Представляю вашему вниманию перевод рассказа

After Linda Came Back/ После того как Линда вернулась

Автор: gstein, Опубликовано на Literotica 09.07.2026

Категория: Loving Wives. Рейтинг: 4, 61

На этом сайте данный рассказ еще не переводился и соответственно не публиковался.

Рейтинг рассказа на Literotica довольно высокий (рассказ был в топе), посмотрим, сколько он наберет здесь.))

От переводчика, т.е. от меня.))

Рассказ сложный. Оригинальный текст рваный. С большой долей вероятности написан был ИИ. Но очень хорошо написан. Автору вместе с ИИ удалось передать всю драму, которая произошла с главными героями этого рассказа: Линдой и Джимом.

Я в свою очередь постарался в переводе передать весь трагизм ситуации, который оригинальный автор вложил в свой рассказ.

Возможно вам будет непонятно кое-что по ситуации, приведшей героев рассказа к возможному разрыву. Автор оригинального рассказа не заморочился объяснением. И не раскрыл всех обстоятельств. Хорошо, что у вас есть я.)) Я смог докопаться до объяснения. У автора оригинального рассказа оказывается есть еще один рассказ с похожей ситуацией. И там все объясняется более подробно. Сразу скажу, тот рассказ мною практически переведен, остались финальные правки. И возможно что скоро вы сможете прочитать и его. Но конец, да и развитие сюжета в том рассказе кардинально отличается от этого рассказа. Объяснение возможных непонятных мест в рассказе вы найдете в самом конце рассказа, как мое примечание. Я думаю, так будет интереснее читать.

Дословный перевод англоязычных текстов скучен и как правильно отметил один очень уважаемый мною читатель (и писатель) больше похож на допрос военнопленного. Кроме того, дословный перевод убивает изюминку англоязычных идиом и метафор, так как просто тупо переводит их в непонятный для русскоязычного читателя набор слов. Жаль, что некоторые из старых “забронзовевших” переводчиков на этом сайте не понимают этого факта и соответственно, их переводы (а в оригинальных рассказах есть очень интересные языковые моменты, которые на мой взгляд стоило бы разъяснить) теряют очень и очень много в художественном смысле.

Ну да Бог им судья. Я не они. Я буду переводить рассказы так, чтобы вы, уважаемые читатели, читали не скучный “протокол допроса”, а интересное художественное произве-дение (Не мое произведение... я не автор... и даже не соавтор. Я всего лишь переводчик.) И все более-менее интересные метафоры и идиомы я буду стараться вам разъяснять.

CrazyWolf к вашим услугам.))

Итак, собственно сам перевод этого рассказа.

Линда ехала домой на пассажирском сиденье, сложив руки на коленях, а обручальное кольцо было повёрнуто внутрь, к ладони.

Она не хотела его переворачивать.

По крайней мере, она не помнила, что сделала это. В один момент кольцо было там, где оно всегда было, бриллиантом наружу, ловя любой свет. В следующий момент она посмотрела вниз и увидела только гладкую золотую обратную сторону, вдавленную в мягкую кожу под пальцами.

Линда снова повернула его.

Марк вёл машину. Он вёл так же, как делал всё остальное — легко и без видимых усилий, одной рукой на руле, другой рядом с консолью. Он спросил, не хочет ли она выпить кофе, прежде чем он отвезет её домой. Линда сказала нет. Затем да. Затем снова нет.

Он улыбнулся, будто все три ответа означали одно и то же.

Теперь город проплывал за окном тусклыми полосами зимней серости. Грязный снег вдоль обочин. Выхлопные газы низко стелились за стоящими машинами. Голые деревья. Покрытый солью асфальт. Субботний полдень без цвета.

Февраль, всё ещё отказывающийся заканчиваться.

Линда смотрела, как одна за другой появляются знакомые улицы, и чувствовала, как внутри неё начинает собираться что-то. Не совсем паника. Не совсем сожаление. Что-то более практичное, чем то и другое. Сжатие. Подготовка. То чувство, которое возникает перед входом в комнату, где нужно сказать что-то трудное.

Джим будет ранен. Она знала это. И разгневан тоже.

Она знала это с того момента, как вышла через чёрный ход клуба и увидела Марка, ждущего с её пальто в руках.

Даже тогда, когда холодный воздух ударил в лицо, когда музыка стихла за дверью, когда возбуждённый шёпот Ди всё ещё звучал в ушах, Линда знала, что будут последствия. Она не была настолько глупа, чтобы думать иначе.

Но она также знала, что вернётся домой.

Это знание было с ней всю ночь. Оно оставалось под всем остальным, тихое и постоянное, как фитиль в газовой плите. Она была женой Джима. Их дети — Эмма и Томми. Их дом — маленький жёлтый дом с узкой подъездной дорожкой, клёном перед домом и холодильником, покрытым рисунками, школьными объявлениями и магнитами из мест, которые они никогда не посещали.

Ничего не изменилось. Ничего важного. Она взглянула на Марка.

Он был добр. Это имело для неё значение, которое она пока не могла объяснить. Он не был груб. Он не смеялся. Он не обращался с ней как с дешёвкой, хотя она поступила как дешёвка. Он открывал двери. Он повесил её пальто. Он спросил, не замёрзла ли она. Он произнёс её имя утром так, будто помнил женские имена, потому что это тоже было частью его учтивости.

Она была благодарна за это. И ей было стыдно за свою благодарность.

— Почти приехали, — сказал он.

— Да. — Её голос звучал нормально. Это удивило Линду. Она ожидала, что какое-то свидетельство ночи останется в нём — хрипотца, дрожь или опустошённость. Но она звучала как сама себя.

Она посмотрела на свое синее платье. Оно лежало аккуратно на коленях, изящное и собранное, будто присутствовало на вечере, который они с Джимом планировали, а не на том, который она выбрала. Ткань не была измята до неузнаваемости. Не было пятен. Никаких разрывов. Никаких видимых следов.

Линда приняла душ перед уходом из дома Марка. Дважды, на самом деле. Сначала утром, затем снова перед тем, как одеться. Она тщательно уложила волосы. Она собрала себя по кусочкам, не из тщеславия, а из уважения.

К Джиму. Так она думала тогда.

Линда не могла вернуться домой, выглядя использованной. Она не могла войти в их дом, неся на коже следы спальни другого мужчины. Она была обязана Джиму большим.

Эта мысль утешала её почти целую минуту, прежде чем более холодная, менее снисходительная часть её разума ответила. “Ты была обязана ему большим прошлой ночью.”

Линда закрыла глаза. Она увидела Джима за столом. Его руку, сжимающую её руку. Его лицо, когда она вернулась после танца с Марком.

Ещё не злое. Ещё не подозрительное в том смысле. Надеющееся. Жаждущее, чтобы она выбрала его без просьб.

— Не пора ли нам перенести следующий танец в нашу комнату? — спросил Джим.

Линда не ответила ему. Это был тот момент, не так ли? Не чёрный ход. Не машина. Не дом Марка. Тот момент за столом.

Джим дал ей выбор. Она могла бы сжать его руку и сказать «да». Она могла бы встать и позволить ему накинуть пальто ей на плечи. Она могла бы пройти с ним по холоду к их отелю, тихо смеясь над друзьями, чувствуя себя порочной, замужней и в безопасности. Вместо этого она отвела взгляд.

Линда открыла глаза. Их улица была впереди. Впервые после ухода из клуба она почувствовала страх. Не перед гневом Джима. Она могла вынести это. Она заслужила это. Линда боялась молчания мужа.

Марк сбавил скорость у обочины.

— Ты уверена, что всё в порядке? — спросил он.

Это был достойный вопрос, заданный с добротой. Линда кивнула.

— Да.

Ложь проскочила слишком быстро. Это встревожило её.

Марк въехал на подъездную дорожку и поставил машину на парковку. Никто из них сначала не двинулся.

Дом выглядел точно так же, как всегда. Шторы в гостиной задёрнуты. Свет на крыльце выключен. Пластиковые санки брошены у боковых ступенек. Снеговик, которого дети слепили на прошлых выходных, сильно накренился, его морковка-нос исчезла, одна палка-рука упала в снег.

Её дом. Дом Джима. Их дом.

Марк обошёл машину и открыл её дверцу. Конечно, открыл.

Он помог выйти Линде с той же учтивой любезностью, которую проявлял всю ночь, и на одну головокружительную секунду Линда возненавидела его за то, что он так хорошо умеет не оставлять шероховатостей.

Жестокий человек облегчил бы это. Пошлый человек дал бы ей что-то, что можно отвергнуть. Марк только улыбнулся и протянул ей маленький вечерний клатч, который она почти забыла в его машине.

— Спасибо, — сказал он.

Линда не знала, что с этим делать. «Не за что» звучало непристойно. Поэтому она кивнула.

Он поцеловал её в щёку. Легко. Почти официально. Затем он отступил.

Линда поняла. Вечер закончился. Не бурно. Не постыдно, по крайней мере для него. Он просто завершился. Он взял то, что было предложено. Он подарил удовольствие в ответ. Он был щедр по-своему. Теперь он возвращал её. Как одолженную вещь.

Линда повернулась к дому. Она чувствовала на себе взгляд Марка, пока шла по короткой дорожке к дому. Она до нелепости остро ощущала стук своих каблуков по расчищенному бетону, синюю кромку платья, касавшуюся её колен, и ключ, который уже сжимала в руке. На мгновение ей представилось, что Джим откроет дверь ещё до того, как она успеет до неё дойти.

Он не открыл. Она вставила ключ в замок. Он повернулся слишком громко.

— Джим? — позвала она, входя. — Джим, я дома.

Слова вырвались естественно. Привычка делает это. Брак делает это. Десять лет входа в одни и те же комнаты и зов одного и того же мужчины делают это. Линда закрыла за собой дверь.

Гостиная была тусклой. Не совсем тёмной. Серый свет проникал через окно,

достаточно, чтобы различать очертания мебели, рамок, каминной полки, низкого столика, где дети оставляли книги, несмотря на запреты.

Джим сидел в своём кресле. Линда не заметила мужа сначала, потому что он не двигался.

На нём всё ещё была вчерашняя рубашка. Волосы были примяты на одну сторону. Его лицо казалось грубым, под глазами залегли тени. Он выглядел старше, чем когда она вышла из-за стола в клубе. Немного старше. Но достаточно.

Гостиная была тусклой. Не совсем тёмной. Серый свет проникал через окно,

— Джим, — тихо сказала Линда.

Он посмотрел на неё. И всё. Ни криков. Ни обвинений. Ни яростного пересечения комнаты. Он просто смотрел.

Линда приготовилась к гневу. Она приготовилась к боли. Она даже приготовилась, в каком-то испуганном уголке себя, к отвращению. Она не была готова к отсутствию.

Его глаза не были пустыми. Пожалуй, так было бы даже легче. В них застыло что-то настолько тяжёлое и безмолвное, что она не могла подобрать этому названия. Он смотрел на неё так, словно между ними пролегла огромная, непреодолимая пропасть.

Она сделала шаг к нему.

— Я дома.

— Я слышал. — Голос его был спокойным. Слишком спокойным. Не холодным — не совсем. Хуже, чем холодным. Словно все чувства в нём давно стёрлись и сгладились.

Линда сглотнула.

— Джим, я знаю, что нам нужно поговорить.

— Да. Нужно.

— Я знаю, что причинила тебе боль.

Глаза Джима скользнули по жене. Не так, как прошлой ночью, когда она спустилась по лестнице, и он смотрел на неё с ошеломлением. Это был осмотр. Не красоты. Улик.

Платье. Волосы. Губы. Руки. Обручальное кольцо. Линда чуть не прикрылась руками.

— Я не хотела причинять тебе боль, — сказала она.

Что-то изменилось в его лице. Небольшая вещь. Напряжение вокруг губ. Она видела это выражение раньше, когда он пытался не сказать что-то при детях.

— Нет, — сказал Джим. — Не думаю, что ты вообще достаточно обо мне думала, чтобы это хоть что-то значило.

Эти слова пронзили её насквозь.

— Джим...

— Это он привёз тебя домой?

Линда замешкалась. Замешательство ответило ему. Джим один раз кивнул.

— Конечно.

— Он просто хотел убедиться, что я добралась благополучно.

— Это было предусмотрительно.

Именно это спокойствие пугало её куда больше, чем если бы он начал кричать.

Линда поставила свою вечернюю сумочку на небольшой столик у двери. Рука у неё дрожала. Этого она тоже не ожидала. Всё утро она держалась. У Марка на кухне. В его машине. На дорожке перед домом. Но теперь, оказавшись в собственном доме, она вдруг перестала доверять собственным пальцам.

— Перед тем как вернуться домой, я приняла душ.

Джим поднял на неё взгляд. В ту же секунду она пожалела, что сказала это.

— Я подумала, что ты захочешь об этом знать, — добавила она.

— Прими ещё один.

Эта фраза повисла между ними.

Линда почувствовала, как лицо заливает жар. Сначала — стыд. Потом — боль. А затем, нелепым образом, возмущение. Она ведь приняла душ ради него. Пыталась хотя бы этим избавить его от лишней боли.

Но одного взгляда на Джима оказалось достаточно, чтобы возмущение угасло, так и не успев сорваться с её губ. Дело было не в мыле. И не в коже. Она это понимала.

— Хорошо, — тихо сказала она.

Она направилась к лестнице, но остановилась.

— Джим, пожалуйста. Прежде чем я поднимусь наверх... мне нужно, чтобы ты кое-что знал.

Он не ответил.

— Я люблю тебя.

Почти десять лет эти слова принадлежали им. Утренние слова. Слова на ночь. Кухонные слова. Слова, сказанные над больными детьми, счетами, днями рождения и обычными делами. Слова, сказанные со смехом. Слова, сказанные в темноте. Слова, стёртые от частого употребления, ставшие частью дома.

Теперь они звучали как новоизобретённые и фальшивые. Джим отвернулся. Линда ждала.

— Я больше не знаю, что это для тебя значит, — сказал он.

Ей казалось, что она готова к этому разговору. Но это было не так.

Дыхание сбилось, вырвавшись тихим, унизительным всхлипом. Она поспешно отвернулась, прежде чем он успел увидеть, как исказилось её лицо, и поднялась наверх.

Дверь спальни была открыта. Это было первое, что она заметила. Вторым было то, что их чемоданы уже были распакованы.

Её вещи были разбросаны по кровати. Чехол для платья лежал на полу. Косметичка стояла на комоде. Туфли Джима были на своём месте. Его дорожная сумка исчезла.

На одно безумное мгновение ей показалось, что это добрый знак. Он вернулся домой. Распаковал вещи. Решил не уходить.

Потом она увидела кровать. Нижнего белья не было.

Линда уложила его в чемодан перед тем, как они отправились в клуб, украдкой улыбаясь самой себе и представляя, какое будет лицо у Джима, когда он его увидит. Тёмно-синее. Чёрное кружево. Личное продолжение того платья. Она представляла, как он стоит в дверях гостиничного номера, тихо смеётся, любит её и желает её.

Её рука невольно прикрыла рот. Казалось, комната накренилась.

Линда открыла верхний ящик комода. Потом второй. Заглянула в корзину для белья. Снова проверила чемодан, хотя знала, что он пуст. Ничего. Конечно, ничего. Линда села на край кровати.

Впервые она увидела этот вечер таким, каким его, должно быть, видел Джим.

Не весь. Пока ещё нет. Она была недостаточно сильна, чтобы увидеть всё. Но гостиничный номер она увидела его глазами.

Кровать. То, что она приготовила для него. То, что он нашёл в одиночестве. Линда наклонилась вперёд, прижимая обе руки ко рту, и не издала ни звука.

Внизу дом оставался тихим. Это было хуже.

Если бы Джим кричал, она могла бы пойти к нему. Если бы он что-то разбил, она могла бы подмести осколки. Если бы он проклинал её, она могла бы принять это. Но он замолчал.

Линда встала, потому что ничего другого не оставалось. Она осторожно, почти церемонно расстегнула синее платье, как будто раздевала мёртвую женщину. Она вышла из него и повесила на стул.

Она не могла положить его в корзину для белья. Пока не могла.

Душ был горячим. Линда стояла под ним, пока кожа не покраснела. Она вымыла волосы. Она вымыла лицо. Она мыла места, которые уже были чистыми. Сначала она не плакала. Плач означал бы освобождение, а его не было. Были только вода и мыло и знание того, что женщина, которая вошла в дом в синем платье, была дурой.

Дурой, потому что думала, что главный факт — это то, что она вернулась домой.

Дурой, потому что думала, что её любовь доказывается возвращением.

Дурой, потому что не понимала, что некоторые двери запираются за тобой, даже когда у тебя есть ключ.

Когда Линда спустилась вниз, на ней были серые спортивные штаны и белые носки. Волосы были ещё влажными и гладко зачёсаны назад. Косметикой она не воспользовалась. Она хотела выглядеть просто. По-домашнему. Такой, какой была на самом деле.

Джим не двигался. Он смотрел на каминную полку. На маленькую хрустальную вазу.

Линда знала, что Джим терпеть не может эту вазу. Не то чтобы по-настоящему ненавидел — скорее подшучивал над ней за то, что она так её любит. Ваза досталась ей от бабушки. Слишком хрупкая для дома, где есть дети, и слишком дорогая сердцу, чтобы убрать её подальше. Он всегда обращался с ней очень осторожно, потому что знал, как много она для неё значит.

Таков был Джим. Он бережно относился ко всему, что было ей дорого.

Линда остановилась у подножия лестницы.

— Где оно? — спросила она.

Джим даже не посмотрел на жену.

— Что?

— Моё бельё.

— В мусорном ведре.

Ответ прозвучал мгновенно. Линда закрыла глаза.

— Я купила его для тебя.

— Нет, — сказал Джим. — Ты купила его для ночи, которой не случилось.

— Это несправедливо.

И тут Линда сама услышала собственные слова. “Несправедливо.” Она открыла глаза и увидела, что Джим повернулся к ней. Это было не то слово. Самое неподходящее из всех возможных.

— Нет, — тихо сказал он. — Наверное, ты права. Несправедливо.

Линда села на диван — ноги больше не держали её как следует.

— Прости.

Джим тихо, без тени веселья, усмехнулся.

— Это звучит правильно. Просто мало что значит.

— Я не знаю, что сказать.

— Возможно, это первое правдивое слово, которое ты сказала с тех пор, как вошла.

Линда посмотрела на свои руки. Кольцо снова было повёрнуто внутрь. Она быстро, виновато, повернула его обратно. Джим увидел. Конечно, увидел.

— Оставь его, — сказал он.

Она замерла. — Что?

— Поверни как хочешь. Не имеет значения, в какую сторону оно обращено.

Эти слова едва не сломили её.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это важно.

— Для тебя?

— Да.

— Когда? С какого момента это стало для тебя важным?

Линде нечего было ответить. Во всяком случае, ничего такого, что выдержало бы, если произнести это вслух.

Затем Джим подался вперёд, опёрся локтями о колени и сцепил руки. Именно так он обычно сидел, когда они обсуждали налоги, ремонт машины, школьные документы детей — словом, обычные житейские проблемы. Эта знакомая поза причиняла ей боль сильнее, чем его гнев.

— Мне нужно задать тебе один вопрос, — сказал он.

— Любой.

— Ты хоть раз подумала о детях?

Линда вздрогнула. Джим молча смотрел на жену. Теперь в его лице не было ни капли жалости. Но и жестокости тоже не было. Пожалуй, это было ещё хуже.

— Хотя бы в какой-то момент, — продолжил он. — От клуба до его дома, а потом и сегодняшнего утра. Ты хоть раз подумала об Эмме и Томми?

Первым её порывом было ответить: «Да». Конечно же, думала. Где-то. Мельком.

Но, пока она шла от машины Марка к дому, она пообещала себе, что больше не станет лгать. Не теперь. Не ради того, чтобы сохранить то, что её собственная нечестность уже поставила под угрозу.

— Нет, — прошептала она.

Джим закрыл глаза. Это причинило ему боль сильнее, чем она ожидала. А значит, поняла она, она всё ещё не осознавала масштаба того, что совершила.

— Я думала о том, чтобы вернуться домой, — быстро сказала Линда. — Я знала, что возвращаюсь к вам всем. К нашей семье. Я никогда не думала, что ухожу от тебя.

Он открыл глаза.

— Но ты ушла.

— Всего на одну ночь.

— Ты ушла.

От этих слов было не уйти. Линда кивнула, потому что отрицать это было бы уже просто нелепо.

— Да.

Комната словно застыла вокруг этого признания. Где-то наверху дом скрипнул от холода. Джим посмотрел на потолок. В сторону детских комнат. Сейчас пустых, потому что дети всё ещё были у миссис Портер. Линда на мгновение забыла об этом. Ещё один маленький повод для стыда.

— Мне скоро забирать их, — сказал он.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Джим, пожалуйста.

— Нет.

Этот отказ не был громким. Он был окончательным.

— Они будут спрашивать почему.

— Я скажу им, что ты занимаешься здесь подготовкой.

— К чему?

Джим посмотрел на жену.

— Для них.

Линда кивнула. Она это заслужила.

— Ты уходишь? — спросила она.

— Сегодня ночью — да.

Её сердце болезненно дрогнуло.

— Куда?

— Пока не знаю.

— Надолго?

— Этого я тоже не знаю.

— Джим, пожалуйста, не делай ничего, что сделает всё ещё хуже.

Джим посмотрел на жену. После этой фразы тишина стала другой. Живой. Опасной.

Линда услышала смысл своих слов только после того, как они уже сорвались с её губ. “Сделает всё ещё хуже.”

Будто всё худшее ещё только ждало их впереди. Будто теперь именно он представлял

опасность для их брака. Будто её поступок был просто непогодой, а его реакция могла стать настоящей катастрофой.

— Я не имела в виду...

— Да, — сказал Джим. — Имела.

Тогда Линда заплакала. Не театрально. Не так, будто хотела, чтобы её утешали. Слёзы просто собрались в глазах и потекли, потому что её тело больше не могло спорить с фактами.

— Я не хочу тебя потерять.

Джим встал.

На мгновение ей показалось, что он идёт к ней. Всё её тело потянулось к этой возможности. Но он прошёл мимо неё и взял пальто со стула.

— Я тоже не хотел, — сказал он.

Линда прикрыла рот рукой. Джим остановился у двери, но не открыл её.

— Когда я привезу детей домой, — сказал он, — мы будем вести себя нормально.

Линда быстро кивнула.

— Да.

— Ради них.

— Да.

— Это значит, что ты не будешь плакать при них. Не будешь цепляться за меня. Не заставишь их задавать вопросы. Мы поужинаем. Почитаем им. Уложим их спать.

— Я смогу.

— После этого я уйду на ночь.

— Джим...

— На ночь, — повторил он.

Линда снова кивнула, потому что это был единственный способ не дать ему превратить предложение во что-то большее.

Он открыл дверь. Холодный воздух вошёл в дом.

— Джим?

Он замер. Линде хотелось сказать что-то такое, что смогло бы достучаться до него. Что-то настолько правдивое, что имело бы значение. Что-то, что напомнило бы ему о субботних вечерах, о детях, о снежных днях, о шёпоте и смехе в тёмной спальне и о той жизни, которую они построили вместе — до того, как она вошла через чёрный ход и приняла желание за разрешение.

Но наружу вышло нечто гораздо меньшее.

— Я вернулась домой.

Рука Джима сильнее сжала дверную ручку. На мгновение он замер. Потом посмотрел на жену.

— Нет, — сказал он. — Ты вернулась.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Линда стояла в гостиной своего собственного дома и слушала, как заводится его машина на подъездной дорожке. Только тогда она поняла, что есть разница. Вернуться — значит возвратиться в место. Прийти домой — значит, что место всё ещё принимает тебя.

Она верила, что брак будет ждать, потому что она решила в него вернуться. Но дом был тих. Детей не было. Джима не было. А наверху, вися на стуле, синее платье сохраняло свою форму без неё.

