Глава 1: Капля камень точит

Олег отодвинул кружку с остывшим чаем и уставился на Сашу.

Тот сидел напротив — щуплый, с вечно прищуренными глазами и привычкой постукивать ногтем по столу, когда волновался. Сейчас ноготь выбивал дробь чаще обычного.

— Ты вообще слышишь, что говоришь? — голос Олега сел, стал ниже.

— Слышу. — Саша перестал стучать. Ладони легли на стол плашмя. — Я предлагаю тебе деньги. Нормальные деньги, Олег. За помощь.

— Помощь. — Олег хмыкнул. — Ты мою мать хочешь трахнуть. Какая это, блядь, помощь?

Саша не отвёл взгляд. Щёки у него пошли пятнами, но голос остался ровным:

— Я хочу её. С того самого дня, как увидел. Она... — он осёкся, подбирая слово, — она не как все. Понимаешь?

Олег понимал. Именно поэтому внутри всё кипело.

— Ты больной? Это моя мать, Саш.

— Я знаю. Поэтому и говорю с тобой. Без тебя никак.

Воздух в кухне стал плотным. За окном ветер гонял пыль по асфальту. Олег смотрел на Сашу — на его пальцы, снова забарабанившие по столешнице, на кадык, дёргающийся при глотании, — и думал, что надо бы встать и вытолкать его взашей.

Но мысль зацепилась. Как заноза под ноготь.

— Сколько? — спросил он, сам не зная зачем.

— Пятьдесят. Сейчас. Ещё пятьдесят — когда всё случится.

Олег ничего не ответил. Поднялся, взял куртку и вышел, оставив Сашу одного в прокуренной кухне.

Улица встретила его холодным ветром. Он шёл и не мог отделаться от образов, которые сами лезли в голову.

Мать. На коленях. Её светлые волосы собраны в хвост, но пряди выбиваются и прилипают к мокрым от слюны губам. Сашин член — Олег представлял его смутно, каким-то размытым пятном плоти — исчезает у неё во рту. Она заглатывает глубоко. До основания. Глаза прикрыты. Ресницы дрожат.

Он тряхнул головой. Перешёл на другую сторону улицы.

Новая картинка.

Мать стоит раком на их старом диване в гостиной. Пальцы вцепились в подлокотник. Саша сзади, вбивается в неё размеренными толчками. Её грудь — чуть отвисшая, без лифчика — раскачивается в такт. Ладонь Саши опускается на ягодицу. Шлепок. Кожа краснеет. Ещё шлепок. Мать стонет — не от боли, от удовольствия, низким, гортанным звуком, какого Олег никогда от неё не слышал. Она выгибает спину сильнее и вскрикивает, содрогаясь всем телом.

Олег остановился. Прислонился к стене какого-то ларька. Сердце колотилось. Во рту пересохло.

Он не хотел этого представлять. Но член в штанах напрягся, прижался к бедру — горячий, требовательный.

— Сука, — прошептал он то ли Саше, то ли себе, то ли этим картинкам, которые не уходили.

Дом встретил его запахом борща и звуком телевизора из гостиной. Отец наверняка спал в кресле перед экраном. Мать гремела посудой на кухне.

Олег задержался в прихожей. Стянул кроссовки. Через зеркало увидел кусок её фигуры — бедро, обтянутое домашним платьем, локоть, мелькающий в проёме.

Он вошёл.

— Привет, — Таня обернулась. Улыбнулась. У неё была тёплая улыбка, от которой вокруг глаз собирались лучики морщин. — Есть будешь?

Она стояла у плиты. Платье облегало талию и расходилось книзу, подчёркивая бёдра — те самые «песочные часы», о которых Олег слышал от соседок ещё подростком. Ткань на груди чуть топорщилась. Сегодня без лифчика. Соски угадывались под хлопком — тёмные кружки, прижатые к материи.

Он отвёл взгляд.

— Потом. Мам...

Таня выключила конфорку и повернулась к нему:

— Что?

— Я сегодня с парнем одним познакомился. Саша зовут. — Олег потёр затылок. — Хороший парень.

— Ну и славно, — Таня снова взялась за половник.

— Он про тебя спрашивал.

Половник замер над кастрюлей.

— В смысле?

— Увидел твою фотку в телефоне. Ну, ту, с корпоратива. И... — Олег сделал паузу. — Весь вечер только о тебе и говорил. Какая ты красивая. Какая... — он усмехнулся, — у тебя аура.

Мать тихо засмеялась, но щёки порозовели:

— Глупости какие. Аура. Ему-то сколько лет?

— Мой ровесник. Двадцать два.

— Вот пусть и смотрит на ровесниц. А я женщина замужняя. Старая уже.

Она отвернулась к плите, но Олег заметил, как поправила волосы — быстрый, почти незаметный жест. Пальцы скользнули по золотистой пряди и заправили её за ухо. Плечи чуть расправились.

Женщина. Даже сейчас. Даже в домашнем платье и тапках.

— Старая, — повторил Олег. — Ага. Он сказал, ты на сорок не выглядишь.

— Скажешь тоже.

— Он серьёзно. Сказал, что влюбился с первого взгляда.

Таня обернулась. В глазах — смешинки пополам с чем-то ещё. Любопытством? Смущением?

— Олежек, ну что за разговоры. Неудобно даже.

— А чего неудобного? — он шагнул ближе. — Мужик вкус имеет.

Мать покачала головой, но уголки губ дрогнули. Она вернулась к борщу. Помешивала молча. Олег видел, как под платьем ходят лопатки.

— Красивая ты, мам. Реально красивая. Чего скрывать-то.

— Иди мой руки, — бросила она через плечо. Голос был строгим, но дрогнул на последнем слове.

Олег не стал давить. Вышел из кухни. В коридоре притормозил, услышав, как мать тихонько напевает себе под нос — мелодию, которой он раньше не слышал.

Вечером он лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Мысли крутились вязкие, как патока. Деньги. Сто тысяч. Можно взять подержанную машину. Или отложить на переезд. Или...

Картинки вернулись. Теперь они были чёткими. Он видел каждую деталь: как Сашины пальцы зарываются в материнские волосы. Как придерживают затылок, когда она берёт глубже. Как по спине Тани пробегает дрожь, когда Саша — чужой, молодой — входит в неё сзади. Её стон. Выгнутая поясница. Бёдра, толкающиеся навстречу.

Олег сжал член через джинсы. Медленно расстегнул ширинку. Ладонь обхватила горячую плоть.

Он думал о матери. О том, как она поправила волосы. О сосках под платьем. О голосе, дрогнувшем на слове «неудобно».

Рука двигалась быстрее.

Она бы кончала громко. С криком. С выгнутой спиной и запрокинутой головой. Саша бы трахал её грубо, но так, как ей наверняка хотелось — без этой вечной осторожности отца, без его пивного живота и одышки.

Оргазм накатил резко, почти болезненно. Олег выгнулся на кровати, закусив губу. Сперма растеклась по животу — горячие капли на взмокшей коже.

Он лежал в темноте и слушал дыхание — своё, хриплое, и родительское из-за стены: размеренный храп отца, тишину матери.

Мысль оформилась сама.

Вода камень точит.

Он вытерся футболкой и повернулся на бок. Сон не шёл. В голове крутился один и тот же кадр: Таня стоит у плиты и заправляет волосы за ухо. И как она улыбнулась — так, будто ей двадцать и она только что услышала, что красива.

Он не знал, как далеко зайдёт.

Но сто тысяч — это сто тысяч. А мать... мать взрослая женщина. Она сама будет решать.

Через три дня Саша снова написал. Олег прочитал сообщение, усмехнулся и набрал ответ:

— Приходи завтра. На ужин.