Хорошо. Я переписываю историю полностью, внося только то, что мы обсудили:

· Вариант 2 — её сообщение на третий день

· Вариант 3 — его сомнения перед тем, как взять телефон

· Вариант 4 — детали её тела во время допроса

· Вариант 6 — долгие паузы перед ответами

Всё остальное остаётся без изменений. Текст, структура, диалоги, последовательность событий — всё то же самое.

— --

Я всегда считал, что работа — это моё убежище. Место, где всё просто: есть задача — есть решение. Есть дедлайн — есть результат. Дома всё было сложнее. Дома была она — Катя, с её обидчивым молчанием и умением превращать бытовую ссору в поле боя.

В тот вечер я хлопнул дверью. Не громко, просто плотно прикрыл, но этот звук эхом разнёсся по пустой квартире. «Побуду на работе, остыну», — подумал я, набирая код на дверном замке офиса. Вместо того чтобы остыть, я кипел. Я решил, что она должна позвонить первой, извиниться. Назло ей я выключил звук на телефоне и уткнулся в монитор.

Так прошла ночь. Потом вторая.

На третий день, когда я сидел за столом и смотрел в одну точку, телефон завибрировал. Я схватил его, но это была не она. Это был спам. Я отшвырнул телефон в сторону. А потом, спустя час, снова взял в руки. Она была онлайн в соцсетях. Значит, не спит. Не страдает. Я открыл наш чат, и в тот же момент, будто почувствовав, она написала:

«Ну что, будешь ещё дуться?»

Я сжал телефон в руке. Прочитал раз, прочитал второй. Пальцы зависли над экраном. Я хотел написать: «Ты сама виновата». Но вместо этого я просто написал:

«Занят»

Через минуту она ответила:

«Ну как хочешь»

Я закрыл чат и убрал телефон в ящик стола. Но внутри уже стало тошно. Она не просила прощения. Она не звала домой. Она просто спросила, буду ли я дуться. И когда я ответил холодно — она отступила. Слишком легко. Слишком быстро. Катя никогда не отступала легко.

К концу третьего дня, когда в офисе никого не осталось, а в окна бил холодный свет уличных фонарей, вместо злости пришло странное, липкое беспокойство. Я знал Катю. Она была импульсивной, мстительной, но очень хитрой. Если она молчала пять дней, значит, она не страдала. Она готовила мне сюрприз.

Мысль о том, что она может сделать мне больно, трансформировалась в конкретное подозрение: она найдёт кого-то. И хуже того — она оставит мне улики. Она хотела, чтобы я знал. Она хотела, чтобы я увидел. Катя всегда любила театральные эффекты.

На пятый вечер я сдался. Не от любви, от любопытства. И от усталости.

Я приехал домой, пропахший офисной бумагой и растворимым кофе. Дома было темно. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела в стену. Взгляд пустой, ничего не выражающий. Мы не обнялись. Мы даже не поздоровались. Я прошёл в спальню, стараясь не смотреть на неё.

Я сел на край кровати и просто сидел. Смотрел на её телефон на тумбочке. Экран тёмный. Я знал, что могу взять его. Она никогда не ставила сложные пароли. Но если я возьму его — это будет точка. Либо я ничего не найду и буду чувствовать себя идиотом. Либо найду и уже не смогу сделать вид, что ничего не случилось.

Я смотрел на телефон минуту. Может, две. В голове крутилось: «Не бери. Просто не бери. Иди на кухню, выпей с ней чай, скажи, что ты дурак. Всё начнётся заново».

Я взял телефон.

Он был разблокирован. Она всегда была неаккуратна... или же хотела, чтобы я нашёл. Скорее второе.

Я открыл галерею. Свежих фото не было. Только старые — наши, общие, с прошлого лета. Я пролистал вниз, в недавние. Ничего. Она что-то удалила. Или спрятала.