Через три часа Джим вернулся без детей.

Линда услышала машину на подъездной дорожке и встала, прежде чем осознала, что встала. На одну глупую секунду её тело приготовилось к Эмме и Томми. Шуму. Вопросам. Ботинкам. Рюкзакам. Сладкой, хаотичной милости детей, заполняющих комнату и заставляющих взрослых вести себя прилично.

Но входная дверь открылась только один раз. Джим вошёл один. Линда посмотрела мимо него на подъездную дорожку.

— Где дети?

Джим закрыл дверь осторожно. Слишком осторожно.

— Они у моих родителей.

Линда почувствовала, как что-то внутри неё упало.

— Почему ты не привёз их домой?

Джим снял пальто и повесил его на крючок у двери. Он не ответил сразу. Казалось, он подбирал слова с мрачной тщательностью человека, имеющего дело с чем-то неприятным.

— Потому что мы должны уладить то, что ты сделала, — сказал он. — И им не нужно быть здесь, чтобы это слышать.

Предложение опустошило комнату. Линда вцепилась в спинку дивана.

— Что значит "уладить"?

Джим повернулся к ней. На мгновение он выглядел почти спокойным. Это напугало её больше, чем гнев. Гнев всё ещё принадлежал браку. Гнев всё ещё достигал через комнату. Это было чем-то другим. Это было расстоянием. Это было решением.

— Линда, — сказал он, — ты разрушила нас.

— Нет.

— Нет пути назад после того, что ты сделала прошлой ночью.

— Нет, Джим. Не говори так.

— Линда, между нами всё кончено.

— Нет. — Она покачала головой: сначала медленно, потом всё сильнее, словно, отказываясь принять эти слова, могла не впустить их в дом. — Нет... Нет, нет. Не говори так. Между нами не всё кончено. Мы можем это пережить. Мы можем справиться.

— Это уже нельзя пережить.

— Должен быть способ.

— Нет. Способа нет.

— Джим, я люблю тебя. Я раскаиваюсь в том, что сделала. Это было глупо. Бессмысленно. Я не понимаю, как позволила этому случиться. Не понимаю, как превратилась в женщину, способную на такое. Но мне правда жаль. Господи... как же мне жаль.

Джим смотрел на неё долгий момент. Затем сказал:

— Я больше не люблю тебя.

Слова ударили сильнее, потому что он не выкрикнул их. Линда издала звук, похожий на смех. Но в нём не было ни капли веселья. Только неверие. Только ужас.

— Не говори так.

— Это правда.

— Нет, неправда. Ты ранен. Ты зол. И у тебя есть полное право так себя чувствовать. Но не говори этого. Не говори, что больше меня не любишь.

— Я не знаю, как ещё это назвать.

— Болью, — быстро сказала Линда. — Назови это болью. Назови это яростью. Назови это как угодно, но только не так.

Лицо Джима изменилось. Что-то внутри него словно вышло из оцепенения и превратилось в ярость. Но ярость не выплеснулась наружу. Она лишь стала холоднее и острее.

— Ты представляешь, что ты со мной сделала?

— Я знаю, что сделала ужасную вещь.

— Нет. Ты знаешь, что ты сделала. Ты не знаешь, что ты сделала со мной.

Губы Линды задрожали.

— Я хочу понять.

— Прошлой ночью ты унизила меня.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты оставила меня сидеть там. За столом, полным людей, которые нас знают. Людей, которые знают наших детей. Людей, которые знают, кем мы должны были быть друг для друга.

— Мне жаль.

— Ты сделала меня последним человеком в комнате, кто узнал, что моя жена ушла от меня с футбольной звездой.

Линда закрыла глаза.

— Джим...

— Сначала ты унизила меня. Затем ты предала меня.

— Я сделаю всё, чтобы загладить свою вину.

Джим уставился на жену.

— Загладить?

— Я не это имела в виду...

— Загладить? — Его голос впервые повысился. — Как?

— Я... пока не знаю.

— Как можно загладить унижение?

— Не знаю.

— Как можно загладить предательство?

— Не знаю.

— Как можно загладить то, что ты ушла от своего мужа на глазах у его друзей с мужчиной, который отвёз тебя к себе домой и уложил в свою постель?

Линда вздрогнула от этих слов. Джим увидел это.

— Больно слышать это так?

— Да.

— Хорошо.

Линда молча приняла эти слова. Она их заслужила.

— Я буду пытаться, — прошептала она. — Я потрачу всю оставшуюся жизнь, пытаясь всё исправить.

— Ты исходишь из того, что я готов отдать тебе остаток своей жизни?

Линда подняла на Джима взгляд, поражённая этими словами.

— Нам нужно время, — сказала она. — Вот и всё. Время. Нам нужно пережить первый шок. Нам нужно вздохнуть. Нам нужно вспомнить, кто мы. Нам нужно подумать о том, что у нас есть. Мы переживём это.

Джим горько усмехнулся.

— Ты всё время повторяешь это.

— Потому что это правда.

— Нет. Ты повторяешь это снова и снова, потому что тебе необходимо, чтобы это было правдой.

Линде нечего было ответить.

Джим отошёл от двери и медленно прошёл вглубь гостиной. Не к жене. И недостаточно близко, чтобы дотронуться. Он остановился у каминной полки, рядом с маленькой хрустальной вазой.

— Как я должен пережить знание того, что ты оставила меня ради него?

— Я не оставляла тебя ради него.

— Оставила. Ты оставила меня ради него. Не отрицай.

— На одну ночь. Всего на одну ночь.

— Ты продолжаешь говорить это так, будто это всё меняет.

Линда теперь плакала. Беззвучно.

— Как я должен забыть о том, что ты поехала с ним к нему домой?

Она закрыла рот ладонью.

— Как я должен забыть о том, что ты вошла в его спальню?

— Пожалуйста...

— Как я должен забыть о том, что ты была в его постели?

— Джим... пожалуйста.

— Как я должен забыть, что почти три часа просидел в своей машине возле дома Марка Лавальера, глядя, как в окне его спальни загорается и гаснет свет?

Линда замерла. В комнате словно что-то изменилось.

— Что?

Джим посмотрел на неё.

— После того как я выписался из нашего отеля, я поехал за тобой к дому ЛаВальера.

Её руки медленно опустились от рта.

— Боже мой.

— Я узнал, где он живёт. Это было нетрудно. Люди знают, где живут герои. А я воспользовался функцией «Найти телефон», чтобы убедиться, что ты там.

Линда покачала головой — уже не отрицая, а от ужаса.

— Ты был там?

— Да.

— Ты поехал за нами?

— Да.

— Боже мой, Джим.

— Я сидел на другой стороне улицы. Достаточно далеко, чтобы никто меня не заметил. Достаточно близко, чтобы видеть фасад его дома. Достаточно близко, чтобы видеть окна на втором этаже.

Линда опустилась на диван. Джим продолжал, как будто должен был сказать это сейчас или никогда.

— Сначала я убеждал себя, что приехал туда, чтобы убедиться, что ты в безопасности. Это была ложь, которую я использовал, чтобы завести машину. Та же ложь, которой я прикрывался, пока ехал через город. Потом я говорил себе: может быть, ты передумаешь. Может быть, ты выйдешь обратно. Может быть, ты дойдёшь до его двери и поймёшь, что делаешь.

Он один раз усмехнулся — без тени веселья.

— Но ты не поняла.

Линда закрыла лицо руками.

— Я не знала.

— Нет. Ты была занята.

Слова прозвучали жестоко. Линда приняла их.

— Я сидел там, — продолжил он. — Сидел и смотрел на его дом. Наверху загорался свет. Потом гас. Потом через какое-то время снова загорался. Иногда мне казалось, что я вижу, как по окну проходят тени. Две тени. Потом свет снова гас.

Джим замолчал. Взял себя в руки. Линда не двигалась.

— Я начал понимать закономерность, — сказал он.

— Джим...

— Я понял, на что смотрю.

Линда наклонилась вперёд, обхватив себя обеими руками.

— Мне жаль.

— Не надо.

— Мне правда жаль.

— Не говори, что тебе жаль из-за этого. Пока не надо.

Она посмотрела на него снизу вверх, совершенно разбитая.

— Почему?

— Потому что даже не понимаешь всей глубины того, что произошло.

— Я причинила тебе боль.

— Боль — слишком мягкое слово для того, что произошло.

Линда смотрела на своего мужа.

— Я сидел там в темноте, — сказал он, — и узнавал о собственном браке из окна второго этажа дома другого мужчины.

Тогда Линда начала рыдать, но тихо, почти беззвучно, словно какая-то часть её понимала: громкое выражение горя было бы ещё одним оскорблением.

— Я смотрел на комнату, где другой мужчина обладал моей женой. Я смотрел на свет. Я смотрел на тени. Я видел достаточно, чтобы понять, когда всё началось снова. И спустя какое-то время я понял кое-что.

Джим посмотрел на лестницу, на спальню, которую он с Линдой делили почти десять лет.

— Я понял, что никогда не смогу забыть то, что увидел.

Линда вытерла лицо обеими руками, но слёзы продолжали течь.

— Почему ты остался?

Джим резко посмотрел на неё.

— Что?

— Почему ты остался там? Зачем ты делал это с собой?

Вопрос повис в воздухе.

На мгновение Линда подумала, что совершила ещё одну непростительную ошибку. Возможно, так и было. Но она должна была знать. Не чтобы обвинить его. Не чтобы переложить вину. Она должна была понять форму его раны.

Джим отвернулся от неё.

— Я не знаю.

— Нет, знаешь.

Джим снова посмотрел на свою жену. Что-то почти дикое промелькнуло на его лице.

— Потому что я любил тебя.

Линда перестала дышать.

— Вот почему, — сказал он. — Потому что я любил тебя и не мог заставить себя уйти. Потому что какая-то глупая, умирающая часть меня продолжала думать, что моя жена выйдет из этого дома. Потому что я думал, что если останусь достаточно долго, то, возможно, увижу женщину, на которой женился, спускающейся по этим ступеням и садящейся в такси, чтобы ехать домой.

Его голос понизился.

— Но она этого не сделала.

Линда прошептала: — Я здесь сейчас.

Джим кивнул: — Да. Ты здесь.

Наступившая после этого тишина была невыносимой.

Затем он сказал: — Но прошлой ночью ты не вышла.

Линда закрыла глаза. Ответа не существовало.

Джим смотрел на неё так, словно видел все её образы одновременно. Девушку из «Wendy’s». Невесту. Мать его детей. Женщину в синем платье. Тень за окном спальни Марка Лавальера.

— Я уехал, когда понял, что больше не жду, когда ты вернёшься, — сказал он. — Я видел, как ты снова и снова выбираешь его.

Линда покачала головой.

— Нет.

— Каждый раз, когда свет гас, я думал: может быть, всё закончилось. Каждый раз, когда он снова загорался, я понимал: нет.

Она прижала кулак ко рту.

— Я не знала, что ты там.

— Это ничего не изменило бы.

— Изменило бы.

— Нет, Линда. Не изменило бы.

Линда посмотрела на своего мужа, раненная его уверенностью.

— Если бы я знала...

— Ты думаешь, что если бы знала о моём присутствии, то сделала бы другой выбор? Ты бы остановилась не потому, что поняла, что причиняешь мне боль. Ты бы остановилась потому, что тебя поймали. Но это не то же самое, что выбрать меня.

Эти слова заставили её замолчать.

Джим подошёл к креслу, но не сел. Он положил одну руку на его спинку, пытаясь удержать равновесие.

— А затем было сообщение.

Лицо Линды изменилось. Не замешательство. Узнавание. Джим увидел это и кивнул.

— Да. То сообщение.

Линда опустила взгляд.

— Я беспокоилась о тебе.

— Нет, — сказал Джим. — Ты знала, что я есть. Но это не значит, что ты выбрала меня.

Линда закрыла глаза.

Джим полез в карман и достал телефон. Ему не нужно было смотреть на него. Он знал слова. Он уже прочитал их слишком много раз. Тем не менее, он держал телефон в руке, как улику.

— Два часа двадцать семь минут ночи, — сказал он. — Я сидел снаружи его дома, когда мой телефон засветился. На одну секунду я подумал, что это ты пишешь, что возвращаешься домой.

Плечи Линды начали трястись.

— Там было: " Джим, со мной всё в порядке. Пожалуйста, не переживай. Я знаю, что тебе больно, но мне нужно, чтобы ты понял. Это только одна ночь. Я так сильно тебя люблю. Мне нужно идти. Марк зовёт меня обратно в постель. Увидимся позже".

Джим опустил телефон. Комната, казалось, отдалилась от них. Линда прижала обе руки ко рту.

— Мне жаль.

Джим посмотрел на свою жену.

— Ты отправила это из его дома.

— Я знаю.

— Ты отправила это из его спальни.

— Да.

— Пока я был снаружи.

— Я не знала этого!

— Нет. Не знала.

Голос Линды сорвался.

— Я думала, что ты будешь волноваться.

— Я волновался.

— Я думала, что должна сказать тебе, что я в безопасности.

— Ты сказала.

— Я не могла нормально думать.

— Нет, — сказал он. — Мне кажется, ты как раз очень ясно понимала, что делаешь.

Линда посмотрела на своего мужа, поражённая.

— Нет.

— Ты достаточно ясно понимала, что я существую. Достаточно ясно понимала, что мне больно. Достаточно ясно понимала, что я могу волноваться. Достаточно ясно понимала, чтобы написать мне, что любишь меня.

— Джим...

— И затем достаточно ясно понимала, чтобы вернуться к нему в постель.

Линда наклонилась вперёд, как будто слова имели физический вес.

— Я не знаю, почему написала это именно так.

— Я знаю.

Линда подняла на мужа заплаканный взгляд. Голос Джима теперь стал тише, и от этого было ещё хуже.

— Ты хотела сохранить меня как мужа, пока сама выбирала другого мужчину.

— Нет.

— Да. Хотела. Может быть, ты сама не думала об этом так. Может быть, не могла признаться в этом даже себе. Но именно это и происходило. Ты хотела, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке. Хотела, чтобы я знал, что ты любишь меня. Хотела, чтобы я понял: это то, что тебе было нужно. А потом хотела, чтобы я оставался там, где мне положено быть, пока ты возвращалась к нему.

— Нет, — прошептала она. — Я не пыталась быть настолько жестокой.

— Я верю тебе.

Эти слова остановили Линду. Тогда Джим почти с жалостью посмотрел на неё. И это было невыносимо.

— Я верю, что ты не пыталась быть жестокой, — сказал он. — В этом одна из самых страшных вещей. Ты причинила мне такую боль, даже не пытаясь это сделать.

Линда опустила голову.

— Мне просто казалось, что должна была связаться с тобой.

— Ты связалась со мной из постели другого мужчины.

— Я знаю.

— Нет, Линда. Ты связалась из постели другого мужчины и просила меня понять, почему ты остаёшься там.

Линда резко всхлипнула.

— А когда он позвал тебя, ты пошла.

Её руки нервно переплелись у неё на коленях.

— Да.

Вот оно. Маленькое. Окончательное.

Джим кивнул, словно она подтвердила то, что он и так уже знал, но всё равно ненавидел слышать.

— Ты думала о том, чтобы вернуться домой тогда?

Линда не ответила достаточно быстро. Джим горько улыбнулся.

— Спасибо за ответ.

— Нет. Джим, подожди.

— Чего ради?

— Я думала об этом.

— И?

Линда сглотнула.

— А затем Марк позвал меня.

Это признание словно опустошило её изнутри. Джим смотрел на неё.

— Вот оно.

— Мне жаль.

— Вот оно, — повторил Джим. — Именно это я и должен пережить.

Линда едва могла говорить.

— Я была увлечена всем этим.

— Нет. У тебя был простой выбор. Обычными словами: вернуться домой к Джиму или остаться с Марком.

— Это не так ощущалось.

— Но именно так всё и было.

Линда слабо покачала головой.

— Тогда я не понимала этого именно так.

— Но теперь понимаешь.

