, выше края шорт, всё ещё тлел едва заметный розовый след. Он сразу уставился в экран ноутбука, чувствуя, как по спине пробегает холод.

Родители вошли с пакетами, запахом земли и свежих огурцов. Мать сразу обняла обоих, поцеловала в щёки. Отец буркнул про помидоры и пошёл мыть руки. Виолетта спокойно помогала разбирать сумки, улыбалась в нужных местах, отвечала на вопросы. Только когда она наклонилась за пакетом с картошкой, Женя на долю секунды увидел, как на внутренней стороне её бедра, выше края шорт, всё ещё тлел едва заметный розовый след. Он сразу уставился в экран ноутбука, пальцы похолодели.

Вечер тянулся бесконечно. Ужин. Телевизор. Разговоры про дачу, про соседей, про то, что «вы совсем одни не пропадайте». Под столом их колени однажды случайно коснулись. Оба замерли одновременно, будто их ударило током. Виолетта медленно, почти незаметно убрала ногу. Женя почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

Ночью, когда в квартире наконец стало тихо, он услышал, как мягко щёлкнула дверная ручка. Она вошла босиком, в одной его футболке, и просто легла рядом, спиной к нему. Не сказала ни слова. Только взяла его руку и положила себе на живот — туда, где под тонкой тканью ещё чувствовалось тепло. Они пролежали так почти час. Он чувствовал, как ровно бьётся её сердце под ладонью. Потом она так же тихо встала и ушла.

Дальше дни потекли странно и тягуче. Снаружи всё оставалось прежним. Они здоровались за завтраком, передавали друг другу хлеб, иногда даже шутили при родителях. Но стоило матери выйти в коридор или отцу закрыть дверь в свою комнату — между ними сразу повисала густая, горячая тишина. Взгляды становились тяжелее. Случайные касания пальцев при передаче тарелки обжигали сильнее, чем любые поцелуи.

Ночи были другими. Иногда она приходила к нему. Иногда он — к ней. Каждый раз всё становилось тише, глубже, отчаяннее. Они почти не разговаривали во время. Только дышали, смотрели друг на друга и двигались медленно, будто боялись, что слишком громкий стон разбудит весь дом.

Однажды она пришла ближе к трём часам ночи. Дверь открылась почти беззвучно. Виолетта вошла босиком, в одной его старой футболке, и остановилась у края кровати. Несколько секунд просто смотрела на него в темноте, будто выбирала, остаться или уйти. Потом молча стянула футболку через голову, откинула в сторону и села сверху, раздвигая колени.

Женя ещё не успел ничего сказать, когда она уже обхватила его ладонью, направила головку и медленно, с заметным усилием опустилась на него до конца. Воздух вырвался у неё из груди тонким, почти беззвучным выдохом. Она не двигалась несколько мгновений — только сидела, глубоко насаженная, и дрожала мелкой, непрерывной дрожью, будто тело само пыталось привыкнуть к тому, как плотно он её заполняет.

Потом начала двигаться. Не быстро. Тягуче, почти мучительно медленно, поднимаясь почти до конца и снова опускаясь, будто хотела чувствовать каждый миллиметр. Женя держал её за бёдра, пальцы впивались в горячую, чуть влажную кожу, но не направлял — просто держал. Смотрел вверх: на полуприкрытые глаза, на то, как она кусает нижнюю губу до белизны, чтобы не издать ни звука. В эти минуты в голове у него не было ни стыда, ни страха. Было только тяжёлое, почти болезненное желание раствориться в ней полностью — войти ещё глубже, остаться внутри навсегда, исчезнуть.

Виолетта наклонилась ниже, прижалась грудью к его груди и начала двигаться короткими, точными толчками. Её дыхание сбивалось, горячее, прерывистое, попадало ему прямо в шею. Иногда она останавливалась на самом глубоком мгновении, сжималась вокруг него так сильно, что у него темнело в глазах, и просто лежала так, прижавшись лбом к его плечу, будто пыталась запомнить ощущение изнутри навсегда. Он гладил её спину, ягодицы, проводил ладонями по внутренней стороне бёдер и чувствовал, как под пальцами мелко, почти судорожно дрожит кожа.

После она лежала рядом, глядя в потолок, и молчала. Иногда проводила пальцами по его груди и тихо, почти беззвучно выдыхала:

— Нам нельзя... но я не могу остановиться.

Он гладил её волосы и тоже молчал. Потому что внутри уже росло что-то тяжёлое и холодное. Страх. Привязанность. Понимание, что чем дальше — тем сложнее будет вернуться назад.

Так прошло почти шесть недель.

Днём они продолжали носить маски. Передавали друг другу хлеб за завтраком, отвечали родителям ровными голосами, иногда даже улыбались. Но стоило матери выйти в коридор или отцу закрыть дверь своей комнаты — между ними сразу повисала густая, горячая тишина. Взгляды становились тяжелее. Случайные касания пальцев при передаче тарелки обжигали сильнее, чем любые поцелуи.

Ночи были другими. Иногда она приходила к нему. Иногда он — к ней. Каждый раз всё становилось тише, глубже, отчаяннее. Они почти не разговаривали. Только дышали, смотрели друг на друга в темноте и двигались медленно, будто боялись, что слишком громкий стон разбудит весь дом.

К четвёртой неделе Женя начал замечать перемены. Виолетта стала заметно тише. Чаще задерживалась в ванной по утрам. Почти не ела за завтраком, только пила чай и смотрела в одну точку. Иногда, когда думала, что никто не видит, на секунду прижимала ладонь к животу — не ласково, а будто прислушивалась. Он видел это, но боялся спросить. А она всё считала дни. Сначала просто отмечала в телефоне. Потом начала просыпаться среди ночи и лежать с открытыми глазами, перебирая в уме календарь.

К пятой неделе грудь стала чувствительной и чуть тяжелее обычного. Однажды утром, когда он случайно коснулся её соска сквозь футболку, она резко дёрнулась и тихо, сквозь зубы выдохнула «не надо». После этого они три ночи подряд не касались друг друга. Молчали. Смотрели в потолок. И только на четвёртую ночь она снова пришла — уже не за сексом. Просто легла рядом, взяла его руку и положила себе на живот. Долго молчала. Потом еле слышно сказала:

— Я опаздываю. Уже двенадцать дней.

Он не ответил. Только сильнее прижал ладонь.

На следующий день она купила тест в аптеке на другом конце района, спрятала в сумку под учебники и всю ночь не спала.

Утром Виолетта не вышла на завтрак. Женя нашёл её в ванной. Она сидела на закрытой крышке унитаза, держа в руках белый пластиковый тест. На нём уже проявились две чёткие полоски.

Она подняла на него глаза. В них не было слёз. Только глухой, тяжёлый ужас и какая-то странная пустота.

— Жень... — голос сорвался. — Я беременна.

Он прислонился спиной к двери, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В голове шумело. Мысли путались: родители за тонкой стенкой, институт, её лицо в темноте, то, как она тихо стонала его имя, прикусывая губу, то, как горячо и жадно сжималась вокруг него в те ночи. Сейчас всё это вдруг стало не возбуждением, а уликой. Доказательством. Чем-то, от чего уже нельзя убежать.

Виолетта смотрела на тест так, будто он мог исчезнуть, если смотреть достаточно долго. Пальцы, держащие пластик, мелко дрожали.

— Что нам делать? — тихо спросила она. Голос был ровным, но слишком ровным, будто она уже не altogether здесь. — Сказать им? Сделать... это? Или... оставить?

Она прижала ладонь к ещё плоскому животу. Пальцы дрожали всё сильнее. Ногти почти впивались в кожу.

— Я боюсь, Жень. По-настоящему. Не родов. Не боли. Я боюсь, что если мы оставим... то всё разрушится. Родители. Наша жизнь. Мы сами. А если уберём — то я буду помнить до конца жизни, что носила твоё... наше. И каждый раз, когда буду смотреть на тебя, буду вспоминать, что внутри меня было что-то от тебя. И не смогу... просто не смогу на тебя нормально смотреть.

Женя медленно сполз по двери на пол. Сел напротив неё. Между ними лежал этот белый кусок пластика с двумя полосками, которые уже изменили всё. В ушах стучало так громко, что он почти не слышал собственного дыхания. Сердце колотилось где-то в горле, тяжело, болезненно. Он пытался что-то сказать — хоть слово, хоть что-нибудь — но горло сжалось так, будто его сдавили изнутри. Мысли метались хаотично, сталкивались, рвались: как они будут смотреть родителям в глаза за завтраком, что будет, если кто-то узнает, как вообще жить дальше с этим знанием, как смотреть на неё после, как смотреть на себя. Каждая мысль упиралась в тупик. Выхода не было. Ни одного.

Он смотрел на её дрожащие пальцы, на две полоски и вдруг отчётливо, почти физически понял, что не знает, что делать. Совсем. Ни сейчас. Ни через час. Ни завтра. Внутри поднималась густая, липкая безысходность — тяжёлая, как вода, которая медленно заполняет лёгкие. Хотелось одновременно встать и убежать, и остаться сидеть здесь до конца жизни. Хотелось сказать хоть что-то, что могло бы облегчить ей этот ужас, но язык не слушался. Слова просто не находились.

Он не протянул руку. Не сказал, что останется рядом. Просто сидел напротив, бледный, с пустыми глазами, и молчал. А за дверью ванной уже слышались шаги матери — обычные, утренние, совершенно ничего не подозревающие. И от этих шагов страх стал ещё гуще, ещё реальнее. Он давил на виски, на грудь, на горло. Виолетта всё ещё смотрела на него, ожидая хоть какого-то ответа, хоть взгляда. А он не мог даже поднять глаза. Потому что впервые по-настоящему понял: они оба уже внутри этой ловушки. И пути назад больше нет.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh