Вечер Дня Матери в небольшой панельной квартире на окраине города был тихим и горьким. Елизавета сидела одна за кухонным столом, накрытым старой клеёнкой. Ей было тридцать семь, но тело всё ещё оставалось роскошным, вызывающе зрелым и женственным. Тяжёлые, полные груди (уже не такие упругие, как в двадцать, но именно поэтому ещё более притягательные) едва удерживались в глубоком декольте чёрного шёлкового платья. Крупные розовые соски, чуть потемневшие от кормления когда-то, сейчас тёрлись о тонкую ткань и от этого слегка набухли. Тонкая талия, которую она всегда берегла, плавно переходила в широкие, мягкие бёдра и округлую, тяжёлую попку, которую платье облегало, как вторая кожа. Длинные стройные ноги были облачены в тонкие чулки с кружевными резинками — она надела их специально сегодня, хоть и понимала, что праздника не будет. Под платьем уже намокли простые кружевные трусики: вино, обида и давно копившееся одиночество сделали своё дело.

Длинные волнистые каштановые волосы слегка растрепались, макияж размазался от слёз. Полные, чувственные губы дрожали. Она была красива именно этой усталой, зрелой красотой — женщина, которая в девятнадцать родила сына, почти одна вырастила его, пока муж постоянно пропадал в командировках, и теперь чувствовала, как жизнь медленно утекает сквозь пальцы. Ей хотелось, чтобы её видели не только как «маму» и «жену», а как женщину. Живую. Желаемую.

«Опять один праздник, — думала она, допивая уже третий бокал красного вина. — Андрей вырос. У него свои друзья, своя жизнь. Муж в командировке уже вторую неделю... даже не позвонил. А я? Я просто сижу здесь и жду, когда меня хоть кто-то вспомнит. Я дала ему жизнь, вынянчила, лечила, учила... а теперь я для него просто «мама», которая иногда звонит и спрашивает, поел ли он».

Дверь в квартиру тихо скрипнула. Андрей пришёл. Елизавета быстро вытерла слёзы тыльной стороной ладони и крикнула из кухни, стараясь, чтобы голос звучал бодро:

— Сынок? Андрей, иди ко мне. Посиди с мамой немного. Сегодня же праздник... а дома так пусто.

Он вошёл на кухню — высокий, восемнадцатилетний, стройный, с подтянутым телом от тренировок в зале. Короткие тёмные волосы, выразительные глаза, в которых иногда проскальзывало что-то от неё. На нём была простая белая футболка и серые спортивные штаны. Он неловко остановился в дверях.

— Мам, я... поздравляю тебя с Днём Матери, — сказал он, но в голосе слышалась вина. Он действительно забыл до последнего момента.

Елизавета горько улыбнулась и кивнула на стул напротив.

— Иди, садись. Не стой как гость. Налила уже. Выпьем вместе... за меня. За маму, которая тебя родила и до сих пор ждёт, что ты будешь рядом хоть иногда.

Андрей сел. Она толкнула ему бокал, потом налила себе ещё. Они чокнулись. Она выпила почти залпом. Вино жгло горло, но снимало боль.

— Ты даже не позвонил днём, — тихо сказала она, глядя в стол. Слёзы снова навернулись. — Папа в командировке, молчит. А ты... ты всё время с друзьями, с телефоном. Я понимаю, ты уже взрослый. У тебя своя жизнь. Но мне... мне обидно, сынок. Я чувствую себя ненужной. Я для тебя кто теперь? Просто женщина, которая готовит и стирает?

Андрей опустил глаза. Ему было неловко и тяжело.

— Мам... я люблю тебя. Просто... я много времени провожу вне дома. Учёба, зал, ребята...

— Я знаю, — перебила она и допила свой бокал. Потом неожиданно взяла его бокал и тоже допила до дна. — Пей со мной. Приказываю. Сегодня я хочу, чтобы ты был со мной. По-настоящему. Не отворачивайся.

Она налила снова. Вино уже ударило в голову — щёки горели, мысли путались. Обида, одиночество и давно подавляемое женское желание смешались в один горячий ком. Она смотрела на сына уже иначе. Не только как на ребёнка. Как на молодого мужчину. Крепкого. Красивого. И... возбуждённого? Или ей показалось?

Елизавета встала. Платье слегка задралось, открывая край чулок и полоску голой кожи выше. Она медленно обошла стол, подошла к нему. В голове стучало: «Что я делаю? Он мой сын... но я так одна. Так давно никто не смотрел на меня как на женщину. А он уже не мальчик. Он мужчина. Мой мужчина... в каком-то смысле».

Она наклонилась и обняла его, прижавшись грудью к его плечу. Тяжёлые груди мягко примялись о него, соски через тонкую ткань коснулись его тела. Андрей вздрогнул. Она почувствовала, как он напрягся... и как между его ног что-то затвердело.

Сердце Елизаветы резко забилось.

«Он... он встал? От меня? От мамы?»

Мысли закружились. Обида, вино, внезапная женская гордость и запретное возбуждение смешались. Она не отстранилась. Наоборот, обняла крепче, а потом, будто случайно, ослабила объятия и медленно опустилась на колени прямо перед ним на кухонном полу. Руки скользнули вниз по его бёдрам... и одна ладонь легла точно на шишку в спортивных штанах.

Она замерла.

— Ох, сынок... — прошептала она хрипло, глядя снизу вверх. Глаза были влажными, но в них уже горело что-то другое. — Ты уже... такой взрослый. Мама не ожидала. Это... случайно получилось. Я просто хотела обнять тебя. А ты... ты уже не мой маленький мальчик.

Она не убрала руку. Наоборот, слегка сжала через ткань, чувствуя, как он пульсирует и становится всё твёрже. Её дыхание участилось, полные губы приоткрылись, грудь тяжело поднималась и опускалась в глубоком декольте — один тёмно-розовый сосок уже почти полностью выскользнул наружу, твёрдый и блестящий.

— Мама хочет увидеть, — тихо, но твёрдо сказала она, голос дрожал от вина, обиды и нарастающего желания. — Хочет понять, насколько ты уже мужчина. Покажи мне, сынок. Не бойся... это наша тайна. Никто никогда не узнает. Просто... мама соскучилась по близости. По-настоящему.

Андрей сидел неподвижно. Дыхание сбилось. Он видел мать снизу вверх: растрёпанные волосы, размазанный макияж, тяжёлые груди, почти вываливающиеся из платья, чулки на стройных ногах и её руку, которая уже расстёгивала ему ширинку. В голове стучало:

«Это же мама... Боже, что она делает... Это неправильно, это запретно... Но она так одинока. Я видел, как она плакала. Я не могу её оттолкнуть сейчас. Она даёт мне жизнь, а я... я просто не хочу, чтобы ей было ещё больнее. И... чёрт, она такая красивая. Такая женщина. Я никогда не видел её такой...»

Елизавета медленно стянула с него спортивные штаны вместе с трусами. Его член выскочил — толстый, тяжёлый, с выступающими венами, головка уже покраснела и блестела от первых капель. Она обхватила его ладонью, провела пальцами по горячей коже, словно изучала каждый миллиметр.

— Какая красивая, взрослая штука... — прошептала она с материнской гордостью и откровенной похотью. — Мой сын стал мужчиной. Мама горда... и хочет его попробовать.

Она наклонилась. Тёплый, влажный рот матери медленно опустился на головку. Язык скользнул по уздечке, обвил ствол, засосал. Она двигала головой плавно, то глубоко заглатывая, то вынимая и облизывая всю длину, не отрывая взгляда. Слюна стекала по стволу. Её полные губы растягивались. Одна рука ласкала тяжёлые яйца, вторая держала основание.

Андрей застонал. Рука невольно легла ей на голову. Он не отталкивал. Не мог. Внутри боролись две силы: «Это мама... я не должен... это неправильно...» и «Но она хочет этого. Она страдает. И я хочу её. Я хочу эту близость. Я хочу почувствовать её по-настоящему».

Елизавета внезапно оторвалась, тяжело дыша. Не вставая с колен, она задрала платье повыше, просунула руку под него и стянула с себя мокрые кружевные трусики. Они были совсем мокрыми — посередине тёмное пятно от её возбуждения. Она прижала их прямо к лицу сына, к его носу и губам.

— Понюхай, сынок... — хрипло прошептала она, продолжая медленно дрочить его член другой рукой. — Это запах мамы. Настоящий. То, как пахнет моя киска, когда я возбуждена. Когда думаю о тебе. Вдыхай... почувствуй маму.

Андрей вдохнул. Острый, сладковато-мускусный, чуть винный и с лёгкой вишнёвой ноткой аромат её возбуждённой пизды ударил ему в голову. Тёплый, тяжёлый, женский. Запах матери. Запах запрета. Его член дёрнулся в её руке, из головки вытекла новая капля.

— Ммм... вкусный... — прошептала она и снова взяла его в рот, глубже, жаднее, глядя ему в глаза сквозь слёзы и желание. — Мой хороший мальчик... Мама любит тебя. Всегда любила. А теперь... теперь по-другому. Не сердись на меня... это вино, обида... и то, как сильно я тебя люблю. Я больше не могу притворяться, что ты для меня только сын.

Она сосала с влажными, чавкающими звуками, иногда отрываясь, чтобы облизать всю длину языком, потом снова заглатывала. Андрей стонал, пальцы запутались в её волосах. Сопротивление таяло с каждым движением её рта и каждым вдохом запаха её трусиков, которые она всё ещё прижимала к его лицу.

Через несколько минут Елизавета встала. Лицо было влажным, губы блестели от слюны. Она задрала платье до талии, стянула трусики окончательно и села на край стола, широко раздвинув ноги. Платье сползло с плеч, обнажив тяжёлые груди — они слегка обвисали под собственной тяжестью, соски стояли твёрдо и темно-розово. Между ног открылась гладко выбритая, уже текущая киска — полные, набухшие губы, клитор выглядывал из складок, блестящие прозрачные соки стекали вниз по промежности.

— Теперь ты, сынок, — тяжело дыша, приказала она. Голос был низким, страстным. — Приказываю. Сделай маме куни. Покажи, как любишь свою маму. По-настоящему.

Андрей опустился на колени между её ног. Лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её мокрой пизды. Аромат ударил сильнее — сладковато-вишнёвый, мускусный, с винной горчинкой и тяжёлым женским запахом. Он провёл языком от самого низа вверх, раздвинул полные губы пальцами и впервые увидел всё так близко: розовую, влажную плоть, пульсирующий клитор, вход в её тело, из которого медленно вытекала густая прозрачная смазка.

Он всосал клитор. Елизавета громко застонала и прижала его голову к себе. Андрей лизал жадно — широкими движениями языка по всей щели, потом сосредоточился на клиторе, посасывая его, обводя кончиком языка. Потом опустил язык ниже и начал медленно вводить его внутрь, проникая в горячую, бархатистую, текущую киску матери. Вкус был солоновато-сладким, с яркой вишнёвой сладостью и лёгкой винной терпкостью. Соки текли ему в рот, стекали по подбородку. Он облизывал стенки изнутри, высовывал язык и снова всасывал клитор, пальцами нежно раздвигая её.

— Да, сынок... вот так... лижи мамину киску... — стонала Елизавета, держа его за волосы, прижимая сильнее. — Я тебя родила здесь... а теперь ты возвращаешься языком... Ох, боже, как хорошо... Мама любит тебя... любит так сильно, что это уже не просто любовь матери к сыну. Это... это наша любовь. Глубже... да, мой хороший... ешь маму... пей меня...

Она кончила быстро и сильно — всё тело затряслось, ноги в чулках напряглись, из неё хлынуло сильнее, заливая ему подбородок и шею. Андрей продолжал лизать, слизывая всё, что вытекало, пока она не начала слегка отталкивать его голову, слишком чувствительная после оргазма.

— Теперь войди в меня, — тяжело дыша, приказала она, голос дрожал от страсти и эмоций. — Мама хочет почувствовать своего взрослого сына внутри. Полностью. Прямо сейчас.

Андрей поднялся. Его член, мокрый от слюны матери и сильно пульсирующий, упёрся в горячую, текущую щель. Он не торопился. Сначала медленно провёл твёрдой головкой вверх-вниз по всей киске — размазывая по набухшим, скользким губам и свою смазку, и её густые прозрачные соки. Елизавета тихо застонала и обхватила его бёдра ногами в чулках, пытаясь притянуть ближе.

Он приставил головку прямо к входу и слегка надавил. Розовые, полные губы медленно, нехотя начали расходиться в стороны, обхватывая его. Даже от этого лёгкого давления он почувствовал, насколько она тугая. Головка вошла только наполовину — и остановилась. Стенки её киски плотно и горячо обхватили его, словно не хотели сразу пропускать дальше. Жар был почти обжигающим. Внутри было мокро настолько, что смазка стекала по стволу, а тугота — такая сильная, что он почувствовал, как её мышцы непроизвольно сжимаются вокруг головки, пытаясь и вытолкнуть, и затянуть его одновременно.

Елизавета резко втянула воздух и впилась пальцами ему в плечи.

— Оххх... сынок... подожди... — выдохнула она дрожащим голосом. — Ты... такой толстый... Я чувствую, как ты меня растягиваешь... Боже, как давно меня никто не растягивал так...

Андрей замер, глядя вниз. Его член был погружён только наполовину. Розовые, набухшие губы матери плотно обхватывали ствол посередине, слегка побелев от напряжения. Из-под головки медленно вытекала новая порция её сока и стекала вниз. Он чувствовал каждой клеткой, насколько она горячая внутри — будто его член окунули в густое, пульсирующее тепло. И насколько туго она его сжимает. Стенки ритмично сокращались вокруг него, мокрые, бархатистые, невероятно тесные.

— Мам... ты очень тугая... — тихо проговорил он, голос сорвался. — Я только наполовину вошёл, а ты так сильно сжимаешь... так горячо...

Елизавета посмотрела на него снизу вверх. Глаза были влажными, губы приоткрыты, дыхание сбитое.

— Потому что это ты... мой сын... — прошептала она хрипло. — И я так давно никого не пускала в себя. Входи... медленно. Растягивай маму. Я хочу чувствовать, как ты входишь в меня. Каждый сантиметр. Хочу, чтобы ты почувствовал, какая я для тебя тугая и мокрая...

Андрей начал двигаться очень медленно. Миллиметр за миллиметром он проталкивал член глубже. Стенки её киски сопротивлялись, но при этом обильно текли, обволакивая его. Каждый новый сантиметр давался с усилием — она была действительно очень тесной. Он чувствовал, как её тело постепенно уступает, как жар и влага плотнее и глубже обхватывают его. Когда он вошёл уже больше чем на две трети, Елизавета тихо вскрикнула и запрокинула голову, волосы разметались по столешнице. Ноги в чулках задрожали.

— Ахх... вот так... медленно, мой хороший... — стонала она. — Чувствую, как ты меня заполняешь... растягиваешь изнутри... Боже, сынок, ты внутри меня... настоящий... такой большой...

Когда он наконец вошёл почти полностью, Елизавета обхватила его руками за шею и притянула к себе. Их лица оказались совсем близко. Она смотрела ему прямо в глаза и шептала уже совсем другим, низким, надломленным голосом:

— Вот... весь внутри... чувствуешь, как мама тебя принимает? Как киска сосёт тебя? Я так давно никого не пускала в себя... а теперь... теперь это ты. Мой сын. Мой мужчина.

Она слегка пошевелила бёдрами, приспосабливаясь к его толщине, и тихо застонала, когда он чуть глубже вошёл. Андрей начал двигаться. Уже не так осторожно, но всё ещё глубоко и ритмично. Каждый толчок сопровождался влажным чавкающим звуком — её соки обильно текли, смазывая ствол и стекая по яйцам. Елизавета обхватила его ногами в чулках ещё крепче, пятки упёрлись ему в ягодицы, притягивая глубже. Её тяжёлые груди колыхались в такт движениям, соски тёрлись о его футболку, оставляя мокрые следы.

Андрей смотрел вниз — на то, как его член исчезает в материнской пизде, как розовые, набухшие губы обхватывают ствол, как прозрачные и чуть белёсые соки вытекают по бокам и блестят на его коже. Внутри него всё ещё боролось: «Это мама... я трахаю свою маму... это запретно, это неправильно...» — но эти мысли тонули в волне горячего, животного удовольствия и глубокой, почти болезненной любви.

Елизавета притянула его ближе, обхватила руками за шею и начала шептать ему прямо в губы, смешивая нежность, пошлость и материнскую любовь:

— Трахай маму, сынок... Глубже... вот так... Ох, как хорошо... Я так по тебе скучала, мой хороший мальчик. Не просто как мать по сыну. Как женщина... как женщина, которая годами ждала, когда её снова будут желать. Твоя киска... моя киска теперь только для тебя сегодня. Чувствуешь, как она сосёт твой член? Как обхватывает? Это я тебя принимаю... всю тебя...

Она стонала громче, царапала ему спину ногтями, её внутренние стенки ритмично сжимались вокруг него — горячие, бархатистые, текущие. Каждый раз, когда он входил до конца, она тихо вскрикивала и прижималась лобком, словно хотела, чтобы он остался внутри навсегда.

Андрей ускорялся. Его яйца шлёпали о её мокрую попку. Елизавета запрокинула голову, волосы разметались по столу, грудь тряслась. Она шептала уже почти задыхаясь:

— Я люблю тебя... мой сын... мой мужчина... кончай... но не в меня... Мама хочет вкус. Хочет почувствовать тебя во рту... всю твою сперму... Пожалуйста, сынок...

Когда он уже был на самом краю, дрожа всем телом, она толкнула его в грудь — сильно, но нежно:

— Стой. Вынь. Сейчас. Мама хочет вкус. Кончи мне в ротик, Андрей. Дай маме попробовать сперму своего сына. Прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот... чтобы я проглотила тебя... всю тебя.

Она сползла со стола и опустилась на колени прямо на кухонный пол. Лицо было красным, губы распухшими и блестящими, глаза влажные от слёз, вина и желания. Она взяла мокрый от её соков, сильно пульсирующий член обеими руками и сразу глубоко взяла его в рот. Одна рука быстро двигалась по основанию, вторая нежно, но требовательно ласкала тяжёлые, набухшие яйца.

Андрей не выдержал. Он застонал низко, почти болезненно, и начал кончать. Первая мощная, горячая струя ударила ей прямо в горло. Елизавета вздрогнула, но не отстранилась. Она глотала судорожно, быстро, с влажными, давящимися звуками. Спермы было очень много — густая, тёплая, солоноватая с лёгкой сладостью. Она заполняла ей рот быстрее, чем она успевала глотать. Белые тяжёлые капли стали вытекать из уголков губ, стекать по подбородку и падать на грудь. Она продолжала сосать глубоко и жадно, работая языком по стволу, не выпуская член изо рта даже на секунду.

Вторая и третья струя были ещё сильнее. Елизавета тихо захлебнулась, из глаз выступили слёзы, но она только сильнее сжала губы и продолжила глотать. Сперма текла по её подбородку непрерывной струйкой, капала на шею и между грудей. Одна рука всё так же ласкала его яйца, выдавливая из них всё до последней капли, вторая крепко держала основание члена, направляя его глубже в своё горло.

— Мммм... ммм... — мычала она, не выпуская его, голос был сдавленным и мокрым. — Кончай... всю... дай маме всю...

Она продолжала сосать даже после того, как основные толчки прекратились — медленно, тщательно, вылизывая и высасывая остатки спермы из уретры. Только когда Андрей начал слегка дрожать от переизбытка ощущений, она наконец медленно вытащила член изо рта. На губах и подбородке оставалась густая белая пена. Она посмотрела на него снизу вверх — глаза блестели, лицо было в сперме — и медленно, демонстративно провела языком по губам, собирая то, что вытекло. Потом пальцем собрала стекающую по подбородку и шее сперму и также медленно слизала, не отводя от него взгляда.

— Ммм... солоноватый... густой... такой вкусный... Вкус моего сына... — прошептала она хрипло, голос был севшим. — Спасибо, сынок. Ты дал маме так много... Я всё проглотила. Почти всё. Остальное... — она провела пальцем по подбородку и шее, собирая остатки, и снова слизала, —. ..тоже моё.

Она встала, прижала его к себе — голые, тяжёлые груди примялись о его грудь, запах вина, пота, секса и спермы стоял между ними густой и тяжёлый. Поцеловала его сначала в лоб — долго, по-матерински, потом в губы — медленно, глубоко, давая ему попробовать свой собственный вкус на её языке.

— Теперь мы ближе, чем когда-либо, — тихо, но твёрдо сказала она. Голос дрожал от эмоций. — Это наша тайна. Самая большая и самая честная. Мама любит тебя, Андрей. По-настоящему. Не как когда ты был маленьким. А как женщина любит мужчину, которого она вырастила и теперь... теперь отдалась ему. И я не жалею ни секунды. Потому что сегодня, в День Матери, я наконец почувствовала себя живой.

Андрей обнял её за талию, прижался лицом к её теплой, влажной груди, вдыхая запах её кожи и пота. Ноги ещё слегка дрожали после мощного оргазма.

— Я... я тоже люблю тебя, мам, — тихо ответил он, голос был севшим. — Всегда любил. Просто... я не ожидал, что так. Но я не хочу, чтобы тебе было больно. Никогда. И если это... если это делает тебя счастливой... то я тоже хочу этого.

Елизавета улыбнулась — устало, нежно и немного грустно. Взяла последний бокал вина, сделала маленький глоток и протянула ему. Они пили по очереди из одного бокала, глядя друг другу в глаза.

— За нас, — сказала она. — За правду, которая вышла с вином. За то, что мы теперь будем проводить время вместе... по-настоящему. Не как раньше. А ближе. Гораздо ближе. И это останется только между нами. Навсегда.

Андрей кивнул, прижимаясь к ней сильнее. Елизавета провела пальцами по его волосам, прижала его голову к своей груди и тихо прошептала:

— Мой мальчик... мой мужчина... Мама всегда будет любить тебя. Как бы далеко ты ни ушёл.

Они стояли так долго — голая мать и её сын, в кухне, пропахшей вином и сексом, допивая вино из одного бокала и понимая, что после сегодняшнего вечера их отношения уже никогда не будут прежними.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh