Москва, осень 1995-го. Окраина. Пятиэтажная хрущёвка в районе, где даже собаки выглядели уставшими от жизни.

Настя Смирнова, тридцать два года, стояла у окна своей двухкомнатной квартиры на четвёртом этаже и курила в форточку. Дешёвая сигарета «Прима» горела неровно, оставляя горький привкус на языке. За окном моросил мелкий, противный дождь, который в этом году, казалось, не прекращался никогда. Внизу, у третьего подъезда, до сих пор темнело неровное пятно на асфальте. Уже два месяца. Два месяца, как оно не смывалось дождём, не стиралось ногами прохожих, не исчезало из её сознания.

Там, в тот вечер, Серёжу встретили две пули.

Настя знала каждую трещину на этом асфальте. Знала, как именно упал муж — лицом вниз, одной рукой всё ещё сжимая авоську с сосисками и бутылкой водки «Столичная», которую он купил «для настроения», потому что сегодня у них наконец-то были деньги на что-то вкусное. Она слышала выстрелы. Два сухих хлопка, которые в хрущёвке прозвучали так близко, что сначала она подумала — это где-то в телевизоре. Потом закричала соседка снизу. Настя выбежала в одних тапочках и халате, споткнулась на лестнице, ободрала колено. Когда она добежала, Серёжа ещё дышал. Кровь булькала у него изо рта, смешиваясь с дождём. Он пытался что-то сказать. «Два... в кожанках...» — и всё. Его рука, всегда такая сильная, в масляных разводах от работы, слабо сжала её пальцы и разжалась.

Двое молодых лейтенантов вышли из «Жигулей» с потухшими фарами. Один был высокий и худой, с усталым лицом и обручальным кольцом на левой руке. Второй — коренастый, с красными глазами и серым лицом человека, который давно не спал. Оба в промокших плащах, ткань которых уже лоснилась от старости и износа. Дождь лил без остановки, и лужи на асфальте становились всё глубже.

Старший лейтенант присел на корточки рядом с телом. Посветил фонариком в лицо Серёже, внимательно посмотрел на раны, потом медленно поднял глаза на Настю. В его взгляде не было жестокости. Только тяжёлая, въевшаяся усталость и что-то похожее на стыд.

— Вы жена? — спросил он тихо.

Настя стояла на коленях в луже. Халат Серёжи был полностью промокший и тяжёлый. Она кивнула. Рот открылся, но голос не вышел. Только всхлип вырвался из горла.

Лейтенант достал блокнот. Страницы сразу начали коробиться от дождя.

— Как звали мужа?

— Сергей... — выдохнула она. Голос сорвался. — Сергей Смирнов.

— Возраст?

— Тридцать четыре.

Он записывал, стараясь держать блокнот так, чтобы не размыло совсем. Ручка скользилась по бумаге.

Второй лейтенант стоял чуть в стороне, курил, глядя на соседов, которые уже высыпали во двор. Кто-то из окна кричал: «Закрывайте двери, идиоты! Могут ещё приехать!». Он не реагировал. Просто курил и смотрел в землю.

Старший лейтенант поднял взгляд.

— Скажите, как было.

Настя говорила. Слова вырывались рывками, между всхлипами. Она рассказывала, как Серёжа ушёл в семь вечера, сказал, что сегодня «с деньгами», обещал купить сосисок и водки. Как она жарила картошку и ждала. Как услышала два хлопка. Как выбежала.

Когда она закончила, лейтенант долго молчал. Смотрел на пятно крови, которое дождь уже начал размывать. Потом закрыл блокнот и спрятал его под плащ.

— Понимаете... — начал он, и голос у него был низкий, почти извиняющийся. — Сейчас таких дел очень много. Каждый день. Иногда по нескольку в смену. Разборки между бригадами, долги, кто-то кому-то «крышу» не заплатил, кто-то на чужую точку залез. Мы записываем, фотографируем, отправляем в управление. Но... вы же видите, что происходит в городе. Начальство требует цифры раскрываемости. А по таким делам, как ваше... их почти нет. Если это не пьяная поножовщина во дворе, а именно «в кожанках» — значит, уже серьёзные люди. Они обычно следы заметают быстро.

Он помолчал, глядя ей прямо в лицо.

— Мы можем отправить запросы, опросить соседей, проверить, не было ли похожих случаев в последние дни. Но без ускорения такие дела очень долго лежат внизу стопки. А иногда и вообще не доходят до нормальной работы. Мне жаль это говорить. Особенно вам. Но это правда.

Второй лейтенант фыркнул и затушил сигарету каблуком.

— Без бабок не копаем, гражданка. Это не мы такие. Это всё сейчас такое. Мы-то, может, и хотели бы... но у нас тоже семьи, зарплата копеечная, и отчёты каждый день. Если мы будем каждое дело, как ваше, раскручивать по-честному и без денег — нас самих через месяц попрут. Или хуже того.

Старший лейтенант посмотрел на напарника, потом снова на Настю. В его глазах на секунду мелькнуло что-то очень человеческое — усталое сочувствие и стыд за то, что приходится это говорить женщине, которая только что потеряла мужа на глазах у сына.

