Убедившись, что Саша крепко спит, Катя и Даша, сотрясаемые нервной дрожью и лихорадочным возбуждением, сбежали в душевую. Вид матери, растянутой на алтаре, принимающей в себя дюжину незнакомых мужчин, их животные стоны и брызги спермы, навсегда впечатался в их сознание, перевернув привычный мир с ног на голову. Горячие струи воды обрушились на их распаленные тела, но не смывали, а лишь усиливали внутренний жар, разжигая пламя желания.

«Ты видела это, Даша? Видела?» — голос Кати дрожал, смешиваясь с шумом воды. Она прижалась спиной к прохладной кафельной стене, закрыв глаза, но перед внутренним взором по-прежнему стояли сцены из святилища. «Каждый уголок её... её наполняли до краев. Они не останавливались. Я думала, она... она просто лопнет!»

Даша, стоя напротив, позволяла воде стекать по лицу, чтобы скрыть слезы, смешанные с чем-то похожим на безумную улыбку. «И я, Катя. Я смотрела и не могла отвести глаз. Как они менялись, один за другим... безжалостно, грубо... И Саша. О, Саша! Она... она же стонала, Катя. Сначала от боли, но потом... потом это было... совсем другое.» Она провела влажной ладонью по животу, ощущая, как пульсирует низ живота. «Ты почувствовала, как она изменилась? Как её тело... оно просто сдалось.»

«Да, сдалось. Но как?! Как можно так отпустить себя? Я видела, как её глаза закатывались, как она извивалась, как её бедра подавались навстречу... И этот звук. Звук, с которым они входили в неё... Это было... одновременно отвратительно и...» Катя не могла подобрать слова, задыхаясь от нахлынувших эмоций.

Даша подошла ближе, обняла Катю, их мокрые тела прижались друг к другу, вибрируя от переполнявшего их напряжения. «Возбуждающе, Катя. Не лги самой себе. Это было невероятно возбуждающе. Я дрочила там забыв обо всем на свете, просто глядя на неё. Представляя, как это... как это было. Дюжина. Дюжина мужчин.» Она прошептала это слово, словно священную мантру. «Её дыры были так набиты, что сперма стекала по её бедрам, по алтарю... Это было... первобытно. Дико.»

Их разговор переходил с шепота на сбивчивые восклицания, полные ужаса и неистового желания. Они делились мельчайшими деталями: как один мужчина держал Сашу за волосы вставив свой член в ее горло, как другой глубоко проникал, пока его шары не ударялись об её промежность. Они смаковали каждый стон Саши, каждый звук шлепка и хлюпанья, каждый всплеск белой жидкости, которая стекала по её телу. Это было не просто наблюдение – это было погружение, соучастие в извращенном ритуале, которое разбудило в них что-то уснувшее.

Не в силах больше сдерживать волну возбуждения, Катя и Даша отстранились от стен, страстно впились в губы друг друга, их языки сплетались в диком танце, отражая хаос в их душах. Их объятия были крепкими, жадными, отчаянными. Они споткнулись и рухнули на скользкий кафельный пол, не размыкая поцелуя. В позе 69, их тела извивались в немой, горячей схватке. Каждая из них искала в другой утешение и одновременно способ высвободить эту жгучую энергию, которую породил вид матери Кати. Их клиторы терлись друг о друга, языки и пальцы исследовали самые чувствительные места, доводя до исступления. Дикие, рваные стоны вырвались из их груди, когда они обе, почти одновременно, достигли бурного, сотрясающего до самых глубин оргазма, который смыл остатки напряжения, оставив после себя лишь приятную слабость и легкое головокружение.

Немного отдышавшись, но все еще дрожащие от пережитого, они поднялись. Перевозбуждение спало, уступая место решимости. Одевшись, они отправились на кухню, где начали готовить обед и ужин, готовясь к пробуждению Саши. Разговор продолжился, но теперь он был более спокойным, хотя и не менее серьезным.

«Ты действительно это сделаешь?» — спросила Даша, помешивая что-то в кастрюле.

