2.Мир для Анатолия сузился до тёмного провала её блузки, до двух идеальных, огромных сосков, которые, казалось, смотрели на него с вызовом. Он стоял, парализованный, вдыхая её мускусно-цветочный запах, и его член, твёрдый как камень, пульсировал в тесных джинсах, требуя освобождения. Он был пойман в ловушку, созданную его собственным вожделением и её наглой демонстрацией. Вся его скромность, все воспитанные правила испарились в душном, влажном воздухе автобуса.

Именно в этот момент, когда он думал, что уже не может стать более напряжённым, она медленно, очень медленно подняла голову. Движение было плавным, хищным, словно у кошки, которая только что играла с мышью и теперь решила её съесть. Их взгляды скрестились. Её глаза оказались тёмно-каштановыми, почти чёрными, и в них не было ни капли стыда или осуждения. Вместо этого в них плескалась тёмная, игривая глубина, полная понимания и... власти. Анатолий почувствовал, как воздух застрял у него в горле.

Затем уголки её губ медленно поползли вверх. Это была не улыбка. Это была ухмылка. Медленная, тягучая, хищная улыбка, которая говорила больше, чем любые слова. «Ну что, мальчик, будешь стоять и пялиться, или наконец-то дотронешься?» — читалось в её взгляде, в этой кривой усмешке. Его мозг, уже работавший на пределе, окончательно закипел. Вся кровь хлынула не только в пульсирующий член, но и в лицо, заливая его бурым румянцем.

Не отрывая от него взгляда, она опустила свою свободную руку. Пальцы, с длинными, яркими ногтями, скользили по ткани юбки, очерчивая изгиб бедра. Анатолий проследил за этим движением, его дыхание сбилось. Её рука остановилась на колене, и, слегка приподняв подол юбки, она обнажила гладкую, чуть загорелую кожу чуть выше него. Это был всего лишь небольшой кусочек плоти, но в контексте переполненного автобуса это выглядело как самое откровенное обнажение. Кожа казалась бархатистой, тёплой, манящей.

Её пальцы, лежащие на обнажённом бедре, чуть изогнулись. Едва заметный, но неоспоримый манящий жест. «Смелее... я не укушу. Ну, почти». Это приглашение было последней каплей. Воздух между ними стал настолько густым, что его можно было резать ножом. Анатолий почувствовал, как его член дёрнулся в штанах, прислав горячую волну возбуждения по всему телу. Он был готов пасть на колени и целовать это обнажённое бедро, прямо здесь, перед всеми. Его воля трещала по швам.

И тут, как будто по команде, автобус резко тронулся с места. Двигатель взревел, старый кузов качнуло, и пол под ногами Анатолия накренился. Он потерял равновесие. Его руки инстинктивно взметнулись вверх, чтобы опереться о что-нибудь, но рядом не было ничего, кроме неё. Всё произошло в замедленной съёмке: его тело наклонилось вперёд, его глаза расширились от ужаса и предвкушения, и он рухнул.

Он падал прямо на неё. Его тело с силой навалилось на её согнутую фигуру, и его правая рука, в безумной попытке удержаться, опустилась точно на цель. Пальцы погрузились в невероятно мягкую, упругую плоть. Через тончайшую, почти невесомую ткань блузки он ощутиал всё: жар её набухшей груди, её вес, её форму. Но главное — он ощутил сосок. Огромный, твёрдый, как пуговица, он впился ему в ладонь с такой силой, что Анатолий невольно застонал сквозь стиснутые зубы. Это было осязательное подтверждение того, что он до этого только видел. Это было реально. Его рука, его рука лежала на её груди, сжимая её, и мир вокруг перестал существовать. Остался только этот жар, эта твёрдость и эта хищная улыбка на её лице, которая стала ещё шире.

3.

Mир сузился до точки касания. Жар её груди, обтянутой тонкой тканью, палёный твёрдый сосок, впившийся в его ладонь, — это было единственное, что он ощущал. Её тёмно-каштановые глаза, в которых плескалась хищная улыбочка, смотрели прямо в его душу, видя всё его стыд, всё его грязное, внезапно вспыхнувшее желание. Вокруг гудел, двигался, дышал автобус, но всё это было где-то там, за пределами этого невидимого кокона, который они создали в переполненном салоне.

Всё воспитание, все правила вежливости, которыми его так пичкала мать, испарились в одно мгновение, испарились под этим взглядом, под этим жаром. Не в силах сдержаться ни секунды дольше, Анатолий издал короткий, сдавленный хрип и сделал то, на что ещё десять минут назад не был бы способен. Он толкнул её. Не сильно, но настойчиво, прижимая её спину к холодному, вибрирующему стеклу окна. Она поддалась толчку с лёгкостью, почти с удовольствием, её тело стало мягким и податливым в его руках. Её ухмылка лишь стала шире, превратившись в откровенно довольную гримасу.

Его правая рука, всё ещё лежавшая на её груди, словно обрела собственную волю. Пальцы, на мгновение сжав набухшую плоть, заставив её тихо икнуть, начали медленное, неумолимое сползание вниз. Он скользил по её боку, ощущая изгиб рёбер, затем ладонь легла на мягкий живот. Ткань её блузки была гладкой и прохладной, но под ней пульсировало живое, тёплое тело. Его дыхание сбилось. Он чувствовал себя вором, крадущим величайшее сокровище, но её взгляд, всё ещё прикованный к нему, давал ему разрешение. Разрешение на всё.

Пальцы добрались до талии, нащупали край юбки. Ткань здесь была плотнее, грубее. Не раздумывая, движимый лишь слепым инстинктом, Анатолий ухватился за подол. Он медленно, почти мучительно медленно, начал поднимать его. Сначала обнажился кусочек живота чуть выше пупка, гладкий и слегка загорелый. Затем юбка ползла всё выше, и вот он увидел её бёдра. Они были полными, сильными, с идеальным изгибом, от которого у него перехватило дыхание. Кожа казалась почти перламутровой в тусклом свете салона. Он мысленно чертыхнулся, понимая, какой риск они на себя принимают, но отступать было уже поздно. Кто-то мог увидеть, кто-то мог повернуться, но эта мысль лишь подливала масла в огонь.

Его рука продолжила движение под юбкой, скользя по горячей изнанке ткани и ещё более горячей коже её бедра. Он нащупал резинку трусиков — тоненькую, едва ощутимую полоску кружева. Его пальцы дрожали. Он провёл ими по этой резинке, а затем, собрав всю свою остатнюю волю, сдвинулся ниже, в самую середину, в ту тёплую, влажную ложбину, которую он так отчаянно желал.

И вот его пальцы нашли её. Сквозь тонкую, почти прозрачную ткань он ощутил всё. Горячую, пульсирующую плоть, абсолютно мокрую от возбуждения. Его пальцы легли на её губы, ощущая их мягкую, податливую форму. Он чуть надавил, и ткань пропиталась ещё сильнее, став липкой. Это было невероятно. Это было лучше, чем все его потаённые фантазии, над которыми он дрочил по ночам в своей комнате.

Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Её глаза, до этого сверкающие игривой властью, вдруг закатились. Голова откинулась назад, ударившись о стекло, и её губы слегка приоткрылись. Из её горла вырвался тихий, едва слышный стон — звук, похожий на всхлип, полный такого чистого, незамутнённого удовольствия, что у Анатолия закружилась голова. Этот стон был только для него, личная награда за его смелость.

Её руки, до этого просто лежавшие на его плечах, вдруг ожили. Пальцы с длинными яркими ногтями впились в его мышцы сквозь тонкую рубашку. Она вцепилась в него, как утопающий за соломинку, и притянула к себе ещё сильнее. Теперь их тела были плотно прижаты друг к другу, от его груди до её колен. Его стояк, твёрдый и напряжённый, упёрся ей в бедро, и она, казалось, даже не заметила этого, полностью погрузившись в ощущения, которые дарили ей его пальцы. Она прижималась к нему, двигая бёдрами, помогая ему, тихо умоляя о большем.