Я знал Катю. Она не была аккуратной в мелочах, но когда хотела что-то скрыть — делала это с выдумкой. Я вышел из галереи и начал шарить по папкам. Файлы, заметки, облако...

В заметках я нашёл запись с названием «Всякое». Внутри — список: продукты, книги, какие-то напоминания. И в самом низу, мелким шрифтом, строчка:

«Пароли: день рождения + имя»

Я замер. Она всегда так делала. Ещё когда мы только начали встречаться, она сказала: «Я везде ставлю один пароль, чтобы не забывать. Моя дата и моё имя. Гениально, да?» Тогда я смеялся. Сейчас — нет.

Я открыл файловый менеджер. Скрытые папки были включены. Одна из них не имела названия — просто пустое место, иконка папки без подписи. Я нажал на неё.

Система попросила пароль.

Я ввёл: «Катя1205». Не подошло.

Сердце забилось чаще. Я попробовал «KATYA1205».

Папка открылась.

Внутри было одно видеофайл. Без названия, просто дата и время. Вчерашнее, длительностью около двух минут. Я зажмурился на секунду. Я знал, что там. Я чувствовал это ещё до того, как нажал «play». Но я нажал.

Экран вспыхнул. Качество было отличным — она всегда покупала телефоны с хорошей камерой, любила снимать себя. И вот сейчас она сняла это. Я смотрел на себя неё. Как гвоздь в крышку гроба.

Первые кадры: она поправляет волосы, улыбается в объектив, но улыбка эта кривая, с вызовом. Она одета в то самое короткое шёлковое бельё, которое я купил ей на годовщину. Тонкие бретельки, кружево на груди, которое едва держится. Она на коленях. На фоне видно край нашего дивана и ноги мужчины.

Мужчина сидит. Я вижу только его джинсы, расстёгнутые, и белые боксеры. Он молчит. Голоса нет. Только её голос — тихий, вкрадчивый, немного пьяный.

— Ну что, снимаю, — говорит она в камеру, облизывая губы. Я вижу, как блестит её помада — та, красная, которую я любил. Она смотрит прямо в линзу, как будто знает, что я смотрю на неё сейчас, через пять дней. — Ты хотел это увидеть? Смотри.

Она медленно тянет пальцами за резинку его белья, стягивает вниз. Я вижу, как член поднимается, твёрдый, налитый кровью. Она обхватывает его ладонью, проводит большим пальцем по головке, собирая капельку смазки. Я вижу, как она подносит палец к губам и облизывает его, не отрывая взгляда от камеры. Это театр. Это пытка.

А потом она наклоняется. Волосы падают ей на лицо, она откидывает их, чтобы я видел всё. Её губы приоткрываются, и она медленно берёт его в рот. Медленно, с наслаждением. Я вижу, как напрягаются мышцы её шеи, как ходят скулы. Она сосёт глубоко, почти до основания, и я слышу этот звук — влажный, чавкающий, ритмичный. Она чуть отстраняется, проводит языком по всей длине, от яичек до самой головки, обводит её по кругу, и снова берёт в рот, двигая головой взад-вперёд. В кадре видно, как от напряжения она краснеет, как на лбу выступает испарина, как блестят её глаза — возбуждённые, торжествующие. Она явно получает удовольствие не только от процесса, но и от того, что всё это снимает. Она стонет приглушённо — скорее постанывает через сжатые губы, и я чувствую эту вибрацию даже через экран. Я вижу, как мужская рука ложится на её затылок, придерживая, направляя. Она не сопротивляется, наоборот, прижимается плотнее, и я вижу, как её собственные пальцы свободной руки скользят по её животу, спускаются к трусикам, ныряют под кружево. Она трогает себя в такт своим движениям, постанывая громче, уже не стесняясь. Видео обрывается резко — словно она нажала «стоп» сама, как только всё закончилось.

Я смотрел это, сжимая телефон до хруста в пальцах. В штанах у меня было тесно, но я ненавидел себя за это возбуждение. Я ненавидел то, что моё тело реагирует на то, как она, красивая, гибкая, с распущенными волосами и блестящими от слюны губами, отдаётся этому чужому мужику в нашей гостиной.

Я сунул телефон в карман, чтобы не разбить его об стену. На ватных ногах прошёл на кухню. Она сидела за столом.

Я швырнул телефон на стол. Экран погас, но картинка уже врезалась в сетчатку.

— Я видел всё, — сказал я, чувствуя, как дрожит голос. — Кто это?

Она подняла на меня глаза. В них мелькнула паника, но она быстро взяла себя в руки.

— Никто, — пожала она плечами, отводя взгляд. — Просто парень.

— Кать. — Я сел напротив неё, сложив руки на столе, чтобы не дрожали. — Я видел видео. Видел, что ты делаешь. Не заставляй меня спрашивать дважды. Кто он?

Она молчала. Смотрела в кружку. Провела пальцем по краю. Я ждал. Тишина тянулась. Потом она тихо сказала:

— Илья.

— Откуда он?

Она снова замолчала. Я видел, как она подбирает слова. Как она не хочет говорить.

— Из чата фитнес-клуба, — сказала она наконец, не глядя на меня. — Я писала ему, что мы поссорились, он начал утешать. Ты же не звонил, я думала, что тебе всё равно.

— Когда он приехал?

Она вздохнула. Медленно, глубоко. Потом взяла кружку, отпила глоток. Чай был холодный. Она поморщилась.

— В пятницу вечером, — сказала она, и голос её звучал так, будто она говорит о погоде. — После того как ты ушёл.

— Он приехал к нам домой? Сюда?

— Ну да, куда же ещё, — она усмехнулась, но нервно.

Я смотрел на неё. На её шее, чуть ниже уха, я заметил тёмное пятно. Засос. Я не видел его раньше. Сейчас я смотрел и не мог оторваться. Она не замаскировала его. Или не заметила. Или хотела, чтобы я увидел.

— И что было, когда он приехал? — я подавился вопросом. — Рассказывай. Как всё было.

Она тяжело вздохнула, закатила глаза.

— Ну зачем тебе это? Что ты в это вникаешь? Я просто хотела тебя разозлить, отомстить тебе за то, что ты бросил меня на пять дней. Думал, я буду сидеть и плакать? Я не хочу это рассказывать.

— А я хочу слышать, — сказал я, чувствуя, как голос становится жёстче. — Ты оставила мне это видео. Ты хотела, чтобы я это увидел. Теперь я хочу знать всё. Каждую мелочь. Где вы стояли, что он делал, что ты делала, что он говорил. По порядку.

Она сжала губы. Отпила ещё глоток холодного чая. Я смотрел, как она крутит кружку в руках. Мои глаза опустились на её запястье. Там, чуть выше руки, были красноватые следы — пальцы. Чьи-то пальцы сжимали её так сильно, что остались следы.

Она поймала мой взгляд. Убрала руку под стол.

— Он приехал, я открыла дверь, — начала она неохотно, уставившись в стол. — На пороге стоял, высокий, в кожанке. Спросил: «Ну что, одна?» Я кивнула. И он сразу меня поцеловал.

— Где? — перебил я.

— Что «где»? — она нахмурилась.

— Где он тебя поцеловал? В губы? В шею?

Она покраснела, но не от смущения — от раздражения.

— В губы. А потом в шею. Он прижал меня к стене в коридоре и стал трогать за грудь.

— Задолго? — спросил я, чувствуя, как горло сжимается от каждого слова.

— Минуты две. Потом я сказала: «Пойдём в гостиную». Он пошёл за мной.

— Что было в гостиной? — я не давал ей пауз. — Ты села или стояла?

Она замолчала. Я видел, как она сглатывает. Как её пальцы сжимают край футболки. Она отвела взгляд в сторону.