Катя кивнула, не поднимая глаз от нарезки овощей. «После того, что мы видели? После того, о чем думали, наблюдая за ней? Как я могу не сделать этого? Это....»

«И я с тобой, » — твердо сказала Даша. «Как только Саша уснет снова. Мы вдвоем пойдем к своим алтарям.»

Они обменялись взглядами, в которых читались и страх, и предвкушение. Их связь, всегда крепкая, теперь стала практически неразрывной, выкованной в пламени общего переживания и шокирующего откровения. Они договорились, что повторят это, но уже на себе, пройдя через то же испытание, что и Саша.

Саша проснулась к трем часам дня. Она выглядела потрепанной и уставшей, но в её глазах горел странный, новый свет. После легкого обеда, который Катя и Даша приготовили, они втроем провалялись в кровати до самого ужина, не переставая обсуждать произошедшее. Саша, несмотря на физическую измотанность, была полна желания поделиться своими ощущениями.

«Я никогда... никогда в жизни не испытывала ничего подобного, » — тихо начала Саша, её голос был хриплым, но глубоким. «Вы же знаете, девочки, мы с вами были... откровенны во всём. Мы пробовали почти все, во всяком случае очень многое. Но это... это совершенно другое.» Глаза Саши, блестевшие от слез и какого-то дикого восторга, остановились на Даше, потом на Кате. «Оргазмы... Они были не просто сильными, они были... всепоглощающими. Каждый мужчина, каждое проникновение – это был новый шторм, который уносил меня на дно. Я не могла контролировать ничего. Ни своего тела, ни своих мыслей. Просто... отдавалась. Полностью.»

Она сделала паузу, глубоко вздохнув. «Когда ты знаешь, кто с тобой, даже самые извращенные и опасные игры – это все равно игра. Есть правила, есть доверие. Ты позволяешь себе расслабиться. Но там... там ты чувствуешь полную непредсказуемость. Каждый новый член, каждое новое движение – это было как прыжок в бездну. И это... это возбуждало еще сильнее. Я была игрушкой, полностью во власти дюжины незнакомых тел. И эта беспомощность... она была невероятно освобождающей.»

Катя и Даша слушали, затаив дыхание, задавая вопросы, пытаясь представить каждую деталь, каждый стон, каждое движение. Слова Саши подтвердили и усилили их собственное желание. Они понимали, что та граница, которая была в их психике, была стерта, и за ней открывался совершенно новый мир ощущений. Их собственная откровенность друг с другом, их высокий уровень доверия, парадоксально, теперь толкали их к тому, чтобы испытать полную противоположность – абсолютно отдаться абсолютной неизвестности.

После ужина Саша снова крепко уснула. Катя и Даша осторожно выбрались из кровати. Их время пришло.

Ванная комната виллы наполнилась густым, влажным паром, который обволакивал их тела, словно предвещая нечто таинственное и священное. Они действовали методично, почти механически, но каждое движение было наполнено скрытым смыслом и церемониальной серьезностью. Сначала они тщательно промывали кишечники, чувствуя, как теплая вода вымывает из них последние остатки, оставляя внутри лишь гулкую, готовую к употреблению пустоту. Этот акт очищения был не просто гигиеническим – он был символическим жестом, подготовкой к полному и безоговорочному опустошению, которое должно было последовать. Масла с ароматом тропических цветов — иланг-иланг, жасмин, сандал — они втирали в кожу, превращая её в шелковистое, благоухающее полотно. Вязкие лубриканты, специально подобранные для анальных игр, обильно наносились, не оставляя сомнений в их решимости. Каждый миллиметр их тел готовился к тому, что должно было произойти позже, к той же участи, что постигла их мать.

— Боишься? — спросила Даша, глядя на себя в огромное зеркало. Её лицо осунулось, а зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в узкое кольцо вокруг черной бездны. Голос её звучал отстраненно, почти чуждо.

— До смерти, — ответила Катя, проверяя пальцами податливость собственного ануса. Её прикосновения были нежными. — И от этого страха я мокрая до колен. Это как стоять перед прыжком в пасть зверю, который вот-вот поглотит тебя целиком. Но я не могу остановиться. Я не хочу останавливаться.

Они вышли из дома абсолютно нагими, окутанные лишь влажным ночным воздухом и ореолом своих нарастающих желаний. Теплый ветерок ласкал их кожу, но внутри у обеих всё сжалось в тугой стальной узел, состоящий из дрожащего страха и обжигающего предвкушения.

Святилище встретило их могильной тишиной, которая, казалось, давила на барабанные перепонки. Три алтаря стояли в центре поляны, напоминая безмолвных стражей, ожидающих своей дани. Центральный, на котором еще недавно извивалась Саша, был пуст и чисто вымыт, словно готовый принять новую жертву или, возможно, стать свидетелем продолжения ритуала. Катя, не колеблясь, направилась к левому, Даша — к правому.

Механизмы фиксации сработали с пугающей четкостью и беспощадностью. Резкие щелчки замков на запястьях и лодыжках прозвучали в тишине как удары молота, забивающего гвозди в крышку гроба. Катя и Даша оказались зафиксированы в унизительной коленно-локтевой позиции, каждая на своем алтаре. Их тела замерли, обнаженные и беззащитные, полностью предоставленные на волю судьбы, ожидая прихода тех, кто должен был завершить начатое. Сердца их колотились в сумасшедшем ритме, отбивая последние секунды их привычной жизни, перед тем как погрузиться в абсолютную неизвестность. Холодный камень алтарей контрастировал с лихорадочным жаром их кожи, а ночные джунгли вокруг дышали тяжелыми, пряными ароматами, предвещая начало обряда.

Несмотря на то, что обе девушки давно перешагнули порог невинности и считали себя прожжёнными блядями, их накопленный опыт носил специфический характер. До этого момента вся их сексуальная жизнь, не считая оральных практик с мужчинами племени, ограничивалась тесным, замкнутым кругом — Катей, Дашей и Сашей, матерью Кати. Они годами тренировали свои тела, доводя гибкость и выносливость до предела, их интимные мышцы были разработаны и готовы к самым смелым экспериментам, но всё это происходило в условиях взаимной нежности или женского доминирования. Живая, пульсирующая мужская плоть внутри — это была терра инкогнита, пугающая и манящая бездна, о которой они только догадывались, глядя на Сашу вчера. Ни один дилдо или палец не мог сравниться с тем, что им предстояло испытать сейчас, когда теория должна была смениться сокрушительной, животной практикой.

Они ждали недолго. Из темноты джунглей начали появляться тени. Племя. Мужчины окружали их плотным кольцом. Их было много — десятки глаз, сверкающих в свете факелов, изучали молодые, дрожащие тела. Воздух наполнился запахом пота, земли и первобытного возбуждения.

Один из мужчин, высокий, с мощными бедрами, подошел к Кате. Он провел грубой, мозолистой ладонью по её ягодицам, оценивая гладкость и упругость кожи, а затем с силой шлепнул. Звук удара эхом разнесся по поляне. Катя вскрикнула, но её голос мгновенно потонул в одобрительном, гортанном гуле толпы. Ужас сковал девушек, проникая до самых костей. Теперь это была не игра, не эротическая фантазия в безопасных стенах тайной комнаты дома. Они были вещами. Живым ресурсом. Собственностью племени. Никаких стоп-слов, никакого пути назад — только тотальная покорность. Но именно эта абсолютная беспомощность, это осознание своей ничтожности перед массой мужской силы ударило в голову чистым, нефильтрованным адреналином. Влагалища увлажнились мгновенно, непроизвольно реагируя на первобытную угрозу, подготавливая тела к тому, что они были обязаны принять.

Первое проникновение стало для Кати тектоническим сдвигом в сознании. В неё вошли сзади — резко, грубо, без малейшего намека на прелюдию. Огромный, раскаленный член растянул её анус, казалось, до самого предела, заставляя ткани стонать от непривычного давления. Катя выгнулась дугой, готовая закричать от боли, которая тут же начала плавиться в экзотическое наслаждение, но крик захлебнулся: другой мужчина, стоящий впереди, грубо вставил свой член ей в рот, заполняя всё пространство до самой глотки. Она была насажена сразу с двух сторон, став живым связующим звеном между ними.

Дашу тоже брали двое. Один терзал её рот, заставляя задыхаться и глотать, в то время как второй медленно, сантиметр за сантиметром, входил в её узкое для таких размеров влагалище. Она чувствовала каждую вену на этом чудовищно твердом органе. Он разрывал её представления о вместимости собственного тела, проникая так глубоко, как она и представить не могла. — О да... боже... — мычала Даша в те моменты, когда её рот на секунду освобождался, а член внутри упирался прямо в шейку матки, вызывая глубокую, тупую пульсацию, от которой немели ноги.

Это был настоящий человеческий конвейер. Племя пустило их по кругу, и ритуал превратился в бесконечную симфонию плоти. Катя быстро потеряла счет времени и сменяющим друг друга партнерам. Её тело превратилось в один сплошной оголенный нерв. Боль от растяжения смешалась с удовольствием в безумный, опьяняющий коктейль. Каждый мощный толчок выбивал из неё дух, заставляя алтарь содрогаться. Каждый новый член казался больше и тверже предыдущего, неумолимо расширяя её границы. Её анус горел, словно в него вливали расплавленный металл, но при этом ритмично пульсировал, жадно требуя продолжения. Она кончала снова и снова — оргазмы были короткими, ослепительно яркими вспышками, которые на мгновение выхватывали её сознание из тьмы.

Особенно остро она чувствовала моменты семяизвержения. Когда очередной мужчина, содрогаясь всем телом, изливался в неё, Катя ощущала, как её внутренности заполняет горячая, густая и тяжелая жидкость. Эта сперма, казалось, обжигала изнутри, наполняя её кишку до краев, делая тело тяжелым и по-настоящему «использованным». Она чувствовала, как внутри неё образуется целое озеро этой живой эссенции.

Даша кричала и плакала, но её бедра, ведомые инстинктами, сами двигались навстречу ударам, ища еще более глубокого проникновения. Её рот онемел, челюсть сводило от непрекращающейся работы, но она послушно сосала, глотала горьковатую жидкость, давилась, подчиняясь грубым рукам, сжимающим её волосы. Когда её, уже совершенно изнеможенную, перевернули и начали разрабатывать анус, она на мгновение подумала, что разорвется пополам. Но острая боль почти сразу сменилась невероятным, всепоглощающим экстазом полного подчинения. Ещё! Пожалуйста, ещё! — умоляла она в бреду, когда очередной мужчина, завершая свой акт, тугой струей наполнял её матку, заставляя живот слегка раздуваться от объема влитой жидкости.

Ночь казалась бесконечной. Сотни и тысячи толчков, десятки извержений. Их матки и кишки были переполнены до предела. Сперма уже давно не удерживалась внутри — она вытекала наружу густыми белыми ручьями, смешиваясь с потом и смазкой, покрывая их бедра, ягодицы и животы глянцевой белой глазурью. Племя не знало жалости и усталости. Мужчины брали своё, пользуясь правом сильного. Девушки были лишь сосудами для их семени, и эти сосуды наполняли до самых краев, не оставляя ни одного свободного сантиметра внутри.

Каждый новый оргазм высасывал из них последние капли жизненной энергии. Под утро, когда небо на востоке начало едва заметно светлеть, силы окончательно покинули их. Сознание, не выдержав перегрузки нервной системы, милосердно отключилось. Катя и Даша повисли в своих оковах — безвольные, использованные, покрытые слоями чужой спермы, но при этом абсолютно, тотально удовлетворенные на каком-то темном, животном уровне, который они никогда бы не смогли достичь дома. Их тела, теперь до краев полные семени племени, стали частью этих джунглей, приняв в себя их дикую и неукротимую силу.

Солнце, лениво поднимающееся над изумрудной кромкой джунглей, уже начало заливать комнату густым, как мед, золотистым светом, когда Саша открыла глаза. Тишина была неестественной, почти осязаемой — она давила на барабанные перепонки, прерываясь лишь далеким, едва слышным рокотом океана и гомоном экзотических птиц. Голова гудела, словно внутри бился тяжелый колокол, но тело, ощущало странную легкость и прилив сил, накопленных за часы тяжелого сна.

Она приподнялась на локтях, и её взгляд сразу упал на соседние кровати. Простыни на них были натянуты так безупречно, что казались листами белой бумаги, на которых еще не успели написать ни единого слова. Катя и Даша не ночевали на вилле. Холодок, зародившийся где-то в районе солнечного сплетения, стремительно пополз вверх по позвоночнику, превращаясь в колючее осознание. Саша знала, где они. Она знала, что заставило их пойти туда, в самое сердце первобытного мрака.

Она выбежала из виллы. Тропинка к Святилищу, вчера казавшаяся едва заметной в зелени, сегодня словно сама ложилась ей под ноги, увлекая вглубь острова. Воздух был пропитан ароматами влажной земли, гниющих орхидей и чего-то еще — терпкого, животного, мускусного. Саше казалось, что она идет целую вечность, хотя до поляны было не более десяти минут хода. Сердце колотилось, отсчитывая ритм её нарастающего предвкушения и страха.

Когда она наконец раздвинула широкие листья и вышла на залитую утренним светом поляну, дыхание перехватило. Картина, представшая её взору, была одновременно отвратительной и божественно прекрасной, вызывая когнитивный диссонанс, от которого кружилась голова.

Катя и Даша висели в своих оковах, прикрепленные к своим алтарям. Их тела обмякли, превратившись в безвольные, пластичные оболочки, выжатые до последней капли. Головы девушек бессильно покоились на холодных алтарях, а волосы — некогда ухоженные и блестящие — превратились в спутанный колтун, пропитанный потом и спермой.

Но то, что было ниже, заставило Сашу замереть на месте. Тела её девочек стали живым холстом, на котором племя всю ночь писало историю своего торжества. Кожа была покрыта слоями семени — свежего, еще влажного и блестящего на солнце, и уже подсохшего, образовавшего на загорелой коже белесые, похожие на карту неизвестного материка разводы. Животы были скользкими, грудь — заляпанной тяжелыми каплями. Из широко разведенных, зафиксированных в одном положении ног, из самых глубин их естества, лениво и густо вытекала белая жидкость, собираясь в лужицы на истоптанной земле под ними.

Саша подошла ближе, чувствуя, как внутри неё пробуждается темное, инстинктивное возбуждение. Она видела их анусы — растянутые, ярко-красные, пульсирующие в такт едва заметному дыханию. Они напоминали экзотические цветы, которые раскрылись под покровом ночи и теперь, утратив способность сомкнуться, демонстрировали миру свою абсолютную, беспомощную открытость. Влагалища зияли, принимая в себя утренний воздух так же безропотно, как принимали плоть дикарей. Каждая складка их тел свидетельствовала о том, что через них прошел не один десяток членов.

Они выглядели как жертвы кораблекрушения, выброшенные на берег бесконечной похоти. Сломанные, грязные, оскверненные по меркам любого нормального человека — но на их лицах, несмотря на изнеможение, застыли гримасы такого глубокого, тотального блаженства, которое невозможно имитировать. Это было удовлетворение на каком-то темном, животном уровне, лишенном стыда и морали — то, чего они никогда бы не позволили себе дома.

Саша подошла к Кате. Та была в глубоком сне, её веки даже не дрогнули. Из уголка её рта, между приоткрытых губ, тянулась тонкая струйка слюны, смешанная с остатками мужского семени — неопровержимое доказательство того, что её рот служил племени столь же исправно, как и остальные части тела.

—  Ну что, сучки, — едва слышно прошептала Саша, и в её голосе не было осуждения. Только странная, пугающая смесь жалости и дикого, триумфального восторга. — Теперь вы все понимаете. Теперь вы такие же, как я.

Она чувствовала, как невидимые нити связывают их троих в единое целое еще крепче. Прежние социальные маски, их обиды, амбиции, страхи — всё это сгорело в кострах этой ночи. На этом острове, в этом поте и сперме, родились другие существа. Теперь они были одной стаей, отмеченной одной печатью, принявшей в себя яд и лекарство этих джунглей.

Дрожащими руками Саша потянулась к оковам. Когда кожаные ремни наконец поддались, тела Кати и Даши едва не рухнули на землю — Саша подхватила их, ощущая на своей коже липкость и тепло чужих выделений, но это не вызвало у неё брезгливости. Напротив, она чувствовала гордость.

Процесс пробуждения был долгим и тяжелым. Катя первой открыла глаза, но в них не было узнавания — только мутный туман пережитого экстаза. Даша что-то бессвязно мычала, пытаясь нащупать опору ногами, которые отказывались её слушаться. Поддерживая их за плечи, буквально волоча на себе, Саша медленно повела их прочь от Святилища.

Этот путь назад к вилле был похож на восхождение на Голгофу, только наоборот — это было возвращение из ада, который оказался раем. Они шли, прижимаясь друг к другу, оставляя на траве следы белой жидкости, вытекающей из них при каждом шаге. Джунгли провожали их торжествующим молчанием.

Когда они наконец добрались до виллы, Саша завела их в ванную комнату. Она включила прохладный душ, и вода начала смывать слои ночного безумия. Белая пена уходила в сток, унося с собой запах дикости, но Саша знала: сколько бы они ни мылись, это ощущение — быть до краев наполненными силой племени — останется с ними навсегда. Оно пропитало их мышцы, их кровь, их сны.

После душа, едва вытерев их полотенцами, Саша уложила девочек в кровати. Те провалились в сон мгновенно, не успев даже коснуться головой подушки. Укрыв их одеялом, Саша села в кресло рядом, глядя на то, как мирно вздымаются их груди. Прежние Катя и Даша действительно умерли. Те, кто проснется через несколько часов, будут смотреть на мир совершенно другими глазами — глазами хищниц, познавших сладость полного подчинения своей природе. И Саша была готова стать их вожаком в этом новом, диком мире.

Следующие три дня после неистовых оргий с племенем на вилле Катя, ее мать Саша и Даша проводили в атмосфере роскошной лени и глубокого, исцеляющего покоя. Солнце ласково гладило их обнаженную или едва прикрытую кожу, прогревая мышцы, еще помнящие каждую яростную ласку, каждое проникновение. Вилла, расположенная на берегу, откуда открывался бескрайний вид на лазурное море и пышную тропическую растительность, стала их убежищем, где они могли свободно дышать, вкусно кушать изысканные блюда, запивая их охлажденным вином, и, главное, бесконечно говорить.

Их разговоры были насыщенными, глубокими, а иногда и шокирующе откровенными. Они обсуждали свои ощущения и чувства, пережитые на алтарях, не стесняясь ни малейших деталей. — Девочки, — начала как-то Катя, томно потягиваясь на шезлонге у бассейна, — я до сих пор чувствую его внутри. Этот огромный, горячий, живой член… Он был просто невероятен. Каждое движение, каждый толчок отдавал такой дикой, первобытной силой, что я чувствовала себя абсолютно ничтожной, но при этом – живой, как никогда раньше. Будто меня заново собрали, а потом разломали, и это было божественно. Даша восторженно кивнула, ее глаза сияли. — О да! Это ощущение, когда он заполняет тебя всю, до предела, когда кажется, что тазовые кости вот-вот разойдутся, а ты хочешь еще и еще. И этот запах… запах пота, земли и чистой мужской силы. Он сводил с ума. Мои дырочки просто молили о большем, казалось, я никогда не была так глубоко и так полно проработана. Отдельная песня – это, конечно, групповое воздействие. Чувствовать, как тебя одновременно разрывают, как один толкается в рот, другой в вагину, третий в анус, и ты просто отдаешься, без остатка... Это полное падение, но какое же оно сладостное! Саша слушала их, улыбаясь. Она чувствовала себя не просто матерью или подругой, а демиургом, который открыл им этот мир. — Вы правы, девочки. Это было нечто за гранью привычного. Те ощущения, когда ты теряешь контроль, когда ты просто тело, которое подчиняется чужой воле, и в этом нет ни капли стыда, только чистое, животное наслаждение. Мое тело до сих пор горит, но это приятный огонь. Он напоминает о том, что я способна на такое, о чем раньше даже и не мечтала. И тот огромный член одного из них… он был как настоящее оружие, способное пробить что угодно. Я не думала, что моя глотка может быть настолько податливой, а задница – настолько широкой… Мне сорвало голову! И вы, девочки… видеть вас такими, это было для меня не меньшим удовольствием.

Они ели свежие фрукты, морепродукты, приготовленные по экзотическим рецептам, наслаждались каждой каплей божественного вина. Солнце ласкало их золотистой негой, а длинные беседы тянулись от рассвета до заката, затрагивая все уголки их душ. Все былые обиды, мелкие ссоры и недомолвки, которые копились годами между матерью и дочерью, между подругами, казались теперь совершенно ничтожными, растворившимися по сравнению с масштабом пережитого. Они обнимали и целовали Сашу, благодаря ее за идею с этим отдыхом на острове, за ее смелость, которая привела их сюда, и за все, что с ними здесь уже произошло. — Мамочка, спасибо тебе! — Катя шептала, прижимаясь к Саше. — Ты всегда знала, как нас удивить, но это… это превзошло все ожидания. Я чувствую себя совершенно новой, по-настоящему свободной. Даша присоединилась к объятиям. — Саша, ты наш проводник в этот рай. Я никогда не думала, что можно испытывать такую полноту жизни, такую дикую радость и такое глубокое единение. Мы с Катей так счастливы, что ты привела нас сюда. Их тройственный союз стал еще крепче, словно выкованный в огне древних ритуалов. Они были не просто семьей и подругами, а сообщницами, разделившими нечто настолько интимное и экстремальное, что оно навсегда связало их невидимыми узами еще крепче.

За эти три дня они полностью восстановились – физически, эмоционально, энергетически. Но их умы, однажды вкусившие запретный плод, уже не могли оставаться прежними. Разговоры неизбежно вновь перешли в плоскость извращенных фантазий. — Девочки, — заговорила Даша, потягивая вино, — вот мы восстановились. Что теперь? После того, как племя уже выебало каждую из нас во все дыры, кажется, обычный секс стал… скучным. Катя хмыкнула. — Ты права. Мои дырочки помнят такое, что теперь кажется, будто мы можем выдержать все, что угодно. А может, и не выдержать… но так хочется узнать. Мне кажется, что дальнейшие извращения видятся уже либо как пытки, либо как полное падение, полная деградация, возможно, даже зоофилия. Как вы думаете? Саша задумчиво прищурилась, в ее глазах плясали искры азарта. — Катя, ты мыслишь в правильном направлении. Мы приоткрыли завесу, но не прошли через нее до конца. У нас есть выбор: либо остановиться на достигнутом, либо нырнуть еще глубже. Лично меня манит именно полное падение, тотальная потеря контроля над собой. Превратиться во что-то животное, инстинктивное. А пытки… не физическая боль как самоцель, а как средство для достижения нового уровня ощущения, подчинения. Что именно вас привлекает больше? — Мне кажется, — осторожно начала Даша, — после такого опыта, я уже готова на все, лишь бы испытать что-то совершенно новое, запредельное. Может быть, действительно, стать чем-то… иным. Животным. Я видела в лагере племени разных животных, коз, собак… От одной мысли об этом у меня мурашки по коже. Отвратительно и притягательно одновременно. — Мои мысли тоже витают вокруг зоофилии, — призналась Катя, ее щеки слегка покраснели. — Это кажется самым крайним, самым табуированным шагом. Превратиться в шлюху для животных… Нет более глубокого падения. Но именно это и манит. А еще меня будоражит мысль о публичной деградации. Например, если бы нас выставили на всеобщее обозрение, как игрушки, чтобы каждый мог использовать нас… Без права голоса. Саша внимательно слушала. — Да, это уже не просто секс ради удовольствия, а полный отказ от своей личности. Стать просто дыркой, сосудом, объектом для любого, кто захочет. Или, если уж речь зашла о пытках, то физическое, моральное и психологическое унижение. Выставить на позор, заставить делать отвратительные вещи, а мы бы не могли сопротивляться. Мне кажется, мы втроем должны фантазировать об этом вместе, тогда это приобретает совсем другой смысл.

