Добрый день! Пишу роман на китайскую тематику. Хотела понять интересно пишу или нет. Первая часть.

ВРАТА ОБЛАКОВ

1. ПЕРРОН И ЗАЛ ПРИЛЁТА

Трап самолёта распахнулся с глухим металлическим стоном. Их мгновенно вытолкнуло в плотную, почти жидкую стену воздуха. Моросил мелкий тёплый дождь. Воздух впитывался в поры, заполнял рты липкой влагой — сладковатой от прелой земли, резкой от керосиновых паров.

Лёша шагнул наружу первым. Его лёгкие сжались — не вдох, а спазм, будто грудную клетку перехватили ремнём. Он закашлялся, беспомощно хватая ртом этот горячий, неподвижный воздух. Мятая футболка мгновенно намокла от пота и прилипла к телу как вторая кожа.

Дима вышагнул следом. Правая рука по врачебной привычке легла на левое запястье. Подушечками пальцев он прижал лучевую артерию — та отозвалась частым, напряжённым ритмом: явно за сотню ударов в минуту. Слишком много для простого перехода к терминалу. Дима привык контролировать своё тело, но сейчас контроль уплывал. Жар поднимался к лицу, щёки зудели от влажности. Сквозь марево перрона он видел только чистый стеклянный фасад здания аэропорта.

Макс спускался последним. Они пошли по бетонному полю к терминалу. Он смотрел под ноги на большую маслянистую лужу. В ней дрожало отражение неба, а затем проступил её силуэт.

Вэй стояла впереди, метрах в двадцати, у самых дверей терминала. Она не уходила под бетонный козырёк. Осознанно принимала капли дождя лицом и телом. Тёплый дождь уже пропитал её белую рубашку насквозь. Тонкая ткань стала прозрачной, облепив спину. Сквозь неё проступала линия позвоночника, полоса кружевного белья и напряжённые мышцы. Этот вызов жаре заставил Макса замедлить шаг.

Палец нащупал рифлёный диск счётчика кадров на «Зените». Макс сам выставил его на ноль в Москве. Тридцать шесть кадров на всю поездку.

Он поднял камеру. В видоискателе мокрая спина Вэй обрела границы. Остальной мир растворился. Макс нажал на спуск. Сухой металлический щелчок затвора утонул в гуле турбин. Колёсико счётчика перескочило на цифру «1». Первый кадр остался на плёнке.

Вэй обернулась на звук. Её глаза — тёмные, холодные — на секунду задержались на лице Макса. Без улыбки. Без дежурного приветствия. Она лишь коротко, требовательно кивнула и толкнула стеклянную дверь, увлекая их за собой. Макс следовал прямо за её мокрой спиной, ловя взглядом каждое движение её лопаток.

Зал прилёта встретил их резким холодом кондиционеров. Мокрая от пота кожа мгновенно стала ледяной на ощупь. Макс зажмурился, привыкая к режущему неоновому свету, который делал всё плоским и ненастоящим.

Они