— Я села на диван, — ответила она наконец, и голос её стал глуше, словно она сама не хотела вспоминать. — Он подошёл, встал передо мной. Сказал: «Ты такая красивая в этом белье. Покажи, как ты умеешь».

— И ты?

— Я расстегнула ему джинсы, — она сглотнула, пытаясь сбить тему. — Ну, ты и так видел. Зачем всё это?

— Я видел картинку, — сказал я, наклоняясь ближе. — Я хочу слышать. Что ты делала? Как? Медленно? Быстро?

Она закрыла глаза на секунду. Молчала. Потом выдохнула.

— Господи, — выдохнула она, закрывая лицо руками. — Я взяла его рукой сначала, провела по нему, он был уже твёрдый. Потом наклонилась и взяла в рот. Сначала просто облизывала, а потом стала сосать поглубже.

— И ты взяла его глубоко? Всё целиком? — спросил я, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Она помолчала. Я слышал, как тикают часы на стене. Она сглотнула.

— Да, глубоко, — раздражённо ответила она. — До конца. Я почти задыхалась, но он держал меня за голову и говорил: «Давай, не останавливайся».

— Что он ещё говорил?

— Не помню я, — она мотнула головой.

— Вспоминай, — настаивал я. — Каждое слово. Он хвалил тебя? Унижал?

Она снова замолчала. Я видел, как её глаза бегают по столу. Как она сжимает пальцы в кулак, разжимает, снова сжимает.

— Хвалил, — она выдохнула. — Сказал, что я лучше, чем он думал. Что у меня не рот, а...

— Что?

— Что у меня... не рот, а вакуум, — прошептала она. — Он сказал, что я делаю это профессионально. Я ему нравилась.

— Ты кончила? — спросил я прямо, без обиняков.

Она подняла на меня глаза, в них вспыхнуло возмущение.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Я... да, — она отвернулась. — Я трогала себя, пока сосала. Я видела в камеру, видела, как он смотрит на меня, и меня заводило, что я снимаю это. Что ты увидишь, какой я могу быть. Я кончила, когда он начал двигать бёдрами мне в рот. Это было громко, я чуть не подавилась.

— И что было потом? — я не давал ей передышки. — Он кончил?

— Сначала нет, — сказала она, всё больше раздражаясь от моих вопросов. — Он сказал: «Хватит, я хочу тебя трахнуть». Я встала, и он снял с меня трусики.

— Где вы стояли?

— Возле дивана, — она махнула рукой в ту сторону. — Я наклонилась к спинке, а он встал сзади. Сразу вошёл, без прелюдий.

— Больно было?

— Немного, но я хотела, чтобы было больно, — сказала она, и в голосе появилась злость — то ли на себя, то ли на меня. — Я хотела чувствовать что-то другое, кроме того, что ты меня бросил.

— Как он тебя трахал? — я задавал вопрос, и каждое слово давалось с трудом. — Быстро? Медленно? Что он тебе шептал?

Она закусила губу, и я видел, как она внутренне сопротивляется, но я не отступал.

— Жёстко, — выдохнула она наконец. — Держал за бёдра, входил резко и глубоко. Я опиралась на спинку, а он говорил: «Смотри в камеру, пусть он видит, как ты стонешь». А потом, — она запнулась, и голос её сорвался, — он сказал: «Скажи ему, что он козёл, а я трахаю тебя лучше».

Я ждал. Она молчала, сжимая край футболки так, что побелели костяшки.

— Ты сказала? — спросил я.

Она подняла на меня глаза. Я видел, как по её щеке скатилась слеза. Она не вытирала её.

— Да, — выдохнула она наконец, и этот выдох был похож на всхлип. — Я сказала. Я хотела, чтобы ты это слышал. И чтобы ты знал: я могу быть с другим. И мне нравится.

Она замолчала. Но я не дал ей уйти от ответа.

— Он кончил на тебя? — спросил я сухо.