Их разговоры заходили невероятно далеко, каждая из трех женщин, подстегиваемая другими, отбрасывала последние барьеры приличия и морали. Они вместе фантазировали, что еще предстоит пройти их дыркам и телам, как сильно они готовы отдаться во власть острова и его обитателей. Они втроем сошлись во мнении, что одного месяца на этом райском острове им будет мало. Их материальное состояние легко позволяло продлить отдых, и Саша, недолго думая, связалась с организаторами. На следующий день они втроем подписали продленный контракт на тех же условиях, что теперь даровало им еще три месяца шикарного отдыха, абсолютной свободы и неограниченных извращенных приключений.

Из множества идей, что рождались в их разгоряченных от вина и фантазий умах, они единодушно поддержали идею Кати с игрой, которую она назвала «Карты Шлюхи». — Девочки, — сказала Катя, держа в руках колоду карт, — чтобы наши фантазии не оставались лишь фантазиями, а становились реальностью, я предлагаю игру. Каждое утро мы будем сдавать по карте. Та или те, кому выпадет туз, будут отданы племени на алтарях до вечера. Без вопросов, без возражений. Даша ахнула, а Саша заинтересованно подняла бровь. — Это… это смело, Катюш. И справедливо. Так судьба будет решать, кто из нас сегодня станет игрушкой.

«А если туз не выпадет никому?» —спросила Даша. — Тогда мы просто отдыхаем на вилле, — ответила Катя, — наслаждаемся покоем и набираемся сил перед следующим испытанием. Это добавляет элемент неожиданности и предвкушения. Оставался, однако, один вопрос, который висел в воздухе, как дамоклов меч. Что если выпадут три туза сразу? — Девочки, — серьезно произнесла Саша, — вы же помните, что нам много раз говорили организаторы. Если мы все трое пойдем на алтари одновременно, то лишимся права голоса, своих личностей и станем собственностью племени, которое может использовать нас как угодно. Это не просто игра, это… полный и окончательный отказ от себя. Повисла тишина. Вероятность такого расклада была ничтожно мала, но она существовала. И все трое отчетливо понимали последствия. Это означало бы перестать быть Катей, Сашей и Дашей, и стать просто дырками, сосудами, безвольными рабынями, полностью принадлежащими племени, без права на сопротивление, без права на мысль. — Мне кажется, — первой нарушила молчание Даша, ее голос дрожал от смеси страха и дикого возбуждения, — мы уже так далеко зашли, что готовы отдать свои судьбы на волю случая. Это будет высшая мера подчинения. Самое глубокое падение. — Да, — подхватила Катя, ее глаза горели решимостью. — Именно этого мы и ищем. Ощущение полного безразличия к собственной судьбе, растворение в чужой воле. Если это произойдет, значит, так должно быть. Мы уже не те, кем были. Саша посмотрела на них, потом на колоду карт. — Согласна. Пусть будет так. Нам есть что терять, но и обрести мы можем нечто совершенно неизведанное. Пусть судьба решит. Мы доверяем этому острову, доверяем племени. И, самое главное, мы доверяем друг другу. Их решение было принято. Они втроем совместно согласились отдать свои судьбы на волю случая, готовые к потере себя ради предельного опыта, ради того, чтобы узнать, насколько глубоко можно пасть и при этом почувствовать себя по-настоящему живыми. Игра началась.