Примечание: по договору с лит сайтами полный текст второй главы выложен быть не может, поэтому ниже — сжатое изложение ключевых событий, для понимания сюжета.

В магической Академии празднуют пятитысячелетие — роскошный приём с фейерверками, вальсами и блеском высшего света. Но за внешним весельем скрывается тревога: четыре месяца назад из хранилища была совершена идеальная кража. Публике сообщили о пропаже пяти дневников архимагов, но истинная потеря куда серьёзнее — вместе с ними исчезли два запретных фолианта, содержащих методы сверхбыстрого раскрытия магического потенциала. Эти техники позволяют за месяцы достичь того, на что обычно уходят десятилетия, но цена высока: магия не прощает безрассудства, и быстрая сила без дисциплины ломает личность, превращая гениев в безумцев или тиранов.

Глава Гильдии, старый и искушённый в интригах архимаг, перебирает подозреваемых одного за другим — у всех есть либо недостаток мотива, либо нехватка средств и возможностей. Но его интуиция наталкивается на студентку, чей талант всегда был выдающимся, однако после кражи её рост стал пугающе стремительным. У неё есть ум, доступ к архивам и не по годам зрелая психология, но нет очевидной причины рисковать всем ради того, что и так должно было прийти к ней со временем. Архимаг решает проверить её неофициально, без шума и инквизиции.

Тем временем церковники нанимают для расследования полукровку-сыщика — человека с звериным чутьём, который не умеет сдаваться. Он ненавидит магов, но его репутация безупречна: он берётся за безнадёжные дела и раскрывает их. Однако архимаг не доверяет ему истинной подоплёки кражи и планирует справляться сам, позволяя сыщику лишь создавать видимость работы. Полукровка, в свою очередь, методично опрашивает всех причастных, вынюхивает ложь и запахи, и его список подозреваемых постепенно сужается до одного имени — той самой студентки.

А студентка за это время кардинально изменилась. Полгода назад она заключила сделку с Высшим Демоном: он украл для неё нужные книги в обмен на её тело. Она и не подозревала, что фолианты окажутся не скучными дневниками, а древними трудами по истинной, первозданной магии. Теперь она штудирует их с жадностью, её способности взлетают до небес, а вместе с ними расцветает и её внешность, и хищная уверенность в себе. Самые ценные книги она хранит не в надёжном тайнике, а в самом неожиданном месте — на чердаке собственного дома, под носом у всех, замаскированные под безобидные романы. Остальные фолианты лежат в заброшенном особняке как приманка для тех, кто мог бы напасть на её след.

В одно утро, пока она занимается самоудовлетворением с помощью собственноручно созданного магического артефакта, в её дверь стучат. На пороге стоит тот самый сыщик-полукровка. Она открывает в полупрозрачном халате, босая, явно прерванная на полпути к кульминации, и совершенно не смущённая. Между ними мгновенно проскакивает напряжение: он буквально обнюхивает её, улавливая запах возбуждения, который невозможно спрятать; она чувствует его звериную природу и наслаждается его замешательством. Он приглашает её на ужин, якобы для неформального разговора. Она соглашается — не из страха, а из любопытства и желания поиграть с ним, оценить реальную угрозу.

Оставшись одна, она готовится к вечеру как к охоте, надевая платье, которое подчёркивает каждый изгиб. Ей интересно, насколько далеко простирается самообладание этого охотника, который сам не подозревает, что стоит на пороге дома, где под самой крышей лежат искомые сокровища. Завязывается опасная игра, в которой каждый пытается перехитрить другого, но ни один пока не осознаёт, насколько глубоко затянется эта партия.

_________________

Глава 3. Предложение

Роран Грейман.

Роран Грейман вышел из дома чародейки, и не глядя пошёл вперёд, но в голове его всё ещё пульсировал тот образ — полупрозрачный персиковый халат, распахнутый на голой груди, бёдра, покачивающиеся при ходьбе, и запах. Этот чёртов запах, от которого у него до сих пор пересохло во рту, а в паху неприятно, остро, настойчиво ныло.

Остановившись посреди пустой улицы, он вдруг понял, что его трясёт. Не мелкой дрожью — крупно, ощутимо, от самой диафрагмы до кончиков пальцев. Так трясёт загнанного зверя, когда он уже не может бежать, но ещё не готов развернуться и вцепиться в глотку преследователю. Желваки ходили на скулах, как поршни, челюсть свело до зубного скрежета, а кулаки сжимались и разжимались сами собой — до побелевших костяшек и обратно, снова и снова, в каком-то лихорадочном, неконтролируемом ритме.

«Сучка, — подумал он, и мысль эта была не холодной, не аналитической — она была раскалённой, как клеймо, которое прижигают к коже. — Сучка. Которая знает, что делает. И знала с самого начала. Открыла дверь в этом своём халатике, смотрела своими зелёными глазищами, улыбалась, дышала так, чтобы я видел, как поднимается её грудь, и знала. Знала, что я не смогу. Знала, что я буду стоять перед ней, как мальчишка, у которого первый стояк в жизни, и не смогу даже вопроса нормально задать, не то что обыск провести».

Он глубоко, судорожно вдохнул, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле, но воздух только подбросил дров в этот пожар — потому что он всё ещё пах ею. Её духами, её кожей, её возбуждением, которое она даже не пыталась скрыть. Она хотела, чтобы он это чувствовал. Хотела, чтобы он мучился. Хотела, чтобы он вышел от неё вот таким — взбешённым, униженным, с трясущимися руками и каменным стояком, который не проходит уже полчаса.

«Играешь, сучка, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как от ярости сводит мышцы шеи. — В кошки-мышки играешь. Только забыла, что мышки иногда кусаются».

Он ненавидел магов. Всех, без исключения. Их высокомерие, их привычку смотреть на полукровок как на грязных дворняг, их уверенность в собственном превосходстве над теми, кому не повезло родиться с правильной родословной. А магинь — особенно. Они были хуже мужчин: те хотя бы не скрывали своей надменности, а эти улыбаются, кокетничают, строят из себя невинных овечек — и в тот же миг, когда отворачиваешься, вонзают нож в спину, прикрываясь магией и высоким родом.

Но эта — эта была хуже всех, кого он встречал за десять лет службы. Потому что она не просто играла. Она наслаждалась. Она поймала его, как ловят рыбу на живца, — насадила на крючок его собственное желание, его собственную слабость, его звериную суть, которую он всю жизнь пытался задавить дисциплиной, и теперь подсекала — медленно, смакуя каждую секунду его мучений.

«Думаешь, я такой же, как те маги, что лижут тебе пятки в Академии? Думаешь, я поведусь на твой халатик и сиськи? Думаешь, я буду стоять и смотреть, как ты вытираешь об меня ноги?»

Он представил, как заходит в её спальню не как инквизитор, а как... по-другому. Как врывается, пока она ещё не успела надеть этот свой дурацкий халат, застаёт врасплох, хватает за волосы — жёстко, чтобы она вскрикнула от боли и унижения, — и прижимает лицом к холодному полу. Она пытается вырваться, мечется, царапает паркет ногтями, но он наваливается сверху всей своей тяжестью, придавливает, не даёт дышать. Она плачет — сначала тихо, от унижения, потом громче, от страха, когда понимает, что никто не придёт, никто не услышит, никто не спасёт. А он шепчет ей на ухо, смакуя каждое слово, чувствуя, как она дрожит под ним: «А теперь, магесса, вы ответите на мои вопросы. Все. До единого. И если хоть раз соврёте, я сделаю вам больно. Очень больно. Не так, как вы любите, а так, как вы боитесь».

Она не отвечает. Она уже не может говорить — только всхлипывает и дрожит под ним, мелко, противно, как загнанный зверёк, как те, на кого он охотился всю жизнь. И он берёт её. Прямо так, в грязи, на полу, не глядя в её заплаканное, перекошенное страхом лицо, потому что магинь не жалко. Они все одинаковые — высокомерные твари, которые заслуживают только одного: чтобы их поставили на место. Чтобы они поняли, что без своей магии они — ничто. Мясо, которое можно использовать, унизить и выбросить. Она плачет, просит остановиться, но он не останавливается, потому что видит в её глазах то, что бесит его больше всего — страх не перед ним, а перед тем, что он может узнать. Она боится не боли, не насилия, она боится, что он найдёт правду. И это делает его ещё злее. Ещё жёстче.

Грейман тряхнул головой, отгоняя наваждение, и едва не зарычал от унижения — вслух, по-звериному, как загнанный волк. Штаны стали тесными до рези, до физической боли в паху, и это бесило его так, что хотелось разнести кулаком стену, разбить лицо первому встречному, сделать хоть что-нибудь, лишь бы заглушить этот стыд, это бешенство, эту грязную, липкую смесь ярости и желания, от которой его буквально выворачивало наизнанку. Он ненавидел её — каждой клеткой, каждым нервом, каждым ударом сердца, которое всё ещё колотилось в ритме её дыхания. Но сильнее, чем её, он ненавидел себя. За то, что повёлся. За то, что позволил. За то, что стоял перед ней, как побитый пёс, и ждал, когда хозяйка соизволит бросить кость.

«Работа, — напомнил он себе в десятый раз за последние полчаса, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой до хруста в суставах. — Работа, а не... это. Она подозреваемая. Всего лишь подозреваемая. Я должен найти улики, а не...»

Он не договорил. Закончить мысль было нечем.

Внутренний голос, тот самый, звериный, который просыпался в нём всегда не вовремя, ехидно шепнул: «Подозреваемая, которая пахнет так, что у тебя стояк уже полчаса. Подозреваемая, которая открыла дверь в халате на голое тело и даже не покраснела. Подозреваемая, которая знает, что ты её хочешь, и наслаждается этим, как кошка — мышкой. И ты ненавидишь её за это. И хочешь ещё сильнее. Не потому, что она красивая. А потому, что она — маг. А магов надо унижать. Ставить на место. Ломать».

Грейман снова выругался сквозь зубы, свернул в переулок, прошёл несколько кварталов кружным путём и вернулся к дому Мии. Остановился подальше, за углом, откуда был хорошо виден вход. Спустя минут пятнадцать дверь открылась, и она вышла — уже одетая, в строгое тёмное платье с высоким воротом и длинные кожаные сапоги на каблуке. Волосы убраны в аккуратный пучок, лицо — сосредоточенное, почти суровое. Никакого намёка на ту хищную улыбку, которой она провожала его час назад.

Она шла по улице спокойно, не оглядываясь, и в этой спокойной уверенности было что-то глубоко неправильное. Жертва не ходит так. Жертва озирается, ускоряет шаг, прячет лицо. А эта вышагивала, как хозяйка города, и Грейман вдруг с отчетливой, тошнотворной ясностью понял: она знала. Знала, что он будет наблюдать. Знала, что он вернется. И, возможно, именно этого она и добивалась — чтобы он пришел сюда без нее и сделал то, что она ему позволила сделать.

Он дождался, пока она скроется за углом, выждал ещё минуту на случай, если она забыла что-то и вернётся, и только потом спокойным, деловым шагом зашёл в подъезд.

Поднявшись на третий этаж, Грейман остановился перед её дверью. Обычная деревянная дверь, обитая дешёвым железом, с простым щипковым замком — такие ставят во всех доходных домах для бедных студентов и мелких служащих. Ничего особенного. Он достал отмычки — тонкие, стальные, согнутые под нужными углами, — и уже вставляя первую в замочную скважину, поймал себя на том, что предвкушает. Предвкушает, как войдёт внутрь, как найдёт то, что она прячет, как поставит её на колени перед трибуналом, как сотрёт с её лица эту хищную, понимающую ухмылку, — и в этот миг замок взорвался магией.

Удар был мгновенным и жестоким.

Магия вырвалась из замка, как змея из норы, ударив по его пальцам, по руке, по всему телу разрядом такой силы, что Грейман отлетел к противоположной стене, больно ударившись спиной о штукатурку. В глазах на мгновение вспыхнуло белое, в ушах зазвенело, а правая рука онемела от кончиков пальцев до самого плеча, будто её окунули в кипящее масло, а потом резко выдернули и бросили в лёд. Отмычки выпали из онемевшей руки и с тихим звоном покатились по полу. В зубах засвербило, во рту появился привкус крови — он прикусил щёку, когда летел к стене.

«Твою ж... — выругался он беззвучно, медленно поднимаясь и потирая ушибленное плечо. — Сильная. Очень сильная. И умная. На дешёвую дверь — дорогую защиту. Кто ж тебя такому научил?»

Он подобрал отмычки, сунул их обратно в карман и прислонился спиной к стене, закрывая глаза. Просто так не войдешь. Обычные методы здесь не работали. Нужно было что-то другое. И как вариант то, чему его научил старый охотник много лет назад, когда он только начинал свой путь и ещё не умел отличать след вампира от следа оборотня. То, что он ненавидел больше всего на свете.

Подмена ментальной ауры.

Чтобы войти в её комнату, он должен был стать ею. Не подражать, не копировать — стать. Мыслями, ощущениями, магией, самой сутью своего «я» превратиться в неё. В магиню. В бабу. В ту самую сучку, которая открыла ему дверь в халате на голое тело и смотрела на него с хищной улыбкой.

Для человека, который ненавидел магов больше жизни, не было большего унижения.

«Ты должен, — сказал он себе, чувствуя, как желваки ходят на скулах от ярости. — Ты должен это сделать, чтобы поймать её. Чтобы доказать, что она — воровка. Чтобы поставить её на колени. Ради этого можно потерпеть. Ради этого можно даже стать... ею».

Он закрыл глаза и представил её снова — но теперь не как врага, а как... себя. Это было мучительно. Это было как раздеться догола на морозе, как заставить себя выпить яд, зная, что он убьёт тебя не сразу, а будет жечь изнутри часами. Его собственная аура — тяжёлая, звериная, мужская — сопротивлялась, билась в панике, отказывалась подчиняться. Грейман чувствовал, как его сущность кричит, упирается, скребёт когтями по рёбрам изнутри, умоляя прекратить это извращение. Но он не мог прекратить. Он должен был стать ею. Магом. Бабой. Сукой.