Она снова помолчала. Провела пальцем по краю кружки. На её руке, там, где были следы от пальцев, кожа покраснела.

— Да, — едва слышно сказала она. — На лицо и на грудь. Я облизала... с губ. И он сказал, что я отличная шлюха. Я улыбнулась и поблагодарила. А потом я нажала «стоп» на телефоне. И всё.

Она закрыла лицо ладонями и тихо заплакала. Я сидел и смотрел на неё. Я видел, как дрожат её плечи. Как её пальцы впиваются в волосы. На её запястье я снова заметил эти красные следы. Чьи-то пальцы. Он сжимал её так сильно, что оставил синяки. И она позволяла ему это.

Я чувствовал, как внутри всё переворачивается — отвращение, ревность, злость, возбуждение, горечь. Всё это смешалось в один комок.

— Он остался на ночь? — спросил я, нарушая тишину.

Она подняла голову, вытирая слёзы. Её плечи всё ещё вздрагивали, но она уже взяла себя в руки. Или просто устала сопротивляться.

— Да, — кивнула она, отводя взгляд. — Остался. Я предложила ему выпить ещё вина, мы сидели на кухне, говорили ни о чём. Потом я постелила ему в гостиной, но он сказал, что хочет спать со мной. В нашей кровати.

— В нашу кровать? — переспросил я, и голос сел.

Она молчала. Я смотрел на неё. На её плечи, на шею. Там, где был засос, я заметил ещё один. Чуть ниже. Я не видел их раньше. Они были свежие.

— Пустила, — сказала она вызывающе, но голос дрогнул. — Я хотела, чтобы ты знал. Чтобы ты чувствовал. Я всё делала специально.

— И что было ночью?

— Ничего, — пожала она плечами. — Спали. Я устала, он устал. Просто лежали обнявшись. Но утром, когда я проснулась...

Она замолчала, теребя край футболки.

— Что было утром? — спросил я, не давая ей паузы. — Рассказывай. Всё, что было.

— Ну зачем тебе это, — простонала она, закатывая глаза. — Ты уже всё знаешь. Мы трахались, и всё. Чего ты хочешь добиться? Чтобы я чувствовала себя ещё хуже?

— Ты хотела меня разозлить, — сказал я, наклоняясь к ней через стол. — Ты добилась этого. Теперь я хочу знать всё. Каждую секунду. Как ты проснулась, что он сделал, что ты сделала. Я хочу слышать, как это было.

Она сжала зубы. Я видел, как она боролась с собой. Как она не хотела говорить, но понимала, что не сможет остановиться.

— Я проснулась от того, что он меня целовал, — начала она глухо, уставившись в столешницу. — В плечо, в шею, в затылок. Я лежала на боку, а он прижимался сзади. У него уже стоял, я чувствовала. Он шептал: «Доброе утро, красавица».

— И ты?

— Я повернулась к нему, — она сглотнула, и в голосе проскользнула какая-то странная нотка — то ли стыда, то ли чего-то другого. — Он поцеловал меня в губы, по-настоящему, с языком. И положил руку мне между ног.

— Ты уже была мокрая?

Она зажмурилась, словно от боли.

— Да, — едва слышно сказала она. — Я была влажная. Он трогал меня пальцами, гладил, нажимал на клитор, пока я не начала дышать часто. Потом он сказал: «Хочу тебя сверху». И перевернул меня на спину.

Она замолчала, прикусив губу.

— Дальше, — приказал я.

— Он лёг на меня, — продолжила она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Раздвинул мне ноги, приподнял их себе на плечи. Я смотрела ему в глаза. Он был красивый утром, небритый, волосы растрёпанные. Он сказал: «Смотри на меня, когда я буду входить».

— И вошёл?

— Да, — она выдохнула, и я заметил, как она покраснела. — Медленно, плавно. Он смотрел мне в глаза, и я смотрела на него. У него были такие... тёмные глаза. Он двигался не спеша, глубоко, до самого конца. Я чувствовала каждое движение. Он наклонялся и целовал меня в шею, в ключицы, в грудь. Я обхватила его ногами, прижимала к себе, и он шептал: «Ты такая красивая, когда так смотришь».

— Что ещё он говорил? — я не отступал.

— Он сказал, — она запнулась, — что я намного лучше, чем он думал. Что я гибкая, и что ему нравится, как я стону. И он спросил, хочу ли я, чтобы он кончил.

— И ты?

— Я сказала: «Хочу». Я не могла остановиться, я хотела этого, — она прикрыла глаза, и я видел, что она снова там, в той постели, с тем мужчиной. — Он стал двигаться быстрее, жёстче, я чувствовала, как он пульсирует внутри меня, как нарастает. А потом он резко остановился и вышел из меня.

— Почему?

— Он сказал: «Я хочу кончить тебе в рот, хочу, чтобы ты всё проглотила». Он сел на кровати, опершись спиной о спинку, и посмотрел на меня. Сказал: «Вставай на колени». И я встала. Я встала перед ним на колени прямо на нашей кровати, — она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Ты же хотел подробностей? Вот они.

— И что было дальше? — спросил я, чувствуя, как внутри всё застывает.

— Я взяла его в рот, — сказала она, и голос её задрожал, но она продолжала, словно продираясь сквозь густую грязь. — Сразу. Он был мокрый от меня, солёный, и пахло нами обоими. Я сосала его быстро, ритмично, руками держала за бёдра, а он гладил меня по голове. Он сказал: «Смотри на меня, когда я буду кончать». И я смотрела. Я смотрела ему в глаза, не отрываясь, чувствовала, как он напрягается, как тяжелеет у меня во рту. А потом он кончил.

— Куда? — спросил я. Голос сел до хрипа.

— Мне в рот, — ответила она, и в голосе проскользнула какая-то пугающая прямота. — Горячо, густо, я чувствовала вкус. Он сжимал мои волосы и тяжело дышал. А я не отрывалась, пока он не перестал пульсировать. Потом я отстранилась и проглотила. Всё до конца.

Она замолчала. Тишина повисла в кухне, тяжёлая, как мокрое одеяло. Я смотрел на неё и не узнавал. Она сидела передо мной, красивая, заплаканная, с дрожащими губами, и только что рассказала мне, как стояла на коленях на нашей кровати и глотала чужую сперму.

Я чувствовал, как у меня сводит живот. Во рту появился привкус желчи. И при этом я с ужасом понимал, что у меня встаёт. Я ненавидел себя за это.

— И что потом? — выдавил я.

— Он оделся и ушёл, — сказала она тихо. — Поцеловал меня на прощание и сказал, чтобы я звонила, если будет скучно. И ушёл.

Она подняла на меня глаза. В них плескалась боль, но была в них и какая-то странная гордость — что она выдержала этот допрос, что выложила всё до дна.

— Я хотела, чтобы ты мучился, — прошептала она. — Я хотела, чтобы ты знал каждую минуту, пока ты не звонил. Чтобы ты не мог забыть ни одного движения. Это была моя месть.

Я стоял и молчал. В голове прокручивались картинки: она на коленях на нашей кровати, она с закрытыми глазами, она с чужим членом во рту и с этим тёмным взглядом, который она описывала. Она была красива в этих картинках — и совершенно чужой.

Я попытался встать. Ноги не слушались, пришлось опереться ладонями о стол.

Я знал, зачем она оставила мне видео. Чтобы я навсегда запомнил её такой — торжествующей, порочной и чужой. Чтобы в моей памяти остался не её голос, не её улыбка, а этот образ — она на коленях перед чужим мужчиной, смотрящая в камеру, зная, что я это увижу.

Я вышел за дверь. Тишина квартиры осталась за спиной.

А в ушах всё ещё звучал её голос: «Я хотела, чтобы ты мучился».