Жаркая пора сенокоса была в разгаре. Крестьяне, принадлежавшие помещику Свиридову, уже пятый час были в поле. Солнце всё выше поднималось над горизонтом, приближалось беспощадное время нестерпимого зноя. На эти несколько часов работа вставала. Работа в эти часы была и опасна, и невозможна.

Пять потных усталых тел расположились за высокой копной вчера убранного сена. В тени они разложили нехитрую деревенскую снедь. Две бабы пытались подвинуть поближе именно к своему мужику принесённые малосольные огурцы, лук, редис. Пятой девкой была дочь безземельного Гришки Гребнева. Ей только перевалило за восемнадцатый год, а замуж ещё никто не позвал. Она пришла на поле отрабатывать барщину за отца: он занемог от хлебной болезни и теперь пытался поправить здоровье, выпрашивая немного бражки у соседей.

Разговоры шли то о засушливом лете, то о беспощадности Игната Васильевича, который не пустил никого на свои поля, пока не будет убрано его сено, то о деревенских сплетнях, в которых все ели со всеми и даже были задействованы животные.

За липкими разговорами и пересудами никто из отдыхающих не услышал, как с другой стороны стога сена верхом на коне прискакал Спиридонов, делавший объезд своих владений. Прислушавшись, он понял, что все его работники уже на привале.

— Бездельники! — с побагровевшим от злобы лицом выпалил Игнат Васильевич, выскочив перед работниками. — Выпороть бы вас всех!

— Не серчайте, барин! Жарко, невозможно, упадём ведь все тут! — сказал мужик постарше, лет сорока, проведя рукой по окладистой бороде, которую уже наполовину сковала седина.

Бабы закивали, заохали, но рта открыть постеснялись. Хищный взгляд хозяина сразу же бросился на трёх разгорячённых женщин. Замужних Спиридонов видел уже не раз. Обе были объёмные, сочные. Груди были готовы выпрыгнуть из тесного платья. Длинный подол у обеих был задран и оголял ноги до колен. Белые, нетронутые солнцем ноги начинали заводить барина. Он представил их у себя на плечах. Смутно ему помнилось, что в прошлом году он драл одну из этих двух баб, а может, и обеих.

— Добро! — снисходительно бросил Игнат Васильевич. — Сегодня отработаете, косы сдадите Захару. На этой неделе можете не приходить. И не вздумайте косы себе оставить! Башку откручу!

Бегающие глазки остановились на самой молодой девке. Он приметил, что она только вошла в сок. Её плотная коса была перекинута вперёд и лежала на плече, немного растрёпанные волосы прилипли к вспотевшему лицу. Опустив взор ниже, он увидел, что даже через плотную ткань отчётливо были видны стоящие соски. Член начал предательски вставать, но, так как был зажат тяжёлой тканью штанов, это причиняло лишь дискомфорт.

— А ты чья?

— Я дочь Григория Гребнева — Евфросиния.

— А Гришка опять напился, что ли?

— Нет, — нагло соврала дочь, — он занемог. На будущей неделе, даст бог, он уже сам отрабатывать будет.

— Высечь бы сукиного сына, но вон какая дочь красивая.

Лицо юной девушки залилось краской. Две женщины начали перешёптываться между собой и негромко смеяться. Только тяжёлый взгляд хозяина заставил их замолчать.

Игнат Васильевич подозвал мужиков к себе, и они начали обсуждать большие дела — для мужиков, и небольшое дело — для барина. Минут двадцать шло обсуждение времени отработки остальных податей, мужики кивали и соглашались со всеми словами.

Бабы в это время подъедали остатки еды и готовили подобие подушек для небольшого сна в тени копны. Евфросиния, кинув принесённый половик, хотела расположиться на нём. Перед сном она решила попить квас, оставшийся в её кувшине с обеда. Не рассчитав, что напитка осталось намного больше, она опрокинула большую половину на себя, залив весь верх и подол белого платья. Бабы засмеялись: это была самая смешная шутка на этой неделе. Мужики и барин уставились на эту картину без смеха. Мокрые места прилипли к телу и приоткрывали тайны молодки. Вожделение начало витать в воздухе.

Девушка соскочила и бросилась к роднику, бившему в ближайшем подлеске. Нужно было срочно застирать эти пятна. Хотя платье и было для работы, выглядеть грязно ей не хотелось.

Лишь на середине пути она поняла, что бежит босыми ногами, трава больно нацарапала икры. Девушка замедлилась, тогда, сумев вдохнуть полной грудью, она почувствовала запах летнего разноцветья. А ещё причина замедления была в барине. Она хотела проверить, там он ещё или нет. План в её голове созрел такой. Евфросиния знала, что барин охотлив на молодое мясо. Он был красив, не совсем стар, а ещё, и это самое важное, был обладателем гигантского члена. Пересуды о хозяине уже обросли легендами: соседка Аглая клялась ей, что сама спала с барином и у него — шесть вершков. Ни один парень, которому давала Фрося, не мог заполнить пустоту внутри — нужна была затычка побольше.

Фрося не понимала, куда он смотрит, но ей хотелось верить, что на неё. Ещё один взгляд — и она видит, что хозяин седлает коня и скачет в гору, совсем не за ней. В расстроенных чувствах, ещё более медленно она пошла к роднику. Он был закрыт со всех сторон высокими кустами ивы и несколькими берёзами.

Без стеснения девица перекинула платье через голову, оставшись абсолютно нагой. Застирав его и добившись возвращения к нужному цвету, она повесила его на ближайший сук. Палящее солнце и небольшой ветерок должны просушить его за час. После Фрося нагнулась над водой, чтобы ополоснуть вспотевшие части тела.

— Стой так! — раздался властный голос, приказ которого она не смогла бы нарушить, даже если бы захотела.

Барин для вида поскакал вверх, но, сделав круг, зашёл в подлесок с другой стороны. Спешившись и дойдя до кустов, откуда открывался вид на родник, он подождал прихода Фроси. Обзор с его позиции был замечательный. Когда девушка скинула платье, он мог разглядеть каждый волосок на её густо заросшем лобке и подмышках. Грудь, когда руки были подняты, казалась совсем незаметной, но когда они опустились, показала себя. Стоя, она гордо выпирала вперёд; ореолы сосков — огромные, тёмные — были на полгруди. Соски торчали от студёной воды, как подумалось Игнату Васильевичу.

Когда девушка стирала платье и нагибалась над водой — то с прямыми ногами, демонстрируя щёлку, поблёскивающую на солнце, то на корточках, — тогда половые губки раскрывались и были видны барину в открытом виде. Каменный стояк практически порвал штаны хозяина, сшитые из плотной ткани.

Стянув с себя рубаху и спустив штаны, Спиридонов тихонько дрочил, размазав смазку, обильно выделившуюся из члена по всей головке. Когда девушка встала в заманчивую позу, он дал ей приказ остановиться и показался из-за кустов. Он приблизился к ней своим, действительно, огромным хуем и засадил в щёлку, которая увлажнилась, когда услышала голос барина.

Насадив на этот шампур очередную молодку, барин был очень доволен собой. Тем более эта стонала как бешеная.

— А-а-а-аа, да, барин!

Вытащив член полностью, он снова с силой загнал его до конца.

— О, боже! Какой он длинный!

— Нравится, сука? Этого и хотела?

— Да! Да! Да!

Развернув и поставив её на колени перед собой, Игнат Васильевич говорит:

— А это — чтобы ребёночка не получилось.

И с силой толкает член в горло. Девушка чувствует, что сперма течёт прямо по глотке вниз, глотать не нужно, главное — не задохнуться.

— Сегодня можешь не идти на поле. Скажешь Захару, что я отпустил.