— Если у вас есть возможность... — тихо сказал он. — Деньги, знакомые, кто-то «в теме». Тогда можно попробовать подтолкнуть. Поговорить с нужными людьми. А так... честно скажу, вероятность, что мы найдём кого-то — очень маленькая. Особенно если это заказ. Такие дела редко раскрывают без помощи.

Настя смотрела на него. Дождь тек по лицу, смешиваясь со слезами. Внутри всё медленно замерзало.

— А если я не могу заплатить? — спросила она хрипло. — Если у меня нет ни денег, ни таких знакомых?

Лейтенант опустил глаза. Долго смотрел на мокрый асфальт.

— Тогда... извините, — тихо ответил он. — Мы сделаем, что сможем по инструкции. Отправим дело дальше. Но не ждите чуда. Сейчас... чудами не занимаются.

Он помолчал ещё секунду, будто хотел добавить что-то ещё, но не нашёл слов. Просто кивнул и встал.

— Если что вспомните — звоните по этому номеру.

Они уехали через несколько минут. «Жигули» тихо заурчали и скрылись за поворотом.

Настя осталась одна.

Она снова опустилась на колени рядом с мужем. Дождь лил сильнее. Халат полностью промок. Она взяла его руку — уже холодную — и прижала к щеке.

— Серёжа... — прошептала она. Голос сорвался в тихий, надрывный звук. — Что же мне теперь делать?..

Соседи постепенно расходились. Кто-то шёпотом говорил: «Бедная баба...», кто-то просто смотрел из окон, не зная, что сказать. Настя сидела на мокром асфальте, прижимая руку мертвого мужа к щеке. Дождь лил уже не переставая. Халат промок насквозь, прилип к телу, но она не чувствовала холода. Она смотрела на его лицо — уже неподвижное, с полуоткрытыми глазами — и впервые по-настоящему поняла, насколько она одна.

Никто не придёт. Никто не поможет.

Два месяца спустя она стояла у окна своей квартиры и смотрела на то самое место. Пятно уже почти стёрлось, но она видела его всегда.

Настя была некрасивой в классическом смысле. Среднего роста, сто шестьдесят восемь сантиметров, после родов немного раздалась в бёдрах и животе. Грудь осталась тяжёлой и полной — Алан сосал долго, почти до двух лет, потому что молока было много, а денег на смесь не было. Талия уже не была такой, как в двадцать. Появились тонкие серебристые растяжки на внутренней стороне бёдер и на животе. Волосы тёмно-каштановые, до плеч, с ранней проседью у висков. На работе она собирала их в строгий пучок, а дома часто ходила растрёпанной. Лицо овальное, скулы чуть выступающие, карие глаза с тяжёлыми веками. Сейчас под глазами залегли тёмные круги. Губы обветренные — она постоянно их кусала. В зеркале она видела женщину, которая выглядит на тридцать восемь, а не на тридцать два.

Внутри же она была ещё моложе. И одновременно — бесконечно старая.

Химия всегда давалась ей легко. Она любила эту науку не за формулы и не за оценки. Она любила сам процесс — когда вещества, смешанные вместе, вдруг меняли цвет, температуру, запах. Когда из двух прозрачных жидкостей вдруг получался осадок или яркая вспышка. Она умела объяснять так, что даже самые равнодушные ученики на время переставали смотреть в окно. Говорила тихо, но уверенно. Никогда не повышала голос. Если кто-то не понимал, она подходила к парте и объясняла ещё раз, по-другому, пока в глазах ребёнка не появлялось понимание. «Смотрите, — говорила она, — это как жизнь. Одно вещество встречает другое, и уже ничего не вернуть в прежнее состояние».

Она работала учителем химии в школе номер сто семнадцать. После смерти Серёжи она продолжала ходить на работу. Вставала, собирала Алана, надевала ту же самую блузку и юбку, приходила в кабинет. Но теперь, когда она стояла у доски и писала формулы, мысли постоянно уводили её в сторону. Она смотрела на реакцию нейтрализации и думала о крови на асфальте. Объясняла окислительно-восстановительные процессы — и в голове возникал другой, куда более страшный процесс, который она пока не знала, как запустить. Ученики замечали, что она стала другой. Иногда она надолго замолкала посреди предложения. Иногда смотрела в окно так, будто видела там что-то, чего никто больше не видел. Но она всё равно старалась. Потому что работа была единственным, что ещё держало её в нормальном мире.

Зарплата была мизерная. На эти деньги едва хватало на еду, коммуналку и самое необходимое для Алана. Она экономила на всём: покупала самые дешёвые продукты, часто готовила одно и то же, отказывала себе в новых вещах. Иногда помогала мать, иногда приходилось занимать у соседке до зарплаты. Алану покупала только самое необходимое — тетради, обувь на зиму, тёплую куртку. Сама ходила в старой одежде, которую уже несколько раз перешивала. Жили впроголодь, но она старалась, чтобы сын этого сильно не чувствовал.

Она любила Серёжу. По-настоящему, глубоко и без прикрас. Не так, как в книгах, а по-настоящему — с раздражением, с усталостью, с благодарностью за то, что он был рядом.

Они познакомились в восемьдесят втором. Она училась на первом курсе пединститута, он чинил машину её отца — старый «москвич», который постоянно ломался. Серёжа был на три года старше, высокий, широкоплечий, с грубыми руками, которые всегда пахли маслом и металлом. Говорил мало. Шутил грубовато, но всегда точно. Когда он впервые поцеловал её — на заднем сиденье той самой машины — у неё закружилась голова от запаха бензина и его пота. Она тогда ещё не знала, что такое настоящая близость. Он был первым. И единственным.

Они поженились в восемьдесят девятом. Алан родился в восемьдесят третьем — она забеременела ещё студенткой. Жили трудно, но держались. В начале девяностых, когда всё вокруг рухнуло, Серёжа не сломался. Ушёл с завода, который закрылся, и устроился в частный автосервис. Приносил домой иногда американские сигареты, иногда настоящую колбасу, иногда просто усталость. По воскресеньям они иногда ходили в кино на последний сеанс, потому что днём было слишком дорого. А ночью, когда Алан уже спал, Серёжа брал её тихо, вполголоса, прижимая ладонь ей ко рту, чтобы сын не проснулся. Кончал он всегда быстро, тяжело дыша ей в шею и шепча «моя химичка». Она обнимала его за широкую спу и думала, что вот это и есть настоящее счастье — когда есть человек, который приходит домой, даже если в мире всё идёт к чёрту.

Он умел быть нежным, несмотря на грубые руки. Умел молчать, когда она злилась. Умел смеяться над её «химическими» объяснениями обычных вещей. Иногда они ссорились из-за денег, из-за того, что он приходил поздно. Но даже в ссорах она никогда не сомневалась, что он останется. Что он — её.

Теперь его не было. А пятно под окном оставалось.

Алан спал в соседней комнате. Двенадцать лет. Высокий, тонкий, с отцовскими тёмными волосами и серьёзными глазами. С тех пор как убили отца, он стал ещё тише. Она слышала, как он иногда шепчет в подушку по ночам. И каждый раз, когда он спрашивал: «Мама, а папа правда в командировке?», внутри у неё что-то обрывалось.

Она боялась за него больше, чем за себя. Боялась, что если она ничего не сделает, то однажды и за ним придут. Или он вырастет в мире, где убивать можно просто так, а милиция только руки разводит. Поэтому она и вспомнила о Саше.

Это был её старший брат.

Они почти не общались почти десять лет. После той истории на даче у бабушки в Подмосковье. Лето восемьдесят шестого. Насте было двадцать три, Саше — двадцать шесть. Он был её старшим братом.

В тот вечер они допоздна сидели у реки. Пили самогон из дедовой бутылки. Саша был уже сильно пьян, говорил мало, но смотрел так, будто видел её впервые. Она тоже была не совсем трезвая — от свободы, от тёплой воды и от того, как он вдруг перестал быть просто «старшим братом». Они поцеловались сами. Сначала неуклюже, потом жадно. Его язык вошёл ей в рот, руки легли на мокрый купальник. Она не оттолкнула сразу. Ей было страшно и... горячо. Запретно. Когда он потянул её за руку к старому сараю за баней, она пошла несколько шагов. А потом поняла, что это уже не игра. Что если они зайдут туда — всё изменится навсегда. Она вырвалась, удачила его по руке и побежала, обливаясь слезами. Он крикнул ей вслед что-то злое и раненое. На следующий день они не смотрели друг другу в глаза. А через неделю Саша уехал в армию, не попрощавшись.

С тех пор между ними висела эта тяжёлая, недосказанная вещь. Она иногда вспоминала тот поцелуй и ненавидела себя за то, что не сразу оттолкнула. А он, видимо, никогда не забыл.

Теперь, через девять лет, которые ощущались как целых десять, он был единственным человеком, к кому она могла обратиться.

Настя сидела на кухне и курила уже третью сигарету подряд. Пепельница была полна. Она смотрела на фотографию Серёжи и Алана и понимала: если она ничего не сделает — они с сыном просто исчезнут в этом городе, как пятно крови под окном. Менты не помогут. Денег нет. Знакомых «в теме» — тоже.

Остался только Саша.

Но она не собиралась просто прийти и отдаться ему за помощь. Она была учительницей химии. Она умела планировать реакции. И она начала строить свой план.

Сначала — ресурсы. Ей нужно было оружие и что-то, что могло бы нанести удар посильнее одной пули. Прямой штурм с двумя школьниками и самодельными бомбами был бы самоубийством. Она это чувствовала всей кожей. Но как ещё добраться до тех, кто убил Серёжу?

Она выбрала двух учеников из выпускного класса — уже совершеннолетних, но очень слабых в химии. Оба — спортсмены, крепкие ребята с репутацией тех, кто «решает вопросы» на районе.

Коля был высокий, широкоплечий, с тяжёлыми руками автослесаря. Говорил мало, смотрел исподлобья, но всегда делал то, что обещал. У него был тихий, почти животный страх перед тем, что его оставят на второй год и отец выгонит из дома. Димка — поменьше, жилистый, с бешеным характером и быстрым языком. Он уже пару раз попадал в милицию за драки и мелкие кражи, имел связи на улице и любил чувствовать себя важным. Оба тянули химию и оба отчаянно не хотели оставаться на второй год.

После уроков она оставила их в пустом кабинете. Закрыла дверь на ключ. Сердце стучало так, что, казалось, они слышат. «Я использую их, — думала она. — Я, учительница, использую этих мальчишек для убийства». Но голос прозвучал ровно.

— Ребята, — сказала тихо, глядя им прямо в глаза. — Вы оба рискуете остаться на второй год. Я могу сделать так, что вы сдадите химию на «четыре» или «пять». Дам вам точные задания, которые будут на экзамене, и правильные ответы. Объясню каждую реакцию так, чтобы вы запомнили за вечер. Но мне нужна помощь. Разовая. Никаких вопросов и никаких следов.

Они переглянулись. Коля хмыкнул, потёр тяжёлые ладони:

— А что надо-то, Настасья Сергеевна?

Димка уже ухмылялся — ему нравилась эта игра, опасность, то, что строгая учительница химии вдруг просит о чём-то запретном.

— Один из вас может достать определённые вещества, — продолжала она. — Нитрат аммония, например. Из удобрений. У кого-то из родителей есть гараж или дача. Второй — если у вас есть доступ к пистолету через знакомых, покажет мне, как с ним обращаться. Как держать, как снимать с предохранителя, куда целиться. Мне не нужно уметь стрелять издалека. Мне нужно не промахнуться в упор.

Коля молчал долго, глядя в пол. Потом кивнул:

— У отца на даче удобрения есть. Могу достать.

Димка присвистнул, но глаза горели:

— Пистолет... могу показать. У дяди валяется. Только чтоб никто не узнал.

Они оба были отчаянные. Она это видела. И использовала.

Через три дня Коля принёс свёрток с сероватым порошком, не глядя ей в глаза. Димка отвёл её вечером на старую заброшенную стройку и показал Макаров. Он был серьёзнее обычного — объяснял медленно, почти по-взрослому, как держать двумя руками, как прицеливаться, как плавно жать на спуск. Она сделала десять сухих выстрелов, запоминая вес оружия, отдачу в воображении. Руки дрожали, но она не показала. Когда закончили, Димка вдруг тихо сказал:

— Настасья Сергеевна... вы правда это для мести? За мужа?

Она не ответила. Просто кивнула. Он больше не спрашивал.

Она благодарила их холодно и профессионально. На следующий день дала им оба варианта экзаменационных заданий и все ответы. Они сдали. Она выполнила свою часть сделки.

А потом, пока Алан спал, она заперлась в ванной и начала собирать бомбы.

У неё было два небольших металлических корпуса от старых труб. Она использовала всё, что знала по химии и что удалось достать. Смешала вещества в правильных пропорциях, добавила самодельные запалы. Получилось две компактные, но довольно мощные для своего размера самодельные бомбы. Она тестировала маленькие порции на пустыре за городом — взрывы были короткие, громкие, с хорошей ударной волной. Достаточно, чтобы вынести дверь или подбить машину. Она спрятала их в старом чемодане на антресолях, и каждый раз, когда закрывала крышку, внутри у неё холодело: «Если Алан найдёт... если он спросит...»

Перед тем как позвонить Саше, она набрала Димке с телефона-автомата у школы.

— Дим, послушай меня внимательно. Я иду к одному человеку. Очень опасному. Если через полтора часа я не выйду из подъезда — поднимайся. Возьми с собой Колю и что-нибудь тяжёлое. На всякий случай. Понял?

Димка помолчал всего секунду.

— Понял, Настасья Сергеевна. Мы будем рядом.

Она повесила трубку. Руки слегка дрожали.

Неделю назад, когда она выходила из школы после дополнительных занятий, у ворот её остановил тот самый старший лейтенант — высокий, худой, с усталым лицом и обручальным кольцом на левой руке. Тот, кто приезжал в ночь убийства Серёжи. Он стоял у своей «Жигули», курил и смотрел на неё так, будто давно хотел заговорить.

Они проговорили почти полчаса. Он спросил, как она, как сын. Говорил тихо, почти извиняющимся тоном. А потом, когда уже собирался уезжать, вдруг тихо, почти шёпотом, сказал:

— Слушайте... те двое, что вашего мужа... они из Перово. Из бригады Кости-Рэкета. Это не простые шпана с района. У них серьёзная крыша. Люди сверху. К ним так просто не подойдёшь. Даже с пистолетом и бомбами. Они сразу поймут, откуда ветер дует, и приедут не к вам — к сыну. Или к матери. Вы же понимаете?

Настя стояла и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она уже почти решилась пойти с Колей и Димкой. Уже видела, как они подходят к машине тех двоих ночью. А теперь поняла: это была бы не месть. Это было бы самоубийство её и Алана.

Поэтому план изменился.

План был простой и жёсткий. Сначала — Саша. Получить у него пистолет и деньги. Узнать точные адреса и привычки. А потом уже использовать и ствол, и свои бомбы. Не в лоб. Точно. По слабым местам.

Она позвонит Саше. Скажет, что ей нужна помощь и защита. Придёт к нему одна. Оденется так, чтобы он сразу захотел её — чтобы он потерял бдительность, расслабился, начал хвастаться, показывать оружие, наливать водку. Она будет играть на старой истории с дачи, на его желании, которое он носил почти десять лет. Доведёт его до состояния, когда он либо заснёт пьяным, либо отвернётся, либо потеряет контроль. И тогда она возьмёт его пистолет и убьёт. Заберёт деньги, заберёт ствол, заберёт всю информацию, которую он успеет выложить. А потом использует и пистолет, и свои бомбы, чтобы ударить по бригаде Кости-Рэкета. Не сразу. Точно. По точкам. По машинам. По людям, которые заказали Серёжу.

