Хотели бы заказать эксклюзивный порно рассказ, написанный специально для вас по вашему сюжету?

Напишу без табу про вашу жену, подругу, коллегу

Пишите в личные сообщения, подробно расскажу все условия.

В свои двадцать пять я чувствовал себя так, будто наконец-то взломал код от собственной жизни. Катя была моей персональной одой совершенству: нежная, понимающая, с глазами, в которых не было ни грамма той житейской усталости, к которой я привык с рождения. Она стала моим первым настоящим опытом, моим первым «люблю», и именно эта искренность заставила меня совершить самую опасную авантюру в моей жизни — знакомство с мамой.

Моя мама не была той уютной женщиной из рекламы сливочного масла. Она была стихийным бедствием в поношенном халате, женщиной, чей характер закалился в бесконечных сменах за кассой в продовольственном магазине. Тяжелая, грубая, с руками, привыкшими швырять ящики, и вечно поджатыми губами — она смотрела на мир как на личного врага, который задолжал ей кучу денег.

Стоя на лестничной клетке и сжимая вспотевшую ладонь Кати, я чувствовал себя сапером, который пытается пронести динамит сквозь парадную дверь. Я вел своего ангела в логово, где воздух был пропитан запахом дешевого кофе и вечным недовольством. Я знал, что за этой дверью меня ждет либо провал, либо битва, к которой я — мастер спорта по одиночеству — был совершенно не готов.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто мама не ждала гостей, а готовилась к отражению вражеской атаки. Она заполнила собой всё пространство крохотной прихожей — массивная, тяжелая, в фартуке, который, казалось, был пришит к её телу намертво.

— Нагулялись? — её голос прозвучал как скрежет металла о стекло. Она даже не посмотрела на Катю, сразу уставившись на меня. — Всякий раз, как приползешь, всё через одно место. Сапоги протри, ты мне тут грязи натащил столько, сколько я за всю смену в магазине не выгребаю!

Катя робко улыбнулась, пытаясь сгладить углы, и протянула маме красивый букет, но та лишь скользнула по цветам холодным, оценивающим взглядом.

— Веники какие-то, — буркнула она, даже не забрав их из рук девушки. — Деньги девать некуда? Лучше бы купил порошка стирального, у меня в ванной почти кончился. Вечно ты, Саша, живешь как барин, а то, что мать на двух работах горбатится — плевать.

Мы прошли на кухню. Мама с грохотом поставила на стол чайник, едва не разбив его о столешницу. Всю следующую минуту она не переставала «пилить» меня, пока Катя, вжавшись в стул, старалась стать как можно незаметнее.

— Ты посмотри на него, — мама ткнула пальцем в мою сторону, обращаясь словно в пустоту. — Рубашка мятая. Я тебя как учила? С вечера всё готовить надо. Но ты же у нас занят, ты же теперь «в отношениях», у тебя жизнь заиграла красками! А то, что в шкафу бардак и носки по всей квартире — это ничего, это по любви, да?

Она начала греметь тарелками, наполняя кухню каким-то агрессивным шумом.

— И про зарплату я не забыла, — отрезала она, хлопнув кастрюлей по плите. — Опять, небось, на ерунду тратишься? У меня в магазине вчера опять недостача, и всё из-за таких вот «умников», как ты, которые сдачу не проверяют, а потом удивляются, что на жизнь не хватает. Вечно ты, Саша, какой-то бестолковый. В кого такой уродился? В отца, поди, такой же раззява.

Катя пыталась что-то сказать, робко предложив помочь с нарезкой хлеба, но мама перебила её на полуслове, даже не обернувшись:

— Сиди уж, гостья. Нарежешь мне тут, пальцы потом пересчитывать придется. Сашка, руки помой! И не этими своими модными гелями, а нормальным мылом, чтоб аж до скрипа!

Я сидел, чувствуя, как уши начинают гореть от стыда. Каждое её слово было маленьким шипом, вонзающимся в мой комфортный, уютный мир, который я пытался построить с Катей. Мама словно специально выставляла меня полным ничтожеством, превращая первый ужин в пытку, где каждое моё действие — от того, как я держу вилку, до того, как я дышу, — было «неправильным».

— Ну чего застыл? — рявкнула она, вытирая руки о фартук и смерив меня взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь пол. — Опять смотришь на меня как баран на новые ворота? Подвинься, растяпа, не видишь — мать за стол садится!

Я не мог поверить своему счастью, когда Катя, такая нежная и понимающая, согласилась. Впереди была ночь, которая обещала стать чем-то совершенно новым, чем-то, о чем я только читал в книгах и видел в фильмах. Никогда прежде я не был так близок к кому-то, и это волнение смешивалось с каким-то трепетным предвкушением.

Мы лежали в кровати, комната была погружена в мягкий полумрак. Её дыхание было ровным, почти неслышным. Я лежал рядом, стараясь не спугнуть этот момент, эту тишину, которая говорила больше, чем любые слова. В голове роились вопросы, сомнения, неловкость. Я хотел, чтобы всё прошло идеально, чтобы эта первая близость оставила только светлые воспоминания.

— Кать? — прошептал я, боясь нарушить хрупкое равновесие.

— Ммм? — она повернулась ко мне, её глаза в темноте блестели.

— Я... я так волнуюсь, — признался я, чувствуя, как краснеют уши.

— Ты же знаешь... у меня никогда не было...

— Знаю, Саш, — её голос был таким мягким, таким успокаивающим.

Она потянулась и нежно погладила меня по щеке.

— Не волнуйся. Главное, что мы вместе. Мы сделаем всё так, как будет комфортно нам обоим.

Её слова были бальзамом. Я почувствовал, как напряжение начинает уходить. Мы еще немного поговорили, обсудили, как будем действовать, что нам обоим важно. Эти разговоры, такие открытые и искренние, делали нашу связь ещё крепче. Она говорила спокойно, без смущения, показывая, что для неё это тоже важно, но без излишней драмы. Она была рядом, и это было главное.

Постепенно наши голоса затихли. Я чувствовал её тепло, её спокойное дыхание, и страх постепенно уступал место нежному ожиданию. Я знал, что завтрашний день будет особенным. Закрывая глаза, я думал не о том, как всё может пойти не так, а о том, как это будет хорошо, потому что мы были вместе. И это было самое главное.

Мать конечно же понимала, когда оставляла их вместе на одной кровати и дома, что без интима уж точно не обойдётся. Тогда она ночью пришла к ним, рассмотрела эту невинную овечку и у неё сразу родились грязные мыслишки о том, как было бы потрясающе трахнуть её в рот и потом во все причинные места. У мамы были всегда особенности, связанные с половым признаком, ну то есть грозный хуй между ног. И эти особенности правда выражались в том, что она имела огромный мужицкий член, торчащий у неё между ног. Она сначала не могла к этому привыкнуть, постоянно считала себя какой-то неполноценной или же не такой как все. Но сейчас она умело находила ему применение и чувствовала крайне резкие позывы в необходимости ебаться. Это очень ей было выгодно, тем более когда сын приводит такую нежную и нетронутую девочку. Она видела её прекрасные очертания, которые выделялись в полном мраке. И такой пугающий диссонанс выходил между пугающей мамой, вечно от всего уставшей и без желания жить счастливую и спокойную жизнь, и малышкой Катей, полную энергии на все начинания и светлые мысли. Ну и конечно же член сам просился наружу, выводя уже очень уверенным стволом из-под ночнушки. Она взяла девочку и прямо ночью без зазрения совести начала трахать её, ведь это же её собственность, которая находится уже у неё дома. Член у неё был огромный, венки торчали со всех сторон и этот рельеф доводил девочку до жуткого экстаза. Она понимала и готовилась к тому, что будет интимная близость, но никогда бы не могла подумать что с мамой её парня. Для неё тем более это было очень неожиданным событием. Она не знала что у его мамы есть член как у настоящего мужика. Да ещё и такой, которому каждый мужик может позавидовать.

Мама не стала трахать её в пизду а оставила это на десерт. Она сначала орудовала её рот, которым девчушка могла бы заорать и разбудить её сыночка. Поэтому она силой прижимала к себе Катеньку, смотрела в её глазки, с которых уже выливались слёзы. И она наслаждалась тем насколько потрясающе у неё выходит доминировать. Она трахала беспощадно её в рот, держала за уши, чтобы эффектный член проникал в глотку и насаживал так глубоко, что в полумраке слышались всхлипывание и плачь. Голова девчонки так неудобно в себя принимала член, что она постоянно билась об пах матери. Кате было очень больно принимать в свой рот член и она руками отгоняла от себя чужую мать, чем вызывала только дополнительную агрессию. Все это было очень неприятно, хотелось поскорее закончить, но мать держала её в своих крепких узлах на протяжении нескольких часов. Ночка выдалась безумно бессонной и очень неприятной.

Солнечный луч нагло бил в глаза, но я проснулся не от него, а от холода простыней. Кати не было. Подушка, на которой она спала, была аккуратно взбита, а в комнате стояла та оглушительная тишина, от которой внутри всё сжалось в ледяной комок.

Я вскочил, на ходу натягивая джинсы. В голове вспыхнули обрывки вчерашнего вечера: мамины крики, её язвительные комментарии про мою «бестолковость» и то, как Катя всю дорогу молчала, пытаясь улыбаться. Сердце колотилось где-то в горле.

Я вылетел на кухню, надеясь увидеть её за чашкой чая, но там была только мать. Она сидела за столом, неторопливо расправляясь с яичницей, и вид у неё был подозрительно довольный.

— Мам? — голос сорвался на хрип.

— А где Катя? Ты не видела её? Может, она в магазин вышла или...

Мать даже не подняла головы. Она методично зачерпнула вилкой кусок желтка, словно это был самый важный процесс в мире.

— С добрым утром, невыспавшийся ты мой, — отрезала она, прожевав.

— Чего орешь? Нет тут твоей фифы.

— В смысле нет? Она что, ушла? Одна? Рано утром? — я чувствовал, как паника начинает заливать сознание. — Мам, она ничего не говорила? Она же вещи оставила, телефон, наверное...

Мать отложила вилку и с демонстративным раздражением посмотрела на меня. В её глазах не было ни грамма удивления, только привычное, въедливое пренебрежение.

— Слушай, Саша, я тебе не справочное бюро, — её голос стал холодным и сухим, как наждачная бумага.

— Встала ни свет ни заря, надела свои каблуки и свалила. Даже «до свидания» не сказала. Вежливая, ничего не скажешь. Я, когда проснулась, её уже и след простыл. Видать, поняла, с кем связалась, — она ухмыльнулась, и эта ухмылка показалась мне острее любого ножа.

— Поняла, что в такой жизни, как у нас, ловить нечего, вот и сбежала, пока ты дрых, как сурок. Небось ее прямо сейчас кто-то в горло трахает, а ты, олень, даже не в курсе!

Я замер. Каждое слово било по вискам. Катя не могла просто так уйти. Мы же договорились. У нас были планы, самые важные планы в моей жизни.

— Ты точно её не видела? — переспросил я, вглядываясь в её лицо, пытаясь найти хоть какой-то намек на ложь. — Мам, это не шутки.

Она с грохотом отодвинула стул, встала во весь свой огромный рост и подошла ко мне вплотную. От неё пахло кухонным чадом и каким-то едким дешевым мылом.

— Ты меня еще допроси, следователь недоделанный, — прошипела она прямо в лицо.

— Сказала — не видела. Развернулась и ушла. И слава богу, что ушла. Нашла тут цацу, а она, поди, первая же твоя «любовь» и сбежала. Не плачь, Саш, найдешь себе попроще, такую же, как ты, — серую и обычную.

Она развернулась и пошла к раковине, снова начав греметь посудой. Я стоял посреди кухни, чувствуя, как внутри меня рушится всё, что я так бережно выстраивал. Я верил ей. Я привык верить маме с детства, несмотря на её тяжелый характер. Но сейчас... сейчас внутри было какое-то липкое, мерзкое ощущение, что мир перевернулся. Она врала. Я не знал как, я не знал почему, но я чувствовал это кожей: мама точно знала, где Катя.

Во все время разговора Саша отмечал непонятное поведение матери. Она постоянно двигала тазом, особенно когда подходила к столу. На столе у них была длинная простынь, которая выбивалась в пол. И постоянно мать как-то неестественно поправляла свой таз. Он у неё то двигался резко, то потом выходил медленно, когда она отходила от стола и потом снова влетал также, что иногда даже стоял грохот на столе. Это было очень непонятно, ведь Саша думал о том, что есть некоторые сомнения и они должны были обязательно подтвердиться. Он решительно настроен.

В это время мать держала Катю под столом и в тот момент, когда особенно интенсивно её таз двигался навстречу столу, точнее во рту Кати, она нахуярила ей целый рот спермы. Да так, что та поперхнулась. И перед этим мать дала обязательно наказ Кате что если та хотя бы один звук издаст, она её отпиздит так, что встать больше эта девчонка не сможет и в зеркало себя не узнает со своей всей невинной красотой. Поэтому Катенька испугалась и ей только и оставалось что делать как принимать огромнейшую порцию спермы вязкой и невкусной в своем рту и уж тем более проглатывать, потому что после себя следы оставлять ну уж никак не разрешено, точно верная погибель.

Я метался по квартире, как зверь в клетке. Кати не было. Её телефон лежал на тумбочке, экран был погашен, а внутри, казалось, хранилась вся моя надежда. Я снова влетел на кухню, где мать, не торопясь, перебирала какую-то крупу.

— Мам, ну вспомни! Ну хоть слово она сказала? Может, у неё что-то случилось? — я вцепился в край стола.

Мать даже не подняла взгляда. Она медленно пересыпала рис из пачки в кастрюлю.

— Слышь, ты, «сыщик». Ты кровать за собой заправил, прежде чем бегать тут, как угорелый? — она с раздражением швырнула пачку на стол.

— В комнате у тебя свинарник, а он мне голову морочит бабами. Заправь кровать, я сказала! Что за манера — бросать всё врастопырку?

— Мам, плевать на кровать! Она ушла без телефона! Как она могла уйти без телефона в чужом районе? Ты уверена, что она не заходила на кухню ночью? Может, попить?

Мать выпрямилась, уперев руки в свои мощные бока. Её лицо исказилось в привычной гримасе презрения.

— Да пошла она куда хочет! — рявкнула она.

— Тоже мне, трагедия вселенского масштаба. Раз ушла — значит, нашла кого получше. Не позорься, Саш, не бегай по квартире с таким лицом, будто у тебя корову украли. Ишь, распустил сопли!

— Я не распускал сопли! Я просто пытаюсь понять... — я осекся, глядя, как она демонстративно берет тряпку и начинает яростно протирать стол.

— Понять ты пытаешься, — передразнила она.

— Понять надо было, когда она вчера на меня смотрела так, будто я экспонат в музее. Высокомерная девка. Я сразу сказала: не пара она тебе. Но ты ж у нас «умный», ты ж лучше знаешь, кого в дом тащить. Кстати, про дом — ты когда пол в коридоре помоешь? Опять натоптал, в магазине и то чище.

— Ты её выгнала, да? — голос предательски дрогнул.

— Ты ей что-то сказала, когда она вышла?

Мать резко развернулась. От этого движения по столу задрожали ложки.

— Ты мне тут допросы не устраивай! — прошипела она, подходя ко мне вплотную.

— Ты кто такой, чтобы мать подозревать? Я с ней и парой слов не перекинулась, ясно? Ушла твоя «любовь» — и скатертью дорога. Заправь кровать, я последний раз говорю! И мусор вынеси, пока я сама не начала выносить тебя вместе с этим мусором!

— Почему ты такая? — я почти закричал.

— Почему ты всегда всё портишь?

— Я порчу? — она засмеялась, и этот смех был хуже крика.

— Я тебя жизнь учу, дурня! Чтобы ты видел, что бабы — они все такие.

Сбежала, как только поняла, что ты — тюфяк. Иди кровать заправь, «жених», а то смотреть противно на твой бардак. Вон, у соседей парень — уже начальник отдела, а ты всё в соплях у маминой юбки, только и умеешь, что девок в дом таскать да постель не заправлять!

Я стоял и смотрел на неё. Она снова вернулась к рису, методично перебирая его пальцами, словно ничего не произошло. А я чувствовал, как этот бытовой абсурд — её приказы заправить кровать, вынести мусор, помыть пол — накрывает меня с головой, не давая возможности сделать вдох и по-настоящему крикнуть: «Где она?!». Она мастерски загоняла меня в угол повседневной рутины, не оставляя пространства для правды.

Я снова прошел в комнату, механически натягивая покрывало на постель, как того требовала мать. Руки дрожали. В голове пульсировала одна мысль: она врет. Она так уверенно хамила, так методично переводила разговор на бытовые мелочи — пол, мусор, кровать — что это казалось слишком идеальной защитой.

Я вышел в коридор, чтобы отнести мусор, и тут меня словно током ударило. Мать снова закрылась в туалете. Уже в четвертый раз за утро. И каждый раз она торчала там подолгу, доносятся странные звуки — будто что-то тяжелое скребет по кафелю или глухие удары, которые она тут же пыталась скрыть, включая кран на полную мощность.

Я замер у двери, прислушиваясь. Внутри туалета что-то звякнуло — будто связка ключей упала на пол.

— Мам? — позвал я, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Ты там долго ещё? Мне надо в ванную, умыться.

Из-за двери тут же донесся возмущенный рык:

— А не подождешь? Совсем совести нет? У матери давление, я таблетки пила, сейчас выйду! Иди на кухне посиди, не мельтеши перед глазами, как муха!

Я отошел, но в голове сложился пазл. «Давление». Она никогда не пила таблетки в туалете, она делала это на кухне, у всех на виду, чтобы потом еще час жаловаться на «здоровье, подорванное неблагодарными детьми».

Когда она наконец вышла, лицо у неё было пунцовое, а волосы на затылке слегка растрепаны. Она тут же набросилась на меня, даже не дав вдохнуть:

— Ты чего тут околачиваешься? Подслушиваешь? У тебя что, дел нет? Посмотри на свои ботинки, они грязные стоят прямо посередине прохода! Кто тебя так учил? Убери их в шкаф, немедленно!

— Мам, почему ты так часто ходишь туда? Ты себя плохо чувствуешь? — я внимательно вглядывался в её лицо.

— Тебе-то что? — она огрызнулась, отпихнув меня плечом так сильно, что я едва не врезался в стену. — С утра кишечник расстроился, вот и бегаю. Неудобные вопросы задаешь, Саша. Лучше бы нашел, где заработать, а то сидишь, глазами хлопаешь, как пришибленный. Иди, говорю, ботинки убери!

— Я уберу, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело.

— Просто странно. Ты весь вечер вчера была в порядке, а сегодня...

— Сегодня я поняла, что ты — бесполезный человек, — она с размаху открыла шкаф и начала что-то там перекладывать, нарочито громко хлопая дверцами.

— Только и умеешь, что задавать тупые вопросы и мусорить. Ты посмотри на этот пол! Ты вчера его мыл? Опять разводы! Возьми тряпку и протри всё заново. И в углах, в углах не забудь, ты вечно их пропускаешь!

Она снова пошла в сторону туалета, но на полпути резко развернулась.

— И не смей туда заходить, пока я не закончу! У меня там... уборка. Понял? Займись делом, лентяй!

Она скрылась за дверью, и я услышал, как она снова поворачивает ключ в замке. Это было немыслимо. Ключ в туалете? Она никогда не запиралась.

Моё сердце пропустило удар. Катя пропала, мать ведет себя как сумасшедшая и запирается в ванной, постоянно отчитывая меня за крошки и немытый пол.

Я подошел к двери вплотную.

— Мам, а что ты там убираешь? — крикнул я, чувствуя, как голос срывается на шепот. — Давай я помогу?

— Убирайся сам отсюда! — взревела она из-за двери так громко, что я отпрянул.

— Достал! Кровать заправил, а теперь иди и вымой балкон, там пылища! И не смей подходить к двери, я сказала — не смей!

Мой мир рушился, и хуже всего было то, что я сам подкладывал под него динамит. Стоя перед этой проклятой дверью, сжимая кулаки до побелевших костяшек, я вдруг поймал себя на мысли, которая была острее боли: а вдруг мама права? Вдруг Катя просто... увидела, какой я на самом деле?

В голове, как заезженная пластинка, закрутились мамины слова, которые она вдалбливала мне годами. «Ты тюфяк, Саша. Ты размазня. Ни одна нормальная баба с таким, как ты, долго не протянет».

Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри меня расцветает уродливый цветок комплекса неполноценности. Моя первая близость, мой долгожданный момент — я так трясся над этим, так хотел всё сделать «правильно», что, видимо, выглядел в глазах Кати жалким ребенком. Вдруг она поняла, что я не мужчина, а просто маменькин сынок, не способный даже защитить её от хамства? Вдруг она ушла не потому, что её закрыли, а потому, что сама захотела сбежать от меня, от этого душного дома, от моей нерешительности?

«Она посчитала меня слабаком», — эта мысль жгла не хуже кислоты. Я ведь действительно был таким. Я позволял матери командовать, заправлять кровать, отчитывать себя за каждую крошку на полу, как нашкодившего школьника. Катя, такая светлая и живая, посмотрела на всё это, посмотрела на меня — и сделала выводы. А мама... мама просто довершила дело, заперев её, чтобы мне не пришлось краснеть, когда она будет уходить.

— Я ведь правда слабак, — прошептал я, глядя на свои дрожащие руки.

Я ненавидел себя. Ненавидел за то, что до сих пор боялся матери, за то, что не мог просто выломать эту дверь и вытащить Катю. Я был тем самым героем, который в своих мечтах защищает любимую, а на деле — стоит в коридоре и ждет команды, можно ли ему пойти помыть балкон.

— Она увидела, что я никто, — выдавил я, обращаясь к самому себе.

— Мама всегда была права. Я не достоин такой девушки. Поэтому она ушла. Поэтому она...

Я сглотнул ком в горле. Слёзы стыда застилали глаза. Если Катя там, за дверью, если она слышит мои оправдания и мой страх перед матерью — она презирает меня еще больше. Я был уверен: она считает меня ничтожеством, которое не в силах даже построить свою жизнь без маминой указки. Это было страшнее самой смерти — знать, что ты стал тем самым «разочарованием», о котором мать твердила мне каждое утро, проходя мимо моей незаправленной постели.

Я был парализован этим убеждением. Я был настолько сломлен маминым воспитанием, что даже сейчас, когда моя любимая девушка была пленницей в нескольких сантиметрах от меня, я искал оправдание её уходу в собственной никчемности.

Катя сидела на холодном кафельном полу, прижавшись спиной к стиральной машине, и старалась дышать как можно тише. В первые часы она пыталась кричать, стучать в дверь, даже пыталась выбить замок ручкой от швабры, но после того как мать Саши в очередной раз прорычала сквозь дерево: «Сиди смирно, а то хуже будет», Катя затихла.

Её характер был соткан из мягкости и привычки избегать конфликтов. В любой спорной ситуации она предпочитала промолчать, проглотить обиду, переждать бурю. А эта ситуация была даже не бурей — это был шторм, с которым она не знала, как бороться. Она была не агрессором, а заложницей собственного воспитания, привыкшей, что «надо быть хорошей девочкой».

Она пряталась здесь, среди банок с бытовой химией и стопок грязных полотенец, которые мать приносила внутрь, создавая иллюзию «уборки». В этой тесноте, где воздух был пропитан запахом хлорки, Катя постепенно начала терять связь с реальностью.

Странно, но в какой-то момент страх сменился странной апатией. Она слышала, как Саша за дверью извиняется, как он спорит с матерью, и каждое его слово — «я слабак», «я не достоин» — отзывалось в ней не гневом, а щемящей жалостью. Она ведь знала, почему он такой. Она видела эту «матрицу» подавления, в которой он жил. И вместо того чтобы злиться, она погрузилась в свои мысли.

Она закрывала глаза и представляла, что они сейчас не здесь. Что это — какая-то нелепая проверка судьбы. В этой невольной изоляции, отрезанная от мира, она вдруг остро почувствовала, как сильно она хочет близости с ним. Не той «первой ночи», о которой они договаривались, а простого, человеческого тепла. Ей хотелось, чтобы он вошел, чтобы он был сильным, чтобы он просто обнял её и увел из этого склепа.

Она сжимала в руках край футболки, представляя его руки, его неловкое, но такое искреннее смущение вчера вечером. Она не считала его слабаком. Она считала его жертвой, которую нужно спасти. Катя приложила ладонь к двери, когда услышала, как Александр снова подошел. Она хотела крикнуть: «Саша, я здесь! Давай просто уйдем отсюда!», но её голос снова подвел её. Она привыкла умалчивать. Она боялась, что если сейчас нарушит этот хрупкий порядок, мать выйдет из себя окончательно и сделает что-то непоправимое.

— Саша, — прошептала она в щель, когда он прильнул к двери. — Саша...

Она не сказала «спаси меня». Она не сказала «выломай дверь». Она просто позвала его, надеясь, что он услышит в этом шепоте не ее слабость, а просьбу о защите. В глубине души она все еще верила, что их близость возможна — если не сегодня ночью, то завтра, когда этот кошмар закончится. Она сидела, обхватив колени руками, и с пугающей ясностью осознавала: она готова ждать, лишь бы он проявил хоть немного той решимости, о которой они мечтали в темноте комнаты. Она ждала от него не идеального любовника, а того самого мужчину, который скажет матери «нет».

Мать Александра, Валентина, с удовольствием наблюдала за метаморфозами, происходящими с Катей. Каждый раз, когда Саша уходил, а он уходил все чаще, оставляя ее одну в этой тесной, душной ванной комнате, Валентина чувствовала не злорадство, а какое-то извращенное удовлетворение. Удовлетворение от того, что можно было быстро напихать Кате в рот хуя и та будет молчать, глотать, сосать. Маме конечно нравится такой подручный отсосник, на все согласный и послушный. Ночью она и того чаще зависала в туалете, наслаждаясь спокойной еблей в рот Кати. Девочка время от времени училась сосать лучше предыдущего раза, а это на руку маме.

Когда-то, давным-давно, в юности, она сама была такой, как Катя. Легкой, мечтательной, с блеском в глазах и верой в светлое будущее. Она помнила, как мечтала о большой любви, о красивой жизни, о том, как вырвется из этой серости, где пахнет прокисшим молоком и дешевыми сигаретами. Но жизнь оказалась другой. Жизнь оказалась очередями, вечным недовольством, тяжелым трудом и мужем, который был не лучше, а порой и хуже её сына.

Глядя на Катю – на её тонкие запястья, на то, как она пыталась сохранить достоинство, когда Валентина её унижала, – Валентина видела себя. Себя молодую, полную надежд, которую жизнь растоптала. И от этого зрелища её охватывала лютая ненависть. Ненависть к себе, к своей несбывшейся молодости, к своей исковерканной жизни.

А потом эта ненависть перекинулась на Катю. Она была воплощением всего того, чего Валентина лишилась, всего того, что она сама потеряла. Катя была напоминанием о её собственных промахах, об упущенных возможностях. И чем больше Валентина видела в девушке отголоски своей былой молодости, тем сильнее её охватывала ярость.

«Вот, смотри, — думала она, глядя на Катю через щель в шторке, — вот чего ты не поняла. Ты думаешь, вся жизнь — это вот так, с милым мальчиком, с его неловкими признаниями? Наивная! Жизнь — это борьба. Это когда тебя топят, а ты должна либо утонуть, либо зубами цепляться за спасательный круг, если он есть. А у тебя его нет. Потому что твой рот - моя дырка и ты готова к унижениям всегда!».

Валентина смотрела на Катю, которая всё ещё пыталась сохранить надежду, как на хрупкое стекло, которое вот-вот разобьется. И ей хотелось его разбить. Разбить эту наивность, эту веру в хорошее. Она хотела, чтобы Катя поняла, что такое настоящая жизнь, чтобы она почувствовала ту же безысходность, которая стала её вечным спутником.

«Она не должна быть такой счастливой, — шептала Валентина, когда Саша уходил. — Она не имеет права быть такой, какой я могла бы быть. Если я не смогла, то и она не сможет».

В эти моменты Валентина чувствовала себя сильнее. Она видела в Кате не соперницу, а скорее, своего рода зеркало, в котором отражалась её собственная утраченная юность. И эта юность, столь яркая и полная жизни, которую она сама не смогла сохранить, вызывала в ней одновременно и тоску, и жгучую злобу. Она хотела сломать её, чтобы никто больше не напоминал ей о том, кем она могла бы стать. И поэтому она держала Катю взаперти, наблюдала за её страданиями, наслаждаясь этой изощренной местью — местью прошлому, местью себе, местью всему миру, который, как ей казалось, обошел её стороной. Поэтому каждая ебля в рот выходила все более ожесточенной, мама злилась сначала на себя, а потом на Катю. Хватала ее больно за волосы, оттягивала уши и рвала рот. Видела как лицо Кати становится красным, ей тяжело дышать. Но это не было побуждением отстраниться. Это было знаком засунуть хуй глубоко-глубоко и держать, пока у Кати губы не посинеют!

Я сидел на краю кровати, в той самой комнате, где мы еще вчера с Катей шепотом строили планы на это утро. Тишина была оглушающей. В воздухе до сих пор витал её едва уловимый аромат — легкий, цветочный, абсолютно чуждый этому затхлому пространству, пропитанному маминым недовольством.

Я закрыл глаза, пытаясь отогнать дурные мысли, но они накатывали одна за другой, как грязная вода. Я представлял, как она проснулась ночью. Посмотрела на меня — спящего, беззащитного, может быть, даже смешного в своем ожидании. Посмотрела на этот убогий интерьер, на стены, обитые дешевыми обоями, на вечно хмурую маму, которая с утра уже орала из кухни.

«Наверное, она поняла, — думал я, кусая губы до крови. — Она осознала, что связалась не с мужчиной, а с маменькиным сыночком, который не может даже отстоять свое право на тишину в доме».

Воображение рисовало картины одну унизительнее другой. Вот она тихо встает, пока я вижу свои дурацкие, наивные сны о близости. Вот она смотрит на меня с жалостью. Она ведь хотела проверить, стоит ли со мной иметь дело, а я... я провалил проверку, даже не начав. Я был таким предсказуемым. Я был таким слабым. Я так отчаянно хотел быть для неё «тем самым», но в итоге стал лишь еще одной строчкой в списке её ошибок.

«Боже, она, должно быть, так смеялась про себя, — терзал я себя мыслями. — Или, что еще хуже, ей было искренне противно».

Я вспоминал наши вчерашние разговоры. Я был так откровенен. Я рассказал ей про свои страхи, про отсутствие опыта, про эту странную, тяжелую привязанность к маме... А она, наверное, слушала и думала: «Бедный мальчик, он так далек от реальности». Я был для неё не целью, а объектом для исследования, этаким «опытным образцом». И когда пришло время переходить к делу, она поняла, что этот образец бракованный. Но при этом я трогал свой хуй, как то меня возбуждало это ощущение беспомощности. От одной только мысли что я мог бы увидеть Катю голой, у меня вставал! Я думал о плохом и удовлетворял меня одновременно. Дрочил, дыхание замирало. Смачивал подушечки пальцев, проводил по члену еще и еще, вздыхал.

В голове снова прокручивалась та ночь, наш разговор, её мягкий голос, обещавший что-то, что так и не стало реальностью. Я представил её профиль, то, как она смотрела на меня, и в груди заныло — тоскливо, по-звериному.

Я не заметил, как дверь открылась. Мать вошла без стука, как всегда, неся в руках корзину с бельем. Она замерла на пороге, прищурившись, и её взгляд — тяжелый, липкий — скользнул по моему лицу, по моим расслабленным рукам, по моей мечтательной улыбке, которая, видимо, предательски выдавала меня и главное - по члену в руках, занятый дрочкой.

— Опять? — её голос разрезал тишину, как кухонный нож.

— Ты посмотри на него, сидит, глаза распустил, слюни пускает. Дрочить придумал, Саша? Небось, всё свою «кралю» вспоминаешь?

Она поставила таз на пол с таким грохотом, что зазвенела посуда в шкафу. Она начала демонстративно перебирать белье, медленно, с каким-то показным расслаблением. Она стояла ко мне полубоком, ритмично покачивая широкими бедрами, и этот жест — развязный, даже какой-то вызывающе вульгарный — выглядел до тошноты неуместным в нашей унылой квартире.

— Не стыдно тебе? — она резко повернулась, уперев руки в бока, и её таз продолжал мерно покачиваться, словно она была на какой-то невидимой дискотеке.

— Девка тебя бросила, как котенка помойного, а ты тут сидишь и мастурбируешь на свои воспоминания? Ты мужик или кто?

— Я не... я просто... — я запнулся, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Мне казалось, что она видит мои мысли насквозь.

— «Просто», — передразнила она, хмыкнув и снова качнув бедрами, глядя на меня с каким-то извращенным пренебрежением. Слышались какие то вхлипы, но снова не суждено было догадаться о том, что Катя была внизу и порядочно принимала свое дело, которое выполняет, казалось, целую вечность, — Ты ищи нормальную, работящую, чтоб в доме был порядок, чтоб пол мыла, а не такую, как та — порхала, как бабочка, а как до дела дошло — сбежала, пятками сверкая. Ты же позоришь меня своими мечтами! Позоришь!

Она подошла ближе, возвышаясь надо мной, как огромная гора, и в её глазах мелькнуло что-то странное — то ли насмешка, то ли торжество.

— Ищи себе ровню, Саша, — прошипела она, продолжая покачивать бедрами в такт своим словам, будто насмехаясь над моей тоской, но не в этом дело видимо было. — А об этой забудь. Она не для тебя была, она даже не поняла, кто ты такой. Иди лучше в магазин сходи, молока купи. И кровать перестели, я сказала — она помятая! Как ты можешь так жить? Тьфу, смотреть противно.

Она развернулась и вышла, продолжая эти мерные, тяжелые движения бедрами, оставив меня в полном опустошении. Я чувствовал себя раздавленным. Она была права — я жалок. Я сидел здесь, мечтал о той, кто меня бросил, пока моя мать, несмотря на свой возраст и тяжелый нрав, жила реальной жизнью, полной дел и понятных ей требований. Я был настолько поглощен этим чувством стыда, что даже не заметил, как в тишине квартиры, из-за закрытой двери, донесся едва слышный всхлип. Но я был слишком занят тем, чтобы стыдиться самого себя, чтобы услышать его.

Я лег на спину, уставившись в потолок. В комнате было душно. Где она сейчас? Наверное, уже дома, пьет кофе, смеется с подругами или просто забывает о том, как вчера провела вечер в компании самого скучного парня на свете. А я остался здесь — с мамиными приказами, с грязными ботинками, с немытым полом и этой липкой, удушающей уверенностью в том, что я никогда, никогда не стану мужчиной, способным удержать женщину, подобную Кате.

Мне казалось, что она бросила меня не потому, что её закрыли, а потому, что я не дал ей повода остаться. Я не был достаточно сильным, чтобы стать её защитником. Я был недостаточно интересен, чтобы она захотела проснуться рядом со мной. Я был просто... Сашей. Тем самым Сашей, про которого мама каждое утро напоминала, какой он никчемный. И Катя это увидела. Она увидела правду, от которой я так долго прятался. И ушла. Конечно, она ушла. Кто бы на её месте поступил иначе?

Прошла неделя. Неделя, которая превратилась в тягучее, серое болото.

Кати не было. Мой телефон молчал, социальные сети — пустота. Я по-прежнему уверен, что она ушла той ночью, тихо прикрыв дверь, осознав, что рядом со мной её ждет только духота этого дома и вечное недовольство моей матери. Я больше не искал её. Стыд, который сжигал меня изнутри, не позволял даже позвонить. Что я скажу? «Почему ты сбежала?» — это звучало бы как мольба слабого человека.

Мой быт вернулся в привычное русло, став еще более стерильным и безрадостным.

— Чего скис? — рычала мать, бросая на стол связку ключей.

— Опять о своей фифе вспоминаешь? Забудь. С глаз долой — из сердца вон. Лучше бы пол перемыл, вон, углы опять черные.

Я молча брал тряпку. Я стал как машина. Утром — работа, вечером — попытки не попасть матери под горячую руку. Она стала какой-то странной. Часто закрывалась в ванной, подолгу там шуршала, иногда оттуда доносились приглушенные звуки — то ли стоны, то ли плач, но мать всегда отрезала:

«Давление у меня, старая я, не лезь».

Я верил. Или заставлял себя верить, потому что правда была слишком невыносимой.

Катя сидела на полу, прислонившись к стиральной машине. За неделю она изменилась: под глазами залегли тени, кожа стала болезненно бледной. Валентина зашла, поставила перед ней тарелку с остывшей кашей и молча посмотрела на неё. В этот раз в глазах пожилой женщины не было прежней ярости — только усталая, почти звериная тоска. Она видела в Кате свою молодость, которую так и не смогла «убить» полностью. Валентина погладила девушку по волосам — жест, полный противоречивой боли — и, не сказав ни слова, вышла, снова щелкнув замком снаружи.

Я часто сидел в своей комнате, глядя на пустую кровать. Вспоминал, как она улыбалась мне в тот вечер, как искренне хотела быть ближе. Теперь это казалось сном.

— Саш! — крикнула мать из коридора. — Ты опять носки разбросал? Ну что за поросенок! Вон, иди лучше мусор вынеси, пока я не начала выносить твою одежду на помойку!

Я тяжело вздохнул и поднялся. Внутри была какая-то пустота, выжженная земля. Я был уверен, что Катя где-то там, в другом мире, живет своей жизнью, забыв о существовании такого неудачника, как я.

Иногда, проходя мимо двери ванной, я слышал странные шорохи. Мне на секунду казалось, что кто-то внутри дышит, но я тут же одергивал себя.

«Маме плохо», — думал я. — «Надо быть внимательнее, а не забивать голову чепухой».

Я выходил на лестничную клетку с мешком мусора, вдыхал холодный воздух и смотрел на дверь нашей квартиры. Я чувствовал себя заключенным. Не в квартире, а в собственной жизни, где главным был мамин голос, требующий заправленной кровати, и осознание того, что я был недостаточно хорош для любви.

Катя ушла, я остался. И в этой тишине, где каждый шаг был регламентирован маминым настроением, я окончательно смирился с тем, что никакой «первой близости» не будет. Будет только работа, грязный пол, вечно недовольная мать и бесконечная, гнетущая тайна, которой, на самом деле, не было — только мой собственный позор, запертый в четырех стенах.

Зато матери было достаточно хорошо. Кончать по 10-15 раз всегда выходило сладко. Как то моьирается она на работу, одевает свое платье. Объемное такое, совсем несуразное с ее злым лицом.

— Ты, клуша, застегни мне платье.

Саша бесшумно выполнил поручение. А пока выполнял, мать успела поднять пышное платье, где Катя уже вертится как мясо на шампуре. Ебет и ебет, снова конвульсия ее схватила какая то. Саша присмотрелся, вроде и ничего необычного. Но все же всхлипы какие то доносились, непонятно откуда. Мать прерывала своим громким неудовольствием. То волос ей защемил, то платье не сходится как надо и все сын виноват. А это только для того, чтобы успеть потрахать перед выходом Катеньку.

— После работы со мной по магазинам пойдешь. Я позвоню.

Никто и не мог догадаться, что Катенька будет все это время рядом с тираном-мамкой под юбкой. Закончилась работа, пошли они в магазин в ТЦ. Мама все хотела пописать, да использовала для этого рот девочки. Ссала так, что слышно хорошо было. Саша только не понимал что рядом с ним посреди всей толпы писает. Да еще так наполняет какую то емкость, что звуком особенным отдает. Так ничего и не понял он.

А потом и вовсе Мамашка дала полную волю чувствам, прислала Катю к себе в комнату с путевкой на всю ночь. Смотрела как плохо девчонке, как морщится она, как ее смазки не хватает на члене скакать. Но все равно она ебла и ебла, вбивала ее крошечное тело в кровать, взбивала ее давно не расчесанные волосы и зассавшуюся пизду. Всю ночь, кончая все 10 раз только за одну ночь. Сперма уже въелась в кожу, стала запахом неразделимым. Катя уже чувствовала какая у нее разъебанная пизда, как воздух из нее выходит пердежом, уже не хотелось кричать. Не было сил. Да и не хотелось тратить их на такие глупости, они же вполне нормальны, раз стали частью ее жизни.

Мать вознеслась, используя бедную девочку. Будто бы насытилась ее красотой, молодостью и энергией. И.... Сообщила сыну в скором времени, что появился у нее мужчина ее судьбы. Чем же она собралась цеплять его? Неужели сюрпризом с вкусным молодым тройничком?

Хотели бы заказать эксклюзивный порно рассказ, написанный специально для вас по вашему сюжету?

Напишу без табу про вашу жену, подругу, коллегу

Пишите в личные сообщения, подробно расскажу все условия.