Линда посмотрела на своего мужа. Долгий момент она ничего не говорила.

Затем прошептала: — Да.

Рука Джима сжала телефон.

— Хорошо.

Слово было не одобрением. Это была усталость. Джим убрал телефон обратно в карман.

— Это сообщение я прочитал на парковке после того, как уехал. Я свернул к заправке, потому что меня так трясло, что я не мог вести машину. Я прочитал его снова. И снова. И всё думал: она знает. Она знает, что я жив. Она знает, что я где-то там. Она знает, что мне больно. И она говорит мне, что любит меня, одновременно сообщая, что возвращается к нему.

Теперь Линда уже плакала открыто.

— Но знаешь, что было самым худшим?

Она покачала головой.

— Я чуть не ответил на твоё сообщение.

Плач Линды прекратился.

— Я сидел там, держа телефон в руках, и пытался придумать что-нибудь, что заставило бы тебя выйти из этого дома. Я чуть не начал умолять.

В голосе Джима звучал ужасный стыд. Линда невольно поднялась.

— Джим...

— Не подходи сюда.

Линда остановилась. Джим посмотрел на свою жену, теперь его глаза тоже были полны слёз.

— Я чуть не стал умолять мою жену уйти из постели другого мужчины.

Эта фраза вошла в комнату и осталась там. Линда не смогла выдержать её тяжести. Она снова медленно села, словно её тело забыло, как это делается.

— Вот что ты со мной сделала, — сказал Джим. — Не просто секс. Не просто унижение. Ты поставила меня в положение, где я почти умолял о том, что когда-то было моим, даже не спрашивая.

Линда закрыла лицо и согнулась над коленями. Джим позволил ей плакать. Впервые он не пытался остановить её. Впервые он не утешал её.

Через некоторое время Джим сказал:

— Вот чего ты не понимаешь. Ты всё время говоришь, что это была всего лишь одна ночь. Ты всё время говоришь, что вернулась домой. Ты всё время говоришь, что любишь меня. Но прошлой ночью, когда не было зрителей, не было детей, не было клятв, которые нужно было произносить вслух, не было обычной жизни, удерживающей тебя на месте, ты выбрала его.

— Я потеряла себя.

— Нет, — сказал Джим. — Ты узнала кое-что о себе.

Линда посмотрела на своего мужа.

— Ты увидела, что способна на это. И это нормально, что тебя это пугает.

Линда опустила голову. Возможно, Джим был прав. Это было худшим. Не полностью прав. Не в самом жестоком смысле. Но достаточно близко к правде, чтобы она не могла просто отмахнуться от его слов.

— Я не хочу быть такой женщиной, — сказала она.

— Но прошлой ночью ты была ею.

— Да.

— А я был снаружи, на холоде, и смотрел.

Линда снова подняла глаза. Глаза Джима были влажными. Раньше он не позволял слезам пролиться. Теперь одна всё же скатилась. Только одна. Казалось, ему почти стыдно за неё.

Линда так сильно хотела подойти к нему, что у неё болело всё тело. Но она не двинулась.

— Мне жаль, — снова сказала она, но теперь тише. Не как мольбу. Не как попытку всё исправить. Просто как самое маленькое настоящее чувство, которое она могла выразить.

Джим вытер лицо тыльной стороной ладони.

— Я знаю.

Эти слова чуть не сломали её. Потому что он верил, что ей действительно жаль. И это её не спасало. Некоторое время они оба не двигались.

Дом погрузился в ту зимнюю тишину позднего дня, которая делала каждый маленький звук громче, чем он был. Включился обогреватель. Где-то внутри стены сдвинулась труба. Снаружи медленно проехала машина, шины шелестели по грязной слякоти.

Затем Джим встал. Не резко. Не демонстративно. Он просто поднялся, словно его тело достигло предела того, что могло вынести в этой комнате за один раз.

— Мне нужно уйти отсюда.

Линда встала.

— Нет.

Джим взял пальто.

— Джим, пожалуйста.

— Я не могу оставаться в этом доме сейчас.

— Не уходи.

Он двинулся к двери.

— Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста. Мы можем посидеть. Мы можем помолчать. Нам не нужно больше говорить.

Джим остановился, положив руку на ручку, но не обернулся.

— Вот в чём проблема, — сказал он.

— В чём?

— Я слышу это даже когда мы молчим.

Ей нечего было на это ответить.

Джим открыл дверь. Холодный воздух снова вошёл в дом, резкий и равнодушный.

— Джим.

Голос Линды стал тихим, почти детским. Ей это ненавистно. Ей ненавистна мольба, прозвучавшая в нём. Ей ненавистно, что она сама загнала себя в положение, где всё, что ей осталось, — только просить.

Джим вышел наружу.

— Куда ты идёшь?

— Я не знаю.

— Когда ты вернёшься?

Джим постоял на крыльце ещё мгновение, повернувшись к ней спиной.

— Этого я тоже не знаю.

Затем Джим закрыл за собой дверь. Линда стояла в гостиной и слушала. Его шаги пересекли крыльцо. Дверца машины открылась. Закрылась. Двигатель завёлся.

На одну неразумную секунду она поверила, что он просто посидит там. Что он сожмёт руль, тяжело вздохнёт, выключит двигатель и вернётся в дом, потому что это их дом — а куда ещё ему идти?

Но машина выехала с подъездной дорожки. Свет фар один раз скользнул по шторам. А потом его не стало.

Линда осталась на месте, пока звук двигателя не исчез в окрестностях. Только тогда она села. Не на диван. Не в его кресло. На пол, рядом с низким столиком, где дети оставили две книжки с картинками и пластмассового динозавра без одной ноги.

Она села там, потому что не могла думать ни о каком месте в доме, которое имела право занимать.

Сначала Линда говорила себе, что Джим просто покатается. Остынет. Вернётся через час, может, два. Он ушёл, потому что ему нужен был воздух, расстояние, движение. Джим всегда так делал, когда что-то подавляло его. Он гулял. Ездил. Работал в гараже. Отправлялся в тихое место и думал, пока не возвращался в себя.

Но прошёл час. Затем другой. Вокруг неё дом становился темнее. Она не включала лампы. Тьма казалась честной.

Каждые несколько минут Линда смотрела в сторону окна, ожидая света фар. Каждый раз, когда проезжала машина, её тело приподнималось в надежде, прежде чем вина опускала его обратно.

Не он. Не он. Не он.

В какой-то момент она поднялась по лестнице. Спальня ждала. Именно так она это чувствовала. Не пустая. Ждущая.

Синее платье всё ещё висело на стуле, сохраняя свою форму в полумраке. Без её тела внутри оно казалось меньше. Безобидным. Почти красивым.

Линда стояла в дверях и смотрела на него.

Это было то самое платье, которое Джим ждал, чтобы увидеть на ней. Платье, которым она дразнила его. Платье, в котором, как ему казалось, она стала какой-то более яркой, лучшей версией себя. Платье, которое Марк снял с неё.

Она подошла через комнату и коснулась рукава.

На мгновение воспоминания поднялись раньше, чем она успела их остановить. Руки Марка. Его спальня. Тёплая тяжесть его тела. Странная, страшная отдача себя ночи, которая, пока она в ней находилась, казалась отдельной от всей остальной её жизни.

А потом воспоминания изменились.

Джим в своей машине. Джим снаружи, на холоде. Джим, смотрящий на свет в окне наверху. Её муж, читающий её сообщение в 2:27 ночи и на одну секунду поверивший, что она возвращается домой.

Линда отдёрнула руку от платья, словно обожглась. Она села на край кровати. Она долго не раздевалась.

Сон приходил только обрывками. Не совсем сон. Провалы. Маленькие падения в темноту, из которых она просыпалась с бешено бьющимся сердцем и сжатыми в простынях руками.

Однажды Линда проснулась, уверенная, что слышала, как Томми зовёт её. В доме было тихо.

Однажды она проснулась, думая, что Джим вернулся домой. Он не вернулся.

Однажды Линда проснулась от сна, в котором спускалась по лестнице Марка, только чтобы обнаружить Джима внизу.

После этого она не пыталась уснуть. Линда лежала на боку и смотрела, как серый свет утра медленно собирается у окна.

К рассвету усталость полностью опустошила её.

Ужас этой ночи никуда не исчез. Он просто больше не мог достигать прежней силы. Он стал погодой внутри неё. Постоянной. Холодной. Пронизывающей всё.

Чуть позже восьми Линда встала с кровати.

Её тело казалось тяжёлым и незнакомым, будто она одолжила его у кого-то постарше. Она почистила зубы, потому что не могла вынести привкуса во рту. Она натянула те же серые спортивные штаны, что и вчера. Она избегала смотреть на синее платье.

Внизу дом был очень тих.

Линда пошла на кухню, потому что ей отчаянно нужен был кофе. Не потому, что кофе помог бы. Ничто не помогло бы. Но кофе был обычным делом, и ей нужно было одно обычное действие, прежде чем она сможет встретить то, что будет дальше.

Она вошла на кухню. Джим сидел за столом. Линда остановилась в дверях.

Джим не включил верхний свет. Комната была освещена только бледным утром, проходящим через окно над раковиной. Он сидел, обхватив обеими руками кружку с кофе, хотя, судя по виду, он выпил не много.

Его пальто всё ещё было на нём. Его глаза поднялись к Линде. Никто из них не заговорил.

В один застывший миг Линда почувствовала дикое, глупое облегчение от того, что он там. Он вернулся. Затем она увидела его лицо. И поняла, что вернуться — это не то же самое, что прийти домой.

Линда налила себе чашку кофе и села напротив Джима. Несколько мгновений никто из них не говорил. На кухне было тихо. Тогда она заметила, как неправильно это ощущалось.

Это всегда была самая шумная комната в доме. Утренняя комната. Комната для уроков. Комната с мисками для хлопьев, школьными бумагами, кофейными чашками и почтой, сложенной рядом с тостером. Комната, где Эмма научилась писать своё имя. Комната, где Томми однажды пролил целый кувшин апельсинового сока и заплакал, прежде чем кто-то успел его отчитать. Комната, где Линда пекла торты на дни рождения, собирала ланчи, мешала суп, наливала вино для друзей, целовала Джима у раковины и превращала обычные дни в жизнь.

Теперь она казалась незнакомой. Не пустой. Хуже. Как будто Линда по ошибке вошла в чужую кухню.

Она обхватила обеими руками кружку. Кофе был слишком горячим, но она всё равно держалась.

— Джим, — тихо сказала Линда, — мне так жаль того, что я сделала с нами.

Слова вышли усталыми, выцветшими. Она сама это услышала.

«Прости» стало маленьким словом. Необходимым словом. Искренним словом. Но больше не способным что-либо исправить.

— Я так сильно тебя люблю.

Эти слова тоже прозвучали пустыми. Когда-то они наполняли собой целые комнаты. Теперь же они словно падали между ними и оставались там — бессильные. Джим посмотрел в свою чашку.

— Я сижу здесь с шести утра.

Линда взглянула на окно. Утро снаружи было бесцветным. Бледный зимний свет. Голые ветки. Грязный снег.

— Куда ты ездил?

Джим слегка пожал плечами.

— Никуда. Везде. Я просто ездил.

— Всю ночь?

— Большую часть.

— Думал?

— Пытался.

Это дало Линде маленький, опасный проблеск надежды. «Пытался» означало усилие. Усилие означало, что он не просто принял решение и закрыл дверь.

— И что? — спросила она.

Джим посмотрел на свою жену.

— Что именно?

— Понял ли ты что-нибудь?

Долгий момент Джим ничего не говорил. Затем он кивнул, но в этом не было облегчения.

— Я думал, что понял.

Линда ждала.

— Но когда я вернулся сюда, — сказал Джим, — когда я вернулся в дом, зашёл на эту кухню, сварил кофе и сел за этот стол...

Он остановился. Пауза, казалось, разверзлась под ними.

— Что? — спросила Линда.

— Вот тогда я почувствовал его.

Пальцы Линды сжались вокруг кружки.

— Почувствовал кого?

Джим оглядел кухню так, будто ответ стоял где-то позади неё.

— Марка ЛаВальера.

— Нет!

— Он был здесь.

— Нет, Джим.

— Не во плоти. Не так, как это имело бы смысл для кого-то другого. Но он был здесь.

Линда покачала головой.

— Нет. Его здесь нет. Его нет. Он ушёл. Он остался в прошлом.

Джим снова посмотрел ей в глаза.

— Нет, Линда. Именно это я и понял сегодня утром. Он не в прошлом.

— Не говори так.

— Он здесь.

— Нет.

— Он за этим столом. Он в нашей спальне. Он в том платье наверху. Он в гостиничном номере, в который я вошёл один. Он в сообщении, которое ты отправила мне в 2:27. Он в окне верхнего этажа его дома с выключающимся и зажигающимся светом.

Линда начала плакать.

— Пожалуйста, не надо.

— Теперь он у меня в голове. И я не знаю, как его оттуда убрать.

Линда закрыла рот рукой.

Голос Джима оставался спокойным. И именно это было хуже всего. В нём больше не было ярости, с которой можно было бы спорить. Не было жара. Только холодная, отчётливая форма того, во что он верил.

— Я сидел здесь ещё до рассвета, — сказал он, — и пытался представить, как готовлю завтрак детям. Пытался представить тебя у плиты. Пытался представить, что мы снова делаем всё как обычно. Кофе. Школа. Работа. Ужин. Домашние задания. Сон.

Он посмотрел в сторону дверного проёма.

— Я мог видеть всё это. Каждую обычную вещь.

Линда ждала, едва дыша.

— И он был во всём этом.

— Нет, Джим. Нет. Он не имеет права на это. Он не должен быть частью нас.

— Ты дала ему это право.

Эти слова не были выкрикнуты. В этом не было необходимости.

Линда согнулась вперёд, словно от удара.

— Я знаю, что тебе больно это слышать, — сказал Джим. — Мне самому больно это говорить. Но ты впустила его в нашу жизнь. Не потому, что любила его. Не потому, что он был тебе дорог. И, возможно, именно это делает всё ещё хуже. Ты позволила мужчине, который почти ничего для тебя не значил, войти во всё то, что для меня значило всё.

Тогда она всхлипнула — один раз, резко, почти болезненно.

— Я не понимала этого.

— Я знаю.

— Я не понимала.

— Я верю тебе.

Линда посмотрела на своего мужа сквозь слёзы. И снова вера не спасла её.

Джим провёл обеими руками по лицу. Когда он опустил их, он выглядел старше, чем вчера. Не так, будто он вдруг постарел. Просто стал меньше. Словно что-то важное внутри него было истрачено.

— Я не могу так жить, — сказал он.

Линда перестала плакать. Вернее, плач перестал выходить наружу. Он остался внутри неё, словно застывший.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу прожить остаток жизни, глядя на тебя и чувствуя его в комнате.

— Джим...

— Я не могу спать рядом с тобой и гадать, когда гаснет свет, увижу ли я снова это окно.

— Пожалуйста.

— Я не могу прикасаться к тебе и не думать, прикасаюсь ли я к тому, к чему он прикасался.

— Пожалуйста.

— Я не могу слышать, как ты говоришь, что любишь меня, и не видеть то сообщение.

Линда беспомощно покачала головой.

— Я никогда больше не скажу так.

— Дело не в этом.

— Я сделаю что угодно.

Джим закрыл глаза. И снова. Что угодно. Когда он открыл глаза, в них была боль, но также что-то более окончательное.

— Ты продолжаешь это говорить, потому что всё ещё думаешь, что есть что-то, что можно сделать.

— Должно быть что-то.

— Нет.

— Должно быть что-то, Джим. Должно быть что-то.

— Если бы было, я бы нашёл это прошлой ночью.

Слова заставили её замолчать.

— Я искал, — сказал Джим. — Я ездил всю ночь в поисках чего-то. Гнева. Прощения. Какого-то способа остаться. Какого-то способа быть достойным. Какого-то способа быть отцом, не ненавидя дом, в котором живу. Какого-то способа смотреть на тебя и видеть только тебя.

Его губы дрогнули один раз, затем выровнялись.

— Я не смог найти это.

Линда прошептала: — Не делай этого.

— Я не делаю это.

— Нет, делаешь.

— Нет. — Джим посмотрел на неё прямо. — Ты сделала это. Я просто говорю, что это значит.

Линда закрыла лицо. Джим посмотрел в свою чашку.

— Возможно, это не всегда будет значить это. Я не знаю. Может быть, когда-нибудь я смогу сидеть в комнате и не чувствовать его там. Может быть, когда-нибудь я смогу смотреть на тебя и не видеть тот дом. Может быть, когда-нибудь я буду менее сломлен, чем сейчас.

Линда подняла лицо. Надежда прошла через неё слишком быстро, слишком ярко.

— Но я не могу построить жизнь на «когда-нибудь, — сказал Джим.

Надежда умерла.

— Завтра я найду адвоката.

— Нет!

— Я должен это сделать.

— Нет, Джим. Пожалуйста. Пожалуйста, только не говори «адвокат». Не превращай это в реальность.

— Это уже реальность.

— Мы можем пожить отдельно. Можем сходить к семейному психологу. Можем поговорить с кем-нибудь. Можем просто взять время.

— Я собираюсь поговорить с адвокатом.

— Пожалуйста, не торопись.

— Я не тороплюсь. Именно это и было прошлой ночью.

— Нет. Это была боль. Это был шок. У тебя не было времени всё обдумать.

— У меня было достаточно времени, чтобы понять: сегодня я не могу оставаться твоим мужем.

— Сегодня, — быстро сказала она. — Тогда скажи «сегодня». Не говори «навсегда».

Джим посмотрел на свою жену. На мгновение что-то почти милосердное промелькнуло на его лице.

— Хорошо, — сказал он. — Сегодня.

Линда держалась за это слово, потому что это было всё, что он ей дал. Сегодня. Не навсегда. Пока нет.

Джим продолжил.

— Я заберу детей сегодня днём. Я скажу им что-то, что они смогут понять.

— Что?

— Что у мамы и папы проблемы взрослых. Что это не их вина. Что мы оба любим их.

Линда кивнула, снова плача.

— Они испугаются.

— Да.

— Они будут задавать вопросы.

— Да.

— Что мы скажем?

— Как можно меньше.

Линда вытерла лицо.

— Я хочу быть там.

— Я знаю.

— Они тоже мои дети.

— Я знаю.

— Тогда не отстраняй меня.

Джим посмотрел в сторону окна над раковиной.

— Я стараюсь не делать этого.

Это было не утешением. Но и не было ничем.

— Я скажу своим родителям, — сказал Джим. — Достаточно, чтобы они поняли, почему детям, возможно, придётся побыть у них.

Линда опустила голову.

— Хорошо.

— Тебе нужно кому-то позвонить, — сказал Джим.

Линда подняла глаза.

— Кому?

— Твоей семье. Подруге. Кому-то, кроме Ди.

Имя вошло в комнату, как ещё одно заражение. Линда вздрогнула: — Не Ди.

— Нет.

— Я не хочу ни с кем говорить.

— Тебе нужно, — сказал Джим.

— Я не могу им рассказать.

— Тебе не обязательно рассказывать им всё. Но тебе нужен кто-то, кто сможет побыть с тобой, если ты развалишься.

Линда посмотрела на своего мужа. Несмотря ни на что, он всё ещё пытался уберечь её от одиночества с разрушением. Это ранило почти так же сильно, как его решение.

— Я не заслуживаю этого от тебя, — сказала она.

— Нет, — тихо сказал Джим. — Но я делаю это не потому, что ты заслуживаешь.

— Тогда почему?

— Потому что если ты развалишься полностью, дети за это заплатят.

Линда восприняла это. Ради детей. Всё теперь должно было проходить через эти узкие ворота.

Джим встал и отнёс кружку к раковине. Он вылил кофе, к которому почти не прикасался. Обычный звук жидкости, ударяющей о нержавеющую сталь, заставил Линду захотеть закричать. Он аккуратно поставил кружку.

— Я пойду приму душ, — сказал он. — Затем поеду к родителям.

— Можно мне с тобой?

— Нет.

— Джим...

— Пока нет.

— Когда?

— Я не знаю.

Линда кивнула, потому что любое давление стоило бы ей больше, чем она могла себе позволить. Джим двинулся к дверному проёму.

— Джим?

Он остановился. Линда хотела сказать «Я люблю тебя». Она хотела сказать «Мне жаль». Она хотела сказать «Пожалуйста, не уходи от меня». Все эти слова уже истёрлись.

Поэтому она сказала самое честное из того, что у неё осталось.

— Я понимаю, что он здесь, потому что я сама впустила его сюда.

Джим закрыл глаза. На мгновение он выглядел так, будто слова причинили ему боль. Затем он один раз кивнул.

— Да.

Голос Линды сорвался.

— Я не знаю, как заставить его уйти.

Джим открыл глаза. Он тоже не знал. Это был ответ между ними. Он поднялся наверх.

Линда осталась за кухонным столом. Комната снова замолчала. Кофе остывал в её чашке. Утро крепло у окна, но оно ничего не согревало.

Через некоторое время Линда оглядела кухню. Коробки с хлопьями на холодильнике. Календарь у двери кладовой. Список слов Эммы, удерживаемый магнитом из зоопарка. Кривой семейный рисунок Томми: четыре палочки под жёлтым солнцем.

Папа. Мама. Эмма. Томми. Все улыбаются.

Линда смотрела на рисунок, пока очертания не начали расплываться.

А потом она увидела то, что Джим увидел раньше неё.

Сам рисунок не изменился. Холодильник не изменился. Кухня не изменилась.

Но семья внутри этого рисунка стала местом, которое они могли видеть, но больше не могли достичь.

Линда сидела там, обхватив обеими руками чашку с остывшим кофе, и теперь уже полностью понимала, что сделала.

Конструктивная критика моего перевода (именно перевода) воспринимается спокойно.

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Я понимаю, что я всего лишь переводчик. Но никак не АВТОР и даже не СОАВТОР этого рассказа.))

Теперь собственно обещанные мною объяснения.

Марк ЛаВальер - местная футбольная знаменитость. Специализируется на соблазнении замужних женщин. Причем делает это очень подло (удивлен, что еще никто из мужей соблазненных им женщин не сломал ему колени). Он приходит в местный ресторан и находит семейную пару. Обязательно, чтобы эта пара в этот момент праздновала какое-то знаменательное событие в своей жизни (годовщина свадьбы, юбилей, день рождения). Потом он на глазах у всех гостей начинает танцевать с выбранной им жертвой. Обычно это жена именинника/юбиляра. Мужья поначалу не придают этому должного внимания, так как что в этом плохого, когда вашу жену приглашает танцевать местная знаменитость. Они ведь просто танцуют. НО. Во время танца Марк всячески соблазняет жен, предлагает им незабываемый секс с ним. Нужно всего лишь в тайне от мужа выйти из ресторана через задний выход, где он уже будет ждать ее. И обязательно жена должна выйти так, чтобы муж не понял, куда и зачем она пришла. Затем Марк увозит соблазненную жену в свой дом и трахает ее там до утра. Муж понимает, что его жена тайком от него (но при всех его друзьях и знакомых) уехала трахаться с чужим мужиком. Шок. Между сеансами траха соблазненные жены вспоминают о своих обманутых мужьях и пишут им идиотские сообщения, типа: "Я люблю только тебя. Это всего лишь секс. Утром я вернусь и снова буду тебе верна". Утром Марк подвозит вытрханную жену изменщицу к ее дому и оставляет перед крыльцом. Дальнейшие ее проблемы с ее мужем его не интересуют. Ему нужно было только вырвать жену от мужа, трахнуть, а потом выбросить как использованную тряпку. Это для него игра. Он не собирается встречаться с ней снова. Будет искать новую жертву.

Кто такая Ди, упоминавшаяся как подруга Линды, я пока не выяснил.

Ну и по старой традиции приглашаю всех заинтересованных в мой канал на Boosty (https://boosty.to/crazy_wolf)