Лариса откинулась на спинку стула, её тяжёлая грудь качнулась под тонкой тканью футболки, и потянулась — долго, сладко, выгибая спину так, что ткань натянулась на животе.

— Слушай, — она посмотрела на Андрея из-под полуопущенных ресниц, — твоя мама просила ещё на даче цветы полить, сорняки пополоть. Ты мне поможешь?

Голос звучал буднично, словно не было ничего между ними — ни его руки на её коже, ни её тела на его коленях. Андрей сглотнул. В горле пересохло.

— Конечно помогу, — выдавил он, стараясь, чтобы слова звучали ровно.

Лариса улыбнулась — одними уголками губ — и поднялась из-за стола.

Через полчаса они были на даче. Солнце стояло высоко, припекало даже сквозь лёгкую листву яблонь. Андрей волок шланг вдоль грядок, когда Лариса вышла из дома.

Он замер.

На ней была другая футболка — короткая, едва прикрывающая пупок, и настолько прозрачная, что он видел всё. Тёмные кружки ареол, тяжёлые полушария грудей, покачивающиеся при каждом шаге, даже мелкие бугорки вокруг сосков. Под футболкой не было ничего — ни бюстгальтера, ни топа. Только голая кожа сквозь белый полупрозрачный текстиль.

Шорты тоже были другие — короче, чем раньше, почти не прикрывающие округлости ягодиц.

— Ну что, начнём? — она взяла лейку и пошла к клумбам, покачивая бёдрами.

Андрей смотрел ей вслед, чувствуя, как джинсы снова становятся тесными.

Лариса принялась за работу — или за видимость работы. Она поливала цветы, но делала это так, словно танцевала. Наклонялась над грядками медленно, прогибая поясницу, и край футболки задирался, обнажая полоску кожи над шортами. Её грудь при каждом наклоне повисала, качаясь в полуметре от земли, и ткань обтягивала её, как вторая кожа.

Потом она взяла шланг.

Андрей стоял у забора с тяпкой в руках, но не работал — не мог оторвать взгляд. Лариса направила струю воды на клумбу, потом перевела шланг выше — на себя. Вода хлынула на грудь, на живот, пропитывая тонкую ткань. Футболка потемнела, прилипла к коже, стала совсем невидимой — теперь он видел не очертания, а всё. Каждый миллиметр. Соски набухли от холодной воды, проступили сквозь мокрый текстиль, как тёмные вишни.

Лариса рассмеялась — будто случайно — и встряхнула мокрыми волосами.

— Ой, промочилась! Ну ладно, жарко всё равно.

Она повернулась к нему спиной.

И наклонилась.

Низко, почти параллельно земле, ухватившись за стебли сорняка. Шорты натянулись на ягодицах, задрались так, что нижний край округлостей выглянул наружу. Между бёдрами — тёмная полоска ткани, врезавшаяся в щель. Лариса дёрнула сорняк, качнула бёдрами, и ткань шорт сдвинулась ещё дальше.

Андрей стиснул тяпку. Член стоял колом, упираясь в джинсы, пульсируя с каждым ударом сердца. Он смотрел, как она перешла к следующей грядке — снова наклон, снова задраны шорты, снова тёмная полоска между ног. Вода стекала по её спине, по ягодицам, заливала шорты, делая их полупрозрачными.

Лариса встала на колени, потом опустилась на четвереньки, рыхля землю вокруг розового куста. Её спина выгнулась дугой, ягодицы поднялись высоко, шорты натянулись до предела. Вода с футболки капала вниз, стекала по пояснице, исчезала в расщелине между ягодицами.

Андрей бросил тяпку.

Он шёл к ней — тихо, как умел, как подкрадывался к ней в коридоре дома. Сердце колотилось в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Джинсы он расстегнул на ходу — молния вниз, пуговица, и член выскочил наружу, толстый, мокрый на конце, дрожащий от напряжения.

Лариса не обернулась. Она стояла раком, уткнувшись лицом в куст, и её бёдра были расставлены широко. Шорты задрались так, что он видел — ткань промокла насквозь, и под ней не было ничего, только тёмная щель, набухшие губы, влажные и раскрытые. Она текла — не от воды. Он видел блестящую полоску между ягодицами, видел, как ткань шорт врезалась в щель, раздвигая губы, видел тёмный кружок ануса, почти не прикрытый задравшейся тканью.

Три шага. Два.

Он опустился на колени позади неё. Руки легли на её бёдра — Лариса вздрогнула, но не двинулась, не повернулась, не сказала ни слова. Только её пальцы сжались на стеблях розового куста.

Андрей сдёрнул её шорты вниз — одним рывком, до колен. Под ними — голая кожа, мокрая от пота и воды, широкие бёдра, круглые ягодицы, и между ними — всё, что он видел сквозь ткань, но теперь близко, совсем близко. Её щель раскрылась перед ним — тёмно-розовая, блестящая, с редкими волосками по краям. Выше — тёмная звёздочка ануса, тоже влажная, тоже манящая.

Он не стал выбирать. Член нашёл её сам — скользнул между ягодицами, ткнулся в мокрую щель, и Андрей подался вперёд.

Головка вошла в анус.

Лариса охнула — коротко, резко — и подалась назад, насаживаясь глубже. Она была раскрыта — мокрая, расслабленная, готовая. Его толстый член входил в неё, раздвигая тугое кольцо мышц, и она принимала его, подавала бёдра навстречу, стонала в землю.

— Да... — выдохнула она. — Вот так...

Андрей схватил её за бёдра — пальцы впились в мягкую плоть — и начал двигаться. Толчками, жёстко, по-собачьи, как животное, которое больше не может сдерживаться. Его член входил в её задницу до самого основания, яйца шлёпались о её мокрую щель, и с каждым толчком Лариса стонала громче, выгибала спину, подавалась назад.

Вода из забытого шланга лилась на траву. Солнце пекло им в спины. Футболка Ларисты сбилась к плечам, и её тяжёлые груди качались под ней, мокрые, с торчащими сосками. Андрей смотрел вниз — на её раскрытый зад, на свой член, входящий в неё, на тёмное кольцо мышц, обхватившее его ствол, — и не мог остановиться.

Он трахал её — жёстко, быстро, глубоко. Она стонала и подавалась навстречу, и её пальцы рвали траву, вырывали стебли, комья земли летели из-под ногтей.

— Ещё, — прошептала она. — Глубже...

И Андрей толкнулся вперёд так, что она упала на локти, зад поднялся ещё выше, и он вошёл в неё до предела.