И он стал.

Он глубоко вдохнул, расслабил мышцы лица, шеи, плеч. Представил, как его собственная аура — серая, тяжёлая, с примесью звериного, мужского, грубого — начинает сворачиваться в тугой клубок где-то в солнечном сплетении. А потом — медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром — разворачивается заново, но уже другая.

Он вспомнил её. Как она стояла в дверях, босиком, в полупрозрачном халате, с растрёпанными волосами и расширенными зрачками. Как пахла — озоном, нагретым камнем и чем-то ещё, глубоким, влажным, что заставило его сжать кулаки, чтобы не сорваться. Как двигалась — плавно, текуче, как кошка, которая не боится, что на неё охотятся, потому что уверена: охотник станет её добычей.

Он вспомнил её ауру — плотную, насыщенную, с высокой концентрацией маны, которую он не чувствовал ни у кого за всю свою карьеру. И поверх этого — слабый, но отчётливый отпечаток демонических сил. Она была демонологом, это было понятно даже по остаточным следам. Но сейчас Греймана интересовало не это. Его интересовало другое.

Грейман сконцентрировался на отпечатке чужой ауры, который он уловил, когда стоял в прихожей. Он позволил своей ауре стать ею — не подражать, не копировать, а именно стать. Ментально, энергетически, на самом глубоком уровне, где стираются границы между «я» и «не-я». Он почувствовал, как его сознание начинает меняться — появляется незнакомая лёгкость, женская пластика мыслей, чужая память, чужие желания, чужая магия, которая жгла его изнутри, заставляя мышцы сводить судорогой, а в глазах темнеть от напряжения.

Аура магички легла на него, как мокрая простыня на лицо — не давая дышать, заставляя захлёбываться чужими ощущениями. Её запахи, её ритм сердца, её магия — тонкая, острая, как бритва, совершенно непохожая на его грубую, звериную силу. Она была... вкусной, чёрт возьми. Вкусной, как запретный плод, который тем слаще, чем страшнее за него наказание. И от этого его ненависть к ней становилась только яростнее. Потому что ненавидеть того, кем ты стал — это как ненавидеть самого себя. А себя он ненавидел уже давно.

Стало трудно дышать. Он чувствовал себя так, будто его засунули в чужую шкуру — тесную, неудобную, пахнущую духами и магией. Ему было больно, страшно и тошно одновременно. Он стал ею.

«Терпи, — приказал он себе, чувствуя, как пот заливает глаза, а ноги подкашиваются от слабости. — Терпи, потому что иначе ты не войдёшь. А если не войдёшь, она уйдёт. И ты никогда не докажешь, что она — воровка. Что она — тварь, которую нужно уничтожить».

Он подошёл к двери снова, на этот раз — её походкой, лёгкой и плавной, от которой его мужское тело, привыкшее к тяжёлым шагам охотника, чувствовало себя неловко и глупо. Протянул руку — её руку, тонкую, с длинными пальцами, без мозолей и шрамов, — и коснулся замка.

Замок щёлкнул. Дверь открылась.

Грейман выдохнул — шумно, с присвистом, — вытер пот со лба тыльной стороной ладони и шагнул внутрь. Магический контур на двери беззвучно потух, признав в нём её. Хозяйку.

«Что ж ты за тварь такая, Мия Ланкастер, — подумал он, оглядывая пустую прихожую, — если даже твоя собственная магия не может отличить тебя от того, кто тебя ненавидит?»

А он, Роран Грейман, инквизитор, полукровка, ненавидящий магов, сейчас был ею. Мыслями, ощущениями, самой сутью своего «я» он стал Мией Ланкастер.

И ему придётся оставаться ею, пока он будет осматривать её комнату. Потому что магия на двери — скорее всего не единственная ловушка в этом доме. Стоит его ауре вернуться в нормальное состояние, как все защитные контуры активируются снова — и тогда он или погибнет, или будет обнаружен.

«Это называется «быть в чужой шкуре», — подумал он мрачно, оглядывая прихожую её глазами, чувствуя, как непривычно легко двигаться в этом теле, как по-другому пахнет воздух, как иначе звучат шаги. — Теперь я — ты, магесса. Ненадолго. И, надеюсь, это не сведёт меня с ума».

В прихожей было тихо. Солнечный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, отражаясь от стен и пола золотистыми бликами. Квартира выглядела аккуратной, даже стерильной — ни пылинки, ни пятнышка, ни намёка на недавний бардак. Только на столике в углу валялся его блокнот с адресом ресторана — она не выбросила, не убрала, оставила на том же месте, куда он положил его час назад.

«Расслабленная, — подумал Грейман, проходя мимо. — Уверенная в себе. Или просто знает, что прятать нечего. Или знает, что я всё равно не найду».

Он толкнул дверь в спальню и вошёл.

И здесь, внутри, его ноздри раздулись.

Запах был слабым, едва уловимым, почти полностью выветрившимся за полгода. Если бы он не был полукровкой с обострённым чутьём, если бы не знал, что искать — он никогда бы его не уловил. Но он уловил. И то, что он почувствовал, заставило его замереть на пороге, забыв о дыхании.

Демон. Здесь был демон. Но не просто демон — Высший. Грейман сталкивался с обычными демонами, такими, которых вызывают неудачники-некрофилы или отчаявшиеся вдовы, чтобы вернуть умерших. Те воняли серой и палёной шерстью — отвратительно, но терпимо. Но этот запах... он был другим. Тяжёлым, маслянистым, сладким до тошноты — как лилии на кладбище, как старое вино, которое пили мёртвые. Запах власти. Запах древности. Запах того, кто стоял на ступеньку выше всего, что Грейман знал о Бездне.

Высший Демон.

«Творец, — подумал он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, а внутренний зверь начинает биться в панике, требуя бежать, прятаться, спасаться. — Она призывала Высшего. Полгода назад. Прямо здесь, в своей спальне. И он пришёл. И они... контактировали. Телесно. Иначе запах не въелся бы так глубоко».

За одно это её можно было отправлять в застенки инквизиции без всяких книг. Контакт с Высшим Демоном — это статья, по которой сжигали даже членов королевской семьи. Но он пришёл сюда не за этим. Его задание — кража фолиантов, а не охота на ведьм. Да и запах — это только запах. Инквизиции нужны доказательства, вещественные улики, а не чутьё полукровки-полуоборотня, которого большинство судей даже людьми-то не считают.

«Доказательства, — напомнил он себе, заставляя ноги двигаться дальше, вглубь комнаты. — Я здесь за доказательствами. А то, что она демонолог — это её проблемы. Пока не мои».

Он медленно обошёл спальню, стараясь ничего не трогать руками, чтобы не оставить следов. Здесь было тесновато — большая кровать с шёлковыми простынями, ростовое зеркало в серебряной раме, платяной шкаф, пара стульев, письменный стол у окна, заваленный книгами и свитками.

Грейман подошёл к столу. Книги — учебники, справочники, несколько детективных романов на полке. Тетради — исписанные аккуратным, убористым почерком, с рисунками магических схем на полях. Ничего подозрительного. Взял одну тетрадь наугад, перелистнул несколько страниц — и замер.

Стихи. Любовные стихи. Корявые, неуклюжие, с нарушенной ритмикой и рифмами вроде «любовь — кровь» и «страсть — упасть». Они были такими бездарными, что даже у него, человека, далёкого от поэзии как от магии оборотней, заныли зубы от этой графоманской боли.

И только перевернув ещё несколько страниц, он понял, что это не она их писала. Их писали ей. Десятки стихотворений, разных почерков — мужских, женских, студенческих, профессорских. Посвящения. Признания. Вздохи на тему «о прекрасная магесса, позвольте умереть у ваших ног». И все — одинаково бездарные, одинаково унылые, одинаково вызывающие желание закрыть тетрадь и больше никогда не открывать.

«"Твои глаза — как два огня, сжигают душу и меня"...

Грейман поморщился. Такое даже в уездной газете не напечатали бы.

«Бедная, — подумал Грейман, и эта мысль пришла к нему сама собой, помимо его воли. — Бедная девчонка. Ей приходится читать ЭТО».

И тут же сам себя одёрнул, зло, с отвращением:

«Какая, к демонам, бедная? Ты что, забыл, кто она? Магичка. Демонолог. Преступница. Вспомни, зачем ты здесь, и хватит себя жалеть».

Он захлопнул тетрадь и отбросил её на стол с лёгким отвращением — не к Мии, а к тем идиотам, которые считали себя поэтами и заваливали её такой бездарностью.

«Ладно, — сказал он себе. — Не за этим я пришёл».

Он продолжил осмотр. Комод — нижнее бельё, чулки, какие-то шёлковые тряпки, которые он даже не стал рассматривать, чтобы не отвлекаться и не думать о том, как всё это выглядит на её теле. Платяной шкаф — платья, мантии, несколько костюмов. Всё чисто, аккуратно, без намёка на тайники или запрещённые артефакты.

И тут его взгляд упал на потолок. В углу комнаты была небольшая деревянная дверца — лестница на чердак. Обычная, неприметная, такая есть в каждом доходном доме. Но почему-то именно к ней был прикован его взгляд. Или не его — Мии. Её память, её ощущения подсказывали: там что-то важное. Там то, что она прячет.

Грейман подошёл к лестнице, потянул за верёвку — дверца открылась, и из темноты пахнуло пылью, сухим деревом и... бумагой. Старой бумагой. Пергаментом. Книгами.

Он поднялся осторожно, ступенька за ступенькой, всё ещё удерживая чужую ауру на плечах, как мокрый плащ, от которого нельзя избавиться. Чердак встретил его полумраком и неожиданной, почти стерильной чистотой.

Это было странно. Обычно чердаки в доходных домах — пыльные, захламлённые, затянутые паутиной и заваленные сломанной мебелью, которую жильцы ленятся выбросить. Но этот... этот выглядел так, будто его убирали каждую неделю. Ни пылинки на полу. Ни клочка паутины на стропилах. Доски пола — старые, но тщательно вымытые и даже, кажется, чем-то натёртые. У одной из стен стоял небольшой книжный стеллаж из светлого дерева. Рядом с ним — два низких кресла с потёртой, но чистой обивкой, а между ними — круглый столик, на котором поблёскивал забытый кем-то серебряный браслет.

Грейман принюхался — осторожно, профессионально, уже понимая, что здесь что-то не так. Запах был другим. Не таким, как в комнате Мии. Менее... хищным? Менее напряжённым? Здесь пахло пылью от книг, сухими травами, старым деревом, нагретым солнцем, — и ещё чем-то едва уловимым, цветочным, почти невесомым. Так пахнут духи, которыми пользуются очень осторожно, чтобы не привлекать внимания, но и не терять себя.

И ещё здесь был второй вход.

Грейман обернулся и заметил в противоположном конце чердака ещё одну лестницу — такую же деревянную, как и та, по которой он поднялся, но ведущую в другую квартиру. Он напряг память — ту, чужую, что всё ещё висела на нём, как одолженный плащ, — и вспомнил. Соседка. Полуэльфийка. Сибил. Или, как они привыкли себя называть, Сибиэль. Они с Мией делили этот чердак на двоих, превратив его в общее учебное пространство — что-то вроде маленькой библиотеки, куда не заходят посторонние и где можно спокойно заниматься, не опасаясь чужих глаз.

«Две магички, — подумал Грейман с лёгкой брезгливостью. — Две. И обе, небось, такие же...»

Он не закончил мысль. Вместо этого подошёл к стеллажу и принялся разглядывать корешки.

Стандартные издания. История магии — четыре тома в тёмно-синих переплётах, истрёпанных от частого использования. Основы мироведения — два пухлых фолианта, заложенных закладками на разных страницах. Жития святых — тонкая книжица в мягкой обложке, явно не раз читанная, с загнутыми уголками. Жития великих магов — три тома, стоящие ровно, без закладок, почти нетронутые.

«Понятно, — хмыкнул Грейман мысленно. — Святых читаем, магами не интересуемся. Интересно, кто из них верующая? Мия? Или эта, полуэльфийка?»

Он перевёл взгляд ниже и заметил несколько книг, стоящих отдельно от остальных — на нижней полке, почти у самого пола, так что пришлось наклониться, чтобы разглядеть корешки. Любовные романы. Два тома в ярких обложках с золотым тиснением — явно недешёвое издание, купленное, скорее всего, второй магичкой. И рядом с ними — толстый, зачитанный до дыр томик в кожаном переплёте, с выцветшим названием на корешке.

«Путешествие принца Рейгана по Империи».

Грейман усмехнулся — коротко, криво, почти против воли. Эту книгу он знал. Знал не потому, что читал — упаси творец, — а потому, что в Центральной Империи, или, как её ещё называли, Империи Дракона, она считалась чуть ли не запрещённой. Лет двести назад, когда она только вышла из-под пера какого-то придворного летописца, разразился грандиозный скандал. В книге описывались похождения одного из прошлых правителей Империи — принца Рейгана, который, судя по тексту, путешествовал по собственным владениям не столько с дипломатическими миссиями, сколько с миссиями совершенно иного рода. Автор не стеснялся в деталях: придворные дамы, поселянки, эльфийские танцовщицы, пара гномьих баронесс и даже, кажется, одна драконица в человеческом обличье — все они попадали в объятия августейшего путешественника, и каждая сцена была описана с такой откровенностью, что книгу запретили к распространению уже через месяц после выхода.

Что, разумеется, только подстегнуло её популярность. Добротный эротический роман, которыми зачитываются девушки от пятнадцати до пятисот, — Грейман не раз изымал такие при обысках у подозреваемых. И каждый раз находил их в самых неожиданных местах: под подушкой у почтенной вдовы, в ящике с нижним бельём у скромной студентки, в тайнике за алтарём у храмовой служительницы.

«И эти туда же, — подумал он, возвращая книгу на место. — Магички, демонологи, а всё равно — тайком почитывают про принца и его похождения. Как все».

Он выпрямился и ещё раз обвёл чердак взглядом — теперь уже не её глазами, а своими, охотничьими, привыкшими подмечать детали. Два кресла. Одно — потёртое с левой стороны, на подлокотнике едва заметное пятно от чернил. Другое — почти новое, с аккуратно зашитой дырочкой на спинке. На столике между ними — две чашки. Одна пустая, чистая, перевёрнутая вверх дном. Вторая — с остатками давно высохшего чая на донышке, с лёгким следом алой помады на ободке. Мия не красила губы. Значит, вторая.

«Сибиэль, — повторил он про себя, запоминая. — Нужно будет проверить. Если они вместе снимают эту квартиру, она может знать больше, чем говорит. Или не говорить вовсе. Но это потом».

Он ещё раз оглядел стеллаж — методично, сверху вниз, выискивая хоть что-то, что не вписывалось бы в картину прилежной студентки. Исторические труды, справочники, конспекты лекций, переписанные аккуратным женским почерком. Всё чисто. Всё невинно. Слишком чисто. Слишком невинно.

Грейман прищурился. Он знал это чувство — когда всё выглядит правильно, но неправильным кажется само отсутствие ошибок. Как комната, из которой убрали все улики. Как место преступления, которое тщательно вымыли, но забыли протереть одну-единственную ручку двери.

«Что-то здесь есть, — подумал он. — Что-то, чего я пока не вижу».

Он опустился на корточки, провёл ладонью по полу под стеллажом — и пальцы наткнулись на что-то маленькое, твёрдое, закатившееся под самую стенку. Грейман подцепил это ногтем, выкатил на свет...

Маленький уголёк. Чёрный, маслянистый, похожий на ритуальный уголь, которым чертят круги призыва. Но очень старый — почти рассыпающийся в пальцах, не способный больше ни к какой магии.

«Круги, — вспомнил он следы на полу в комнате Мии. — Здесь тоже чертили круги. Или тренировались. Или...»

Он не стал додумывать. Положил уголёк обратно, туда же, где нашёл, и вытер пальцы о штанину. Поднялся. Ещё раз оглядел чердак — чистый, ухоженный, уютный, пахнущий травами и цветочными духами.

«Ладно, — сказал он себе, разворачиваясь к лестнице. — Книг здесь нет. По крайней мере, тех, что я ищу. Но это ещё ничего не значит. Она прячет их где-то ещё».

Он остановился на полпути к лестнице, бросил последний взгляд на стеллаж и вдруг — впервые за всё время, что находился в этом доме, — улыбнулся. Не злой, не хищной, не предвкушающей улыбкой охотника. А усталой, понимающей усмешкой человека, который внезапно узнал в своей жертве что-то до боли знакомое.

«Путешествие принца Рейгана, — повторил он про себя, качая головой. — Надо же. Даже у демонологов есть свои маленькие слабости».

Он начал спускаться вниз, в комнату Мии, и улыбка медленно сползла с его лица, уступая место привычной охотничьей сосредоточенности. Потому что маленькие слабости — это, конечно, забавно. Но они не отменяли главного.

Она что-то прятала. И он найдёт это. Чего бы ему это ни стоило.

Мия Ланкастер.

Выйдя из дома, Мия на секунду задержалась на крыльце, подставляя лицо прохладному ветру. Кожа всё ещё горела — не от возбуждения, нет, оно давно схлынуло, оставив после себя только лёгкую, приятную истому внизу живота, — а от азарта. Этот инквизитор, этот полукровка с серыми глазами и звериной повадкой, сам того не зная, вступил в игру, правил которой он пока не понимал. И от этого игра становилась только интереснее.

Она поправила строгое тёмное платье, проверила, ровно ли сидит пучок на затылке, и быстрым шагом направилась в сторону квартала магов.

Академия высилась впереди белоснежной громадой — шесть этажей старинного камня, барельефы великих магов прошлого на фасаде, острые шпили башен, царапающие низкое серое небо. Над главным входом, как всегда, мерцал защитный купол — полупрозрачный, переливающийся от бледно-голубого к серебристому, он накрывал всё здание, включая внутренний двор и хозяйственные постройки. Привычное зрелище, на которое Мия обычно даже не обращала внимания. Но сегодня, проходя под аркой, она бросила на купол короткий, оценивающий взгляд — и заметила то, чего не замечала раньше. Третье плетение было ослаблено. Совсем чуть-чуть — словно кто-то небрежно затянул узел на невидимой нити, и теперь та едва заметно провисала.

«Странно, — подумала она, нахмурившись. — Защитный купол Академии — это не та вещь, которую можно „недотянуть“. За ним следит целый штат архимагов. И если он ослаб... значит, кому-то это выгодно. Или кто-то очень торопился».

Она мысленно сделала заметку, но отложила её на потом. Сейчас её ждало кое-что другое.

Вызов от архимага Калаиса, главы Академии, пришёл ещё вчера — казённый конверт с сургучной печатью, который она обнаружила под дверью вечером. Четыре короткие строки, написанные убористым, почти каллиграфическим почерком, каким пишут люди, привыкшие к перьям и свиткам больше, чем к живой речи:

«Мисс Ланкастер.

Прошу вас явиться в мой кабинет завтра, в одиннадцать утра.

Вопрос требует вашего присутствия.

Калаис.»

«Вопрос требует вашего присутствия». Ни угрозы, ни срочности — обычная, стандартная формулировка. И именно это настораживало. Мия не была личной ученицей архимага. Она вообще не входила в число избранных — тех, кого старик отмечал на лекциях, кому давал частные консультации, кого готовил к большой политической карьере. Она была просто студенткой. Одарённой, сильной, одной из лучших на курсе — но всё же просто студенткой, каких в Академии училось несколько сотен. Архимагу не было до неё никакого дела.

И вдруг — вызов. Личный. В кабинет.

Это вызывало вопросы. И лёгкое, почти незаметное беспокойство — где-то на границе сознания, как далёкий звон колокола перед грозой.

По учёбе у неё нареканий не было — все экзамены сданы досрочно и с высшими баллами, практические работы выполнены, задолженностей нет. С сомнительными компаниями она не общалась — да и какие в Академии компании? Половина студентов её боялась, вторая половина пыталась подражать, но быстро отставала, поняв, что угнаться за её темпом невозможно. Друзей у неё не было — только Сибиэль, но Сибиэль, во-первых, не компания, а соседка, а во-вторых, она была слишком тихой и незаметной, чтобы считаться «сомнительной».

«Может, дело в моей силе?» — подумала Мия, поднимаясь по ступеням Академии.

Она уже давно перестала скрывать, что её магический резерв значительно превосходит стандартный уровень выпускницы. Это было невозможно скрыть — слишком много свидетелей, слишком много замеров на практических занятиях. Но она никогда не показывала всего. Только верхушку айсберга — ту часть, которую можно было списать на «врождённый талант» и «хорошую наследственность». Истинные масштабы того, во что превратилось её ядро после той ночи с Кроном, не знал никто. Даже Сибиэль. Даже сам Крон, скорее всего, не представлял, какой подарок он ей оставил вместе с книгами.

«Но архимаг не мог этого заметить. Никто не мог. Я слишком хорошо экранируюсь. Тогда зачем я ему?»

Она уже поднялась на третью ступеньку главного крыльца, когда в грудь внезапно кольнуло — остро, холодно, как укол длинной иглы прямо в солнечное сплетение.

Мия остановилась.

Это сработало заклинание на её двери. То самое, которое она настроила на несанкционированное проникновение. Кто-то пытался войти в её квартиру. И этот «кто-то» уже получил первый, предупредительный разряд — достаточно сильный, чтобы отбросить взрослого мужчину к противоположной стене, но недостаточный, чтобы убить.

«Вот урод, — подумала она, сразу поняв кто мог ломиться к ней, и мысль эта была почти весёлой. — Решил всё же обыскать, пока я отсутствую. Мразь».

Злость пришла не сразу. Сначала — брезгливость. Мелкая, липкая, как паутина на лице. Он не был магом. Он вообще не понимал, с чем имеет дело. Даже лучшие маги Академии не нашли ничего при обыске полгода назад — ни в её квартире, ни в ауре, ни в пространственном кармане, который они проверяли трижды. А этот... этот самоуверенный полукровка с амулетом, который он считал невидимым, решил, что справится лучше?

Она не беспокоилась о том, что он что-то найдёт. Истинные книги — те, что Крон принёс ей, — были спрятаны так, как не прячут даже королевские реликвии. На чердаке. В самом тёмном месте — прямо под свечой. Там, где они стояли на виду, в ряду таких же старых, ничем не примечательных фолиантов, замаскированные под учебники по истории магии. Даже Сибиэль, которая брала эти книги, листала их, переставляла с места на место, не видела их истинной сути. Иллюзия, наложенная Кроном, была безупречна. Она пропускала через себя только ту, на кого была настроена — Мию. Для всех остальных это были просто старые книги по истории магии. Скучные, пыльные, никому не нужные.

«Что уж говорить про этого блохастого ушлёпка, — подумала она, снова начиная подниматься по ступеням. — Он даже магического зрения не имеет. Только свой звериный нюх. А нюхом книги не прочитаешь».

И всё же сама мысль о том, что он сейчас там, в её квартире, роется в её вещах, дышит её воздухом, трогает её книги и, возможно, её бельё — эта мысль была противна. Не пугающа — противна. Как если бы в чисто убранную комнату запустили бродячего пса, и он теперь тычется мокрым носом во все углы, оставляя грязные следы на полу.

«Не возвращаться же и не устраивать скандал, — одёрнула она себя, поднимаясь по широкой мраморной лестнице Академии. — Демоны с ним. Пусть вынюхивает. А вечером я отыграюсь».

Она представила, как он будет сидеть напротив неё в ресторане, пытаясь делать вид, что всё под контролем, что это он здесь главный, что это он ведёт допрос, — и как она будет медленно, глоток за глотком, выбивать у него почву из-под ног. Эта мысль была приятной. Гораздо приятнее, чем мысль о том, что он сейчас копается в её комоде.

Но была и ещё одна мысль — более практичная. Мия понимала: раз он уже получил разряд, значит, первая ловушка сработала. И если он не идиот — а он не производил впечатления идиота, скорее наоборот, впечатление было, что он умнее, чем хочет казаться, — то он не остановится. Он будет искать дальше. Пройдёт в спальню, потом в ванную, потом... да, он точно найдёт лестницу на чердак. А на чердаке — книги. Пусть замаскированные, пусть невидимые для его магического зрения (которого у него попросту нет), но сам факт того, что он там побывает, был Мии неприятен.

«Значит, — подумала она холодно, — нужно сделать так, чтобы его визит ко мне не остался без последствий».

Она прикрыла глаза на мгновение — ровно на секунду, не больше, — и по мысленной связи активировала вторую ловушку. Ту, что была спрятана в двери чердака.

Это было небольшое проклятье — из тех, что не убивают, не калечат и даже не выдают себя сразу. Во второй книге, которую принёс ей Крон, был раздел что назывался: «Принципы построения заклинаний: эффективность и экономия». Все было написана на удивление простым языком — никакой вычурной займи, никаких сложных формул на древнеэльфийском. Только суть. Только то, как строить чары так, чтобы они работали в несколько раз эффективнее тех, что преподавали на курсах, и требовали при этом втрое меньше маны.

Именно оттуда Мия взяла это проклятье.

Оно было почти неощутимым — лёгкое, как дуновение сквозняка, безобидное, как чихание. Но крайне эффективное, чтобы Мия тут же внесла его в защиту своего дома. Стоило кому-то коснуться двери чердака, не будучи ею или Сибиэль, как проклятье мягко, незаметно проникало в организм и засыпало там на месяц. Никаких внешних проявлений. Никаких следов в ауре. Даже опытный маг не смог бы его обнаружить — слишком тонкая работа. А через месяц... через месяц начиналось самое интересное.

Расстройство желудка.

Не смертельное, не болезненное — просто неприятное. Вздутие, испорченный воздух и жидкий стул, которые проявлялись только в одном-единственном случае: при эрекции.

Мия усмехнулась про себя, продолжая подниматься по лестнице. Это было почти детской шалостью — не взрослое боевое проклятье, а скорее розыгрыш, который могли бы придумать студенты-старшекурсники, чтобы подшутить над неугодным преподавателем. Но в этом и была его прелесть. Никто никогда не свяжет такое с ней. Никто не догадается, что причина — в двери чердака, которую он потрогал месяц назад. А он сам будет гадать, что с ним не так, и, возможно, даже пойдёт к лекарю — который, разумеется, ничего не найдёт.

«Маленький подарочек тебе, инквизитор, — подумала она, чувствуя, как настроение стремительно улучшается. — Будешь знать, как лазить по чужим чердакам. И по чужим спальням».

К тому же — и тут Мия нахмурилась уже всерьёз, — в его ауре было что-то странное. Что-то, что она смогла почувствовать, несмотря на амулет, который он носил. Амулет был хорош — профессиональный, артефактный, явно сделанный на заказ. Он практически полностью скрывал истинную природу его ауры, оставляя только серую, размытую оболочку, которую обычный маг принял бы за слабый магический фон полукровки. Но Мия не была обычным магом.

Ещё раз спасибо Крону за его книги.

В разделе под названием «О природе сокрытого» училось видеть не магию, а её отсутствие. Не ауру, а дыры в ней. Не амулет, а то, что он пытается скрыть. И то, что Мия увидела сквозь защиту Греймана, заставило её насторожиться.

Там, под серой оболочкой, пряталось что-то ещё. Что-то тёмное, дикое, первобытное. Не демоническое — демоническую энергию она теперь узнавала сразу. Нет, это было что-то другое. Что-то, чего она пока не понимала, но что вызывало у неё смутное, тревожное любопытство.

«Вечером узнаю, — решила она, останавливаясь перед массивной дубовой дверью с табличкой „Приёмная архимага“. — Если он, конечно, не сбежит из города после того, как получит ещё пару разрядов на моих дверях».

Она толкнула дверь и вошла.

Приёмная архимага была огромной, величественной и абсолютно пустой. Высокие окна от пола до потолка, занавешенные тяжёлыми бордовыми шторами с золотыми кистями. Мраморный пол, натёртый до зеркального блеска, в котором отражались хрустальные люстры. Вдоль стен — стеллажи с книгами в кожаных переплётах, старинные глобусы, карты звёздного неба и пара портретов прежних глав Академии, глядящих на посетителей с той особой, чуть презрительной мудростью, какая бывает только у мёртвых магов.

За массивным столом у входа скучал молодой парень-секретарь — прыщавый, с рыжеватыми кудрями, в очках с толстыми стёклами, которые он то и дело поправлял на носу. Он выглядел так, будто его поставили сюда в наказание и он мечтает только об одном — чтобы рабочий день наконец закончился. Увидев Мию, он заметно оживился — впрочем, оживлялись при виде неё почти все.

— Госпожа Ланкастер? — спросил он, почему-то понизив голос до шёпота. — Архимаг Калаис ждёт вас. Просил доложить сразу, как вы придёте.

— Докладывайте, — спокойно ответила Мия, подходя к столу.

Секретарь кивнул, вскочил со стула и исчез за дверью кабинета, оставив Мию одну в огромной, гулкой приёмной.

Она стояла посреди мраморного пола, глядя на закрытую дверь, и пыталась унять странное, незнакомое чувство, которое вдруг шевельнулось где-то в груди. Это был не страх. Скорее — предчувствие. Смутное, неоформленное, но отчётливое.

Дверь кабинета открылась, и секретарь высунул голову наружу:

— Госпожа Ланкастер, архимаг ждёт. Прошу вас.

Мия вдохнула глубоко, выдохнула — и шагнула в кабинет.

Архимаг Калаис.

Архимаг Калаис неторопливо перелистывал страницы личного дела одной из своих учениц. Точнее, это она считала себя просто ученицей — одной из нескольких сотен, затерянной в толпе таких же одарённых юнцов и юниц, что ежегодно проходили через стены Академии. Но Калаис никогда не полагался на формальные списки. Он привык отслеживать тех, кто выделялся. А эта выделялась. Ещё как.

Мия Ланкастер. Двадцать три года. Поступила в Академию два года назад — поздно, очень поздно по меркам магического образования, большинство начинали лет в пятнадцать-шестнадцать. И тем не менее — лучшие баллы на курсе, досрочная сдача всех экзаменов, феноменальные результаты по практическим дисциплинам. Никаких нареканий по поведению. Никаких связей с сомнительными компаниями. Тихая, прилежная, до неприличия одарённая ученица, которая каким-то непостижимым образом за два года прошла путь, на который у других уходило десять.

И вот теперь она готовилась сдавать выпускной экзамен. В двадцать три года.

Это было невозможно.

То есть теоретически — да, бывали уникумы. Раз в поколение, а то и реже. Но у тех уникумов обычно обнаруживалась соответствующая родословная — древний магический род, несколько поколений архимагов за плечами, фамильные артефакты и доступ к знаниям с пелёнок. У Мии Ланкастер из перечисленного списка не было НИЧЕГО. Обычная семья. Отец маг средней руки сдавший на ту ступень, что недавно и его дочь в сорок лет. Мать служанка в трактире. Самое обычное происхождение. Никаких связей. Никаких покровителей. И такой взлёт.

Калаис не верил в чудеса. Он верил в магию, в знания, в упорство. Теоритически могло быть так, что ее отец не тот о ком она думала. В трактирах на верхних этажах происходит всякое. Но это сомнительно. Во-первых он отлично помнил Симона Ланкастера. И у Мии однозначно были его черты. А еще он верил в кражи. Когда полгода назад из запретной секции пропали несколько фолиантов, первым делом проверяли всех студентов, которые показывали аномально быстрый прогресс. Мия Ланкастер попала в этот список первой. Но, как он знал, обыск ничего не дал — ни в её квартире, ни в ауре, ни в пространственном кармане. Следствие зашло в тупик, инквизиторы ограничились формальным допросом и убрались восвояси. А студентка Ланкастер продолжила учиться. Ещё лучше. Ещё быстрее. Словно кто-то дал ей ключ от двери, которую для всех остальных держали закрытой.

«Что ж, — подумал Калаис, закрывая папку и отодвигая её в сторону, — сейчас и проверим».

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — произнёс он, не поднимая глаз.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла она.

Мия Ланкастер оказалась именно такой, какой он её представлял по описаниям и отчётам. Средний рост. Тёмные волосы, убранные в аккуратный пучок. Строгое тёмное платье без единого украшения. Прямая спина, спокойный, чуть настороженный взгляд зелёных глаз. Она не робела — это Калаис отметил сразу. Большинство студентов, впервые попавших в кабинет архимага, начинали нервничать ещё на пороге: теребили манжеты, прятали глаза, сбивались с шага. Эта же вошла спокойно, словно каждый день бывала в кабинетах такого уровня.

«Уверенная, — отметил он про себя. — И не показная уверенность, не бравада. Настоящая».

— Старшая ученица Мия Ланкастер, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. — Вызывали, архимаг Калаис?

— Вызывал, — кивнул он, указывая ей на кресло напротив. — Присаживайтесь. Разговор будет недолгим, но важным.

Она села — плавно, аккуратно, не суетясь. Положила руки на колени. Подняла глаза.

И в этот момент Калаис посмотрел на неё по-настоящему.

Не глазами — глазами он видел то же, что и все: красивую молодую женщину с бледной кожей и яркими зелёными глазами, спокойную, сдержанную, внимательную. Он посмотрел на неё магическим зрением — тем особым, глубинным, которое было доступно только архимагам его уровня и которое позволяло читать ауру так же легко, как обычный человек читает раскрытую книгу.

И то, что он увидел, заставило его на мгновение замереть.

Её защита была хороша. Очень хороша для её возраста и уровня. Многослойная, грамотно выстроенная, с ложными контурами и отвлекающими элементами, которые сбили бы с толку даже опытного мага. Но для Калаиса всё это было не более чем прозрачной накидкой на голое тело. Он видел сквозь неё так же ясно, как видел бы сквозь чистое стекло.

И то, что скрывалось под ней, поражало воображение.

Магическое ядро — плотное, пульсирующее, переполненное до краёв чистой, концентрированной силой. Такого резерва не было даже у некоторых выпускников, проучившихся пятнадцать лет. Оно было не просто большим — оно было... другим. Расширенным. Усиленным. Словно кто-то взял обычный магический сосуд и растянул его изнутри, увеличив вместимость в несколько раз. Калаис знал только один способ добиться такого эффекта — контакт с сущностью иного плана. С очень сильной сущностью.

Он скользнул взглядом глубже, в самые истоки ауры, — и увидел отметки. Демонические отпечатки, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Они были старыми, полугодовой давности, почти растворившимися — но всё ещё различимыми. И они были знакомыми. До боли. До зубовного скрежета. До желания немедленно начертить вызывной круг и устроить одному хвостатому наглецу такую взбучку, какой тот не получал со времён их последней совместной попойки в Империи Дракона.

«Вот же зараза хвостатая».

Калаис едва не произнёс это вслух. Ему стоило немалых усилий сохранить невозмутимое выражение лица, пока внутри у него всё бурлило от возмущения, смешанного с неожиданной, почти отеческой досадой — и ещё с чем-то, что он с неудовольствием опознал как самоиронию пополам со смехом над самим собой.

Крон. Это был Крон. Крон, который был не просто каким-то там Высшим Демоном, с которым он когда-то давно пересёкся по работе. Нет. Крон был его другом. Одним из двух ближайших друзей, с которыми он прошёл огонь, воду, Бездну и пару дворцовых переворотов. Они до сих пор общались — пусть нерегулярно, пусть через пространственные карманы и зашифрованные послания, но общались. Помогали друг другу. Выручали. Делились новостями, артефактами, а иногда — просто бутылкой хорошего эльфийского вина, которое Калаис пересылал Крону, а тот каким-то непостижимым демоническим образом умудрялся пить его в Бездне без всякого вреда для организма.

И вот теперь этот хвостатый плут объявился в его городе. В его Академии. Призванный его собственной студенткой. И, скорее всего, с помощью собственоручно созданного свитка.

Вот тут-то Калаиса и накрыло окончательно.

Он вдруг вспомнил. Полгода назад — как раз незадолго до кражи — он передал наставнику младших курсов несколько учебных материалов для практических занятий по демонологии. Среди них был свиток «добровольного соглашения» — старый, проверенный, из тех, что сам Калаис использовал в молодости для призыва Высших Демонов. Он тогда ещё подумал мельком: «Пусть студенты посмотрят, как выглядит настоящий контракт, а не эти их детские круги подчинения». И забыл об этом. Напрочь забыл. А свиток, судя по всему, использовали не в учебной аудитории. А потом выучили. Прочитали вслух. И использовали. Успешно. С феноменальным, просто выдающимся результатом.

«То есть, — медленно, с наслаждением мазохиста осознал Калаис, — я сам дал ей ключ. Сам положил свиток в учебную аудиторию. Сам не проверил, кто и когда его брал. Старый идиот. Надо будет рассказать Реднасу — он обхохочется. А Крону — нет. Крону рассказывать не буду. Он и так уже, наверное, знает. И смеётся. Там, у себя в Бездне. Хвостом своим поганым помахивая».

И даже не зашёл. Не прислал весточку. Не сказал: «Слушай, Калаис, у тебя тут студентка одна есть, Мия Ланкастер. Очень перспективная. Я ей книги подкинул, присмотри за ней, ладно?» Нет. Просто появился, выпил — в переносном смысле, а может, и в прямом — и исчез. Как вор. Как тать в ночи.

А я-то, дурак, всё думал, почему эти фолианты так легко ушли. Да потому что ни один вор не справился бы с теми защитами, кроме того, кто сам их помогал ставить! Кроме того, кому я сам, лично, показывал, как обходить четвёртый контур! Кроме моего собственного друга, который...»

Он осёкся, поняв, что ещё немного — и начнёт скрипеть зубами вслух.

Ему вдруг отчаянно хотелось вызвать Крона прямо сейчас — и хорошенько накрутить ему этот самый хвост. Натурально. Как в старые добрые времена. Чтобы тот хоть раз в жизни почувствовал себя не Высшим Демоном, а нашкодившим котёнком, которого тычут носом в лужу.

«Ладно, Крон, — подумал он, возвращаясь мыслями к делу и с трудом подавляя усмешку. — С тобой я разберусь позже. Очень позже. И очень подробно. А пока... раз ты дал ей книги, значит, ты видел в ней потенциал. А ты никогда не ошибался в таких вещах. Значит, и я не ошибусь. Но в следующий раз, когда явишься в мой город — изволь хотя бы поздороваться. Иначе я лично подберу заклинание, от которого у тебя хвост неделю чесаться будет. В труднодоступном месте».

— Я слышал, вы уже сдаёте экзамены на полноценного мага, — произнёс он вслух, складывая пальцы домиком перед лицом. — Это впечатляет. Очень впечатляет. Особенно с учётом того, что вы поступили в Академию всего два года назад.

— Благодарю, архимаг, — ответила она ровно, не опуская глаз. — Я много занималась.

— Я вижу, — он чуть заметно усмехнулся, и в этой усмешке, невидимой для Мии, промелькнуло всё сразу: и досада на самого себя, и ирония над собственной недогадливостью, и невольное уважение к этой дерзкой девчонке, которая умудрилась обвести вокруг пальца и его, и всю Академию. — Вижу. И именно поэтому я хочу предложить вам... небольшую задержку.

Мия нахмурилась — едва заметно, лишь тень пробежала по её лицу.

— Задержку?

— Я думаю, что с выпускным экзаменом стоит повременить, — продолжил Калаис, внимательно наблюдая за её реакцией. — Не потому, что вы не готовы. Напротив — вы готовы лучше многих. Но я хочу, чтобы вы получили ещё кое-какой опыт. Опыт, который невозможно приобрести в стенах Академии. Я предлагаю вам пройти небольшую стажировку у эльфов. Для повышения уровня. Считайте это преддипломной практикой.

Он замолчал, давая ей переварить услышанное. И увидел именно то, что ожидал: сначала — недоверие, потом — удивление, потом — быстро мелькнувшую тень подозрения («Почему я? С чего такая честь?»), и, наконец, — осторожный, но искренний интерес.

— У эльфов? — переспросила она.

— Да. С королём эльфов Альдавэйном и эльфийским архимагом я договорился. Они не будут против, если вы поживёте в его дворце и поучитесь чему-нибудь новому у придворных магов. Эльфийская магия... отличается от человеческой. И этот опыт будет для вас бесценен.

Он сделал паузу, давая ей возможность осознать масштаб предложения. И ответ пришёл быстрее, чем он ожидал.

— Я согласна.

Калаис едва заметно улыбнулся. Вот так. Без колебаний. Без лишних вопросов. Без «можно мне подумать?» или «почему именно я?». Просто «да». И в этом «да» было столько спокойной, уверенной решимости, что он в очередной раз мысленно похвалил Крона — и тут же на него же мысленно разозлился за то, что тот не зашёл, а его, Калаиса, выставил дураком перед самим собой.

— В таком случае, вот документы, — он подвинул к ней папку с бумагами. — Сопровождающих, извините, не будет. Добирайтесь сами. Я полагаю, для мага вашего уровня дорога до Эльфийского королевства не составит проблемы.

Мия взяла папку, быстро пролистала документы и кивнула:

— Не составит.

— Вот и отлично. Выезжайте на неделе. И, мисс Ланкастер... — он сделал паузу, дожидаясь, пока она поднимет на него глаза. — Я слежу за вашими успехами уже довольно давно. И должен сказать — я впечатлён. Не разочаруйте меня.

Что-то промелькнуло в её глазах — быстрое, почти неуловимое. Возможно, она поняла, что он знает больше, чем говорит. А возможно, просто оценила комплимент. В любом случае, она встала, слегка поклонилась и направилась к выходу.

Когда дверь за ней закрылась, Калаис откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и позволил себе наконец тихо, с чувством рассмеяться.

____________________

Это творческая переделка второго и частично третьего рассказа Dezmond'а про Нию