Секс в этот план не входил. Она собиралась обойтись флиртом, внешностью и старым напряжением между ними. Но если придётся... она была готова переступить. Ради Алана.

Она надела то, чего никогда не носила на работу. Чёрную юбку чуть выше колена, которая плотно облегала бёдра и задницу — после родов они стали шире, и она это знала. Белую блузку, расстёгнутую на три пуговицы, так что было видно глубокий вырез и верх тяжёлой груди в простом чёрном бюстгальтере. Чёрные капроновые колготки с лёгким блеском — она купила новые специально. На ногах — старые, но чистые туфли на небольшом каблуке. Волосы она собрала не в пучок, а распустила и слегка начесала. Накрасила губы тёмной помадой, которая делала их полнее. Посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Это была уже не учительница химии. Это была женщина, которая пришла убивать.

Перед тем как выйти, она зашла в ванную и долго смотрела на своё отражение. Руки слегка дрожали. Она достала из кошелька несколько монет, пересчитала их и сунула в карман юбки. Телефон-автомат стоял на углу, у остановки. Настя подошла, сняла трубку и набрала номер. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышно на улице. Положила монету, услышала гудки.

Саша ответил на третьем гудке.

— Да.

— Это я, — тихо сказала она. Голос получился хриплым. — Настя.

На том конце помолчали секунду.

— Сестрёнка, — протянул он. В голосе была и насмешка, и что-то ещё — заинтересованное. — Давно не звонила. Что-то стряслось?

Она сглотнула. Смотрела на потрескавшуюся стену будки.

— Мне нужно поговорить. Серьёзно. Можно... приехать?

— Приезжай, — сказал он почти сразу. — Поговорим.

Она повесила трубку. Монета с грохотом выпала в лоток. Настя постояла ещё секунду, глядя на чёрный аппарат, потом быстро пошла домой за сумкой.

Она приехала через сорок минут.

Он открыл дверь в кожаной куртке, расстёгнутой, золотой крест на голой груди. Увидел, как она одета, и медленно улыбнулся — волчьей, голодной улыбкой.

— Вот это да, сестрёнка... Ты серьёзно решила поиграть.

Они сели за кухонный стол. Настя держала спину прямо, но пальцы нервно сцепились на коленях. Саша достал «Zippo», щёлкнул, прикурил и долго молчал, глядя на неё.

— Ну, — наконец сказал он. — Выкладывай. Ты же не просто так приехала в таком виде.

Она рассказала коротко, но не торопясь. Муж мёртв. Два месяца назад. Двое в кожанках. Менты руками разводят, говорят — без денег не копают. Ей нужна защита. И возможность ответить. Саша слушал, не перебивая. Крутил зажигалку между пальцами. Когда она закончила, он ещё секунду помолчал.

— Серьёзное дело, — сказал он наконец. Голос стал ниже. — Твой Серёжа лез не в свои дела. Долг не отдал. Костя-Рэкет из Перово заказывал. Я могу навести. Могу даже дать ствол. Но...

Он посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было жалости. Только тяжёлое, старое желание, которое он носил почти десять лет.

— За просто так я не работаю. Ты дашь мне то, что я хотел ещё с восемьдесят шестого на даче. Твою пизду. Один раз. Как следует. Отсосёшь, выебешься, как последняя шлюха. А потом я тебе помогу. По-честному.

Настя почувствовала, как внутри всё обрывается. План трещал по швам. Она хотела было сказать «давай сначала поговорим», но он уже встал, подошёл вплотную и положил руку ей на грудь прямо поверх блузки. Сжал. Не сильно. Просто показал, что может.

— Или так, или ты сейчас же уйдёшь, и мы забудем, что ты приходила. Выбирай, учительница.

Она посмотрела на него. На его глаза. На то, как он уже твёрдый через брюки. Если она откажется — он может заподозрить, что она пришла не просто так. Может не дать ствол. Может вообще навредить. А бомбы остались дома. Ей нужен был этот пистолет сегодня.

— Хорошо, — тихо сказала она. Голос сорвался. — Только один раз. И ты поможешь. По-настоящему.

Саша улыбнулся.

В спальне он включил магнитофон — «Комбинацию», тихо. Раздел её сам, грубо. Сорвал блузку, расстегнул юбку. Она осталась в чёрном бюстгальтере, колготках и туфлях. Он толкнул её на кровать, сам быстро разделся. Член уже стоял — толстый, тяжёлый, с вздутыми венами. На тумбочке лежал Макаров. Он положил его туда демонстративно.

— На колени, сестрёнка.

Настя медленно опустилась на пол. Колени коснулись холодного линолеума. Она подняла взгляд на него. Саша стоял над ней, глядя сверху вниз, и в его глазах было торжество. Она протянула руку, обхватила его член у основания. Он был горячим и тяжёлым. Запах — густой, мужской, с лёгкой кислинкой. Она приблизила лицо, провела языком по головке. Солёный. Горячий.

«Быстрее. Пусть он расслабится. Пусть закроет глаза. Это не я. Это для Алана. Для Серёжи. Это просто реакция. Вещества смешались — и всё».

Она открыла рот и взяла его в себя. Сначала только головку. Обвела языком, пососала. Саша тихо выдохнул. Она взяла глубже. Член упирался в нёбо, потом в горло. Она давилась, но продолжала. Слюна стекала по подбородку. Одна рука лежала у него на бедре, вторая обхватила ствол и двигалась в такт движениям головы.

— Глубже, блядь... — хрипло сказал он и положил руку ей на затылок. — Вот так.

Он не сильно, но уверенно прижал, заставляя взять глубже. Настя всхлипнула носом, глаза наполнились слезами. Горло сжалось. Она чуть отстранилась, чтобы не задохнуться, но тут же снова взяла его в рот. Глубже. Ещё глубже. Слюна текла ручьём, капала на колготки. Она ненавидела себя за то, что между ног уже было мокро. Тело предало. Она сосала жадно, но не от желания — от страха и холодного расчёта. Каждый раз, когда член упирался ей в горло, она думала: «Быстрее... пусть кончит... пусть расслабится... тогда я смогу...»

Саша держал её за волосы, слегка двигал бёдрами, трахая её рот.

— Глубже, сестрёнка... Вот так. Помнишь, как на даче я тебя лапал? Ты тогда убежала, как последняя дура. А сейчас сама сосёшь брату хуй. Как шлюха. Глотай глубже.

Она ненавидела его. И ненавидела себя — потому что между ног уже было мокро. Сосала ещё жаднее, хотя слёзы текли по щекам. Челюсть уже начинала болеть, горло саднило. Она обхватила его член обеими руками и работала ртом и ладонями одновременно, стараясь сделать ему хорошо. Чтобы он расслабился. Чтобы закрыл глаза. Чтобы не заметил, как она смотрит на пистолет на тумбочке.

Он заметил, засмеялся, вытащил член изо рта, бросил её на кровать, раздвинул ноги и врезался языком в пизду.

Лижет жадно, грязно, широко раздвинув её половые губы пальцами, глубоко засовывая язык внутрь, вылизывая стенки, потом резко переходя на клитор — быстрыми, жёсткими, почти грубыми движениями. Пальцы одной руки вошли в неё — два, потом три — растягивая, выворачивая, вычерпывая из неё влагу. Настя застонала — против воли, отчаянно. Она не хотела этого. Не хотела кончать от языка брата. Но тело уже дрожало. Оргазм накатил внезапно, предательский и сильный. Она выгнулась дугой, всхлипнула, кончила ему в рот, сильно, с судорогами бёдер и живота. Слёзы хлынули из глаз.

«Серёжа... прости меня... прости... это не я...»

— Вот так, сука... — Саша вытер рот тыльной стороной ладони и усмехнулся. — А ты, оказывается, ещё та течная сучка. Кончила от брата. Как давно Серёжа тебя так лизал, а?

Он вошёл в неё одним резким толчком — до упора. Настя вскрикнула. Он ебал жёстко, как ненавидел. Миссионер, глубоко, больно, прижимая её к кровати всем весом, вгоняя член до самых яиц. Каждый толчок был тяжёлым, злым.

— Твоя пизда всё ещё тугая, — рычал он, глядя ей в лицо. — Серёжа, небось, только по праздникам трахал? А я сейчас тебя так выебу, что ты меня до гроба вспоминать будешь. Помнишь, как ты тогда убежала с дачи? А сейчас сама пришла и даёшь брату. Потому что без этого тебе не выжить, да? Потому что ты уже не учительница. Ты — сучка, которой нужен ствол.

Настя плакала. И одновременно двигала бёдрами навстречу. Ярость, страх, отвращение и что-то ещё кипели внутри. «Это не я. Это не я. Это для Алана. Для Серёжи. Реакция пошла. Обратной дороги нет». Каждый толчок был унижением и одновременно — шагом ближе к пистолету.

Вдруг он вытащил член из пизды, плюнул ей на задницу и приставил толстую головку к анусу.

— Нет... — выдохнула она, пытаясь отползти. — Саша, не надо... пожалуйста...

— Заткнись, — грубо ответил он и одним сильным, беспощадным толчком вошёл ей в жопу.

Настя закричала. Боль была острая, жгучая, разрывающая. Он не стал ждать, не стал разрабатывать — просто начал жёстко ебать её в анал, глубоко, до самых яиц, с влажным хлюпаньем и тяжёлыми шлепками бёдер о её задницу. Она вцепилась в простыню обеими руками, лицо уткнула в подушку, всхлипывала и стонала одновременно. Анус горел и пульсировал от боли, но тело всё равно реагировало — пизда обильно текла, влага стекала по бёдрам. Она ненавидела себя за это сильнее всего.

Саша держал её за бёдра железной хваткой, трахал в жопу как последнюю шлюху, приговаривая низким, злым голосом:

— Вот так... бери в жопу от брата... Как на даче мечтал, блядь. А ты, сука, уже мокрая. Смотри, как течёт из пизды, пока я ебу тебя в сраку. Тебе нравится, да? Нравится, когда брат разъёбывает тебе жопу? Говори.

— Н-нет... — всхлипнула она, но голос сорвался в стон, когда он особенно глубоко вошёл.

— Врёшь, — усмехнулся он и ударил её ладонью по ягодице. — Твоя жопа сама сжимает мой хуй. Течная сучка. Ты уже не Настя. Ты — моя шлюха на сегодня.

Он ебал её в анал долго, жёстко, со злостью и удовольствием. Глубокие, тяжёлые толчки, почти вынимая член до головки и снова вгоняя до упора. Настя плакала навзрыд. Слёзы текли по лицу, она кусала подушку, чтобы не кричать слишком громко. Внутри всё ломалось. Учительница химии, которая объясняла детям про необратимые реакции, сейчас сама была в самой грязной и необратимой реакции своей жизни. Она ненавидела Сашу. Ненавидела себя. И при этом бёдра слегка, предательски двигались навстречу его толчкам. Тело предало окончательно.

Он ебал её в жопу ещё несколько минут, потом вытащил член, резко перевернул её на спину и снова вошёл в пизду. Теперь уже ближе к финалу. Глаза полуприкрыты, он стонал, сжимал её бёдра так, что оставались синяки, входил глубоко и злобно, почти выворачивая её наизнанку.

— Сейчас кончу... в тебя... сука... работай... двигай жопой...

Настя смотрела на него сквозь слёзы. В полуметре от её вытянутой руки лежал Макаров. Саша уже был на грани — член внутри неё набух и запульсировал. Она почувствовала, как он начинает кончать.

В этот момент она резко вывернулась, успела прижать подушку к стволу и выстрелила ему в грудь почти в упор. Выстрел был приглушённый, но всё равно громкий. Саша дёрнулся, глаза широко открылись — удивление, боль, непонимание. Член всё ещё был в ней. Он кончил — сперма хлынула внутрь, смешалась с кровью, которая потекла из раны на её живот и бёдра. Конвульсии. Он схватился за неё, пытаясь что-то сказать, но изо рта пошла пена с кровью. Она выстрелила второй раз — в голову. На всякий случай.

Тело обмякло и вывалилось из неё. Настя отползла на край кровати, дрожа. Между ног текло — его сперма, её смазка, его кровь. Она смотрела на труп брата и чувствовала, как внутри что-то окончательно сломалось. Учительница химии, которая объясняла детям, что вещества после реакции уже никогда не вернуть в прежнее состояние, только что сама стала частью самой опасной реакции в своей жизни. Она использовала своё тело. Убила брата. И теперь у неё был пистолет.

Руки тряслись так сильно, что она едва смогла застегнуть юбку. Блузка была порвана, она накинула на себя его рубашку — она была слишком большой и пахла им. Кровь на коже уже начала подсыхать и стягивала кожу. Она быстро обыскала тумбочку и комод. Деньги нашла сразу — пачка долларов и рублей. Засунула в карман куртки. Пистолет перезарядила дрожащими пальцами и засунула за пояс.

И тут она услышала шаги по лестнице. Тяжёлые, быстрые. Двое.

«Нет... только не сейчас...»

Она метнулась к платяному шкафу. За старыми пиджаками обнаружила небольшой стальной сейф, вмурованный в стену. Сердце колотилось так, что в ушах стучало. Она вытащила из его кошелька сложенный клочок бумаги — там были цифры. Пальцы не слушались. Первый набор — неправильно. Второй — тоже. Где-то внизу хлопнула входная дверь. Она вздрогнула и чуть не выронила бумажку.

Третий набор. Щёлкнуло. Сейф открылся.

Внутри лежала ещё одна пачка денег, документы и второй пистолет — поменьше. Она схватила всё, сунула в старую спортивную сумку, которая валялась на полу. В этот момент дверь в квартиру с грохотом вылетела с петель.

Двое мужчин ворвались в комнату. Один — высокий, в кожанке, с обрезом в руках. Второй — коренастый, с битой. Увидев голого мертвого Сашу на кровати и её — в его рубашке, с кровью на ногах и пистолетом в руке — они замерли на секунду.

— Сука... — тихо сказал высокий. — Ты его... замочила? Своего брата?

Настя вскинула пистолет, но руки тряслись так, что ствол ходил ходуном. Она успела понять только одно: они пришли не поговорить. И они знали, кто она.

В этот момент за спиной у них бесшумно появился Димка. Он был бледный, в чёрной куртке, с короткой металлической трубой в руке. Ни слова. Размахнулся и со всей силы ударил высокого по затылку. Тот рухнул, как мешок. Второй развернулся, но Димка уже был на нём — короткий, жёсткий удар трубой в висок, и второй тоже осел на пол.

— Быстро! — хрипло бросил Димка, хватая её за руку. — У нас секунд тридцать, не больше. Колька внизу в машине. Мы ждали, как ты сказала. Второй парень остался на улице, но если твой брат был из серьёзной группировки — сейчас сюда приедет ещё человек пять. Нам пиздец, если не свалим прямо сейчас.

Настя смотрела на него широко открытыми глазами. Адреналин бил так сильно, что она почти не чувствовала собственного тела. Руки тряслись, ноги едва держали, а в ушах стоял постоянный звон. Она только кивнула. Димка подхватил сумку с деньгами и документами, второй пистолет сунул ей в руку.

— Бежим.

Они выскочили на лестницу. На третьем этаже кто-то открыл дверь, увидел их и сразу захлопнул её. На улице было темно и сыро. У подъезда стоял старый «девятый» Жигули с включённым мотором. За рулём сидел Коля — огромный, напряжённый, смотрел по сторонам, как зверь, готовый рвануть.

Как только они выбежали из подъезда, с противоположной стороны двора раздался крик:

— Они там!

Выстрел. Пуля чиркнула по капоту с металлическим визгом. Потом ещё один — уже ближе, и Настя почувствовала, как что-то горячее пролетело совсем рядом с её ухом. Димка толкнул её в заднее сиденье так, что она упала, и сам прыгнул следом. Коля дал газу, не дожидаясь, пока она закроет дверь. Машина рванула вперёд с визгом шин. Сзади сразу же раздалась короткая автоматная очередь — злая, частая. Стёкла сзади затрещали, но не разбились. Одна пуля пробила заднее крыло с глухим удачей, и Настя почувствовала, как машину слегка тряхнуло.

— Пригнись! — заорал Димка и сам прижался к полу между сиденьями.

Настя лежала на сиденье, прижимая сумку к груди. Она не могла нормально дышать. В голове крутилось одно и то же: «Я убила брата. Меня сейчас убьют. Алан останется один. Они поедут к нему». Коля лихорадочно крутил руль, вылетая на боковые улицы. Ещё два выстрела — один попал в багажник, второй просвистел над самой крышей, оставив длинную царапину на металле.

Настя судорожно расстегнула сумку, вытащила пачку долларов и сунула Димке.

— Вот. Деньги от Сашы. Вы теперь со мной. Если кто-то проговорится — мы все трупы. Понятно?

Димка схватил деньги, кивнул, не глядя ей в глаза.

— Понял.

Он опустил стекло и высунулся наполовину. Два выстрела — ответные, громкие. Один из преследователей, который бежал за машиной, резко дёрнулся и упал. Второй продолжал стрелять, но уже реже и неточнее. Коля врезал по тормозам, резко свернул в узкий проезд между домами, где «девятка» едва пролезла, и погасил фары. Машина неслась почти вслепую по разбитому асфальту и мусору. Настя слышала, как Димка тяжело дышит рядом, перезаряжая пистолет дрожащими руками.

Через несколько минут они выехали на большую дорогу. Погони не было. Пока.

Коля наконец заговорил, не оборачиваясь, голос напряжённый:

— Ты в порядке, Настасья Сергеевна?

Она молчала несколько секунд, потом тихо, но твёрдо сказала:

— Ребята... нет. Вы. Спасибо вам. Огромное спасибо. Но обращайтесь ко мне на «вы». Даже сейчас.

В машине повисла короткая, тяжёлая тишина. Димка кивнул, глядя в пол.

— Хорошо... вы.

Коля тихо добавил:

— Понял.

Настя прижала сумку сильнее к груди. По лицу текли слёзы, смешиваясь с кровью и чужой спермой, которая всё ещё была на её коже. Она чувствовала себя грязной, сломанной и одновременно — страшно живой.

— Быстрее, — сказала она. Голос сорвался, но она заставила себя говорить чётко. — Езжайте к моему сыну. Прямо сейчас. В нашу квартиру. Они могут уже ехать туда. В любой момент. Алан один.

Коля сразу дал газу сильнее, выжимая из старой машины всё, что мог. Димка посмотрел на неё в полумраке машины:

— Мы были готовы. Ты же сказала. Ждали внизу. Увидели, как эти двое полезли в подъезд. Поняли, что дело плохо.

Настя закрыла глаза. Внутри всё дрожало. Она только что убила брата во время секса. Её спасли два её ученика, которых она заранее поставила на подстраховку. И теперь они все трое — соучастники в убийстве и перестрелке. А где-то уже звонили и сообщали, что Сашу убили, а деньги и стволы забрали.

Она посмотрела на сумку. Там лежали деньги, два пистолета и документы. Этого должно было хватить, чтобы начать.

Но теперь она знала: обратной дороги нет. И те, кто придёт за ней, будут уже не два человека у двери. Будут другие. Гораздо опаснее.

И теперь с ней были эти двое мальчишек, которые тоже переступили черту сегодня ночью.

Дома Алан уже спал. Она зашла в ванную, разделась, долго стояла под душем. Смывая кровь, сперму, стыд и остатки старого запретного тепла, которое всплыло сегодня из восемьдесят шестого. Слёзы текли вместе с водой. Она убила брата. Ради сына. Ради мертвого мужа. И теперь она уже не та, кем была утром.

Потом вытерлась, надела чистую ночнушку и подошла к кровати сына. Поцеловала его в висок.

— Прости меня, сыночек... Мама теперь совсем другая.

На кухне она достала пистолет, положила на стол рядом с фотографией Серёжи и Алана. Потом достала из антресолей чемодан с двумя самодельными бомбами. Положила их рядом.

Бомбы пока полежат. Сначала стволы. А потом — те двое в кожанках из Перово. И все остальные.

Завтра начнётся.

Она уже не учительница химии.

Она — вдова, которая убила своего брата во время вынужденного секса, чтобы получить пистолет, деньги и возможность отомстить. И теперь у неё были два мальчишки, которые тоже переступили черту вместе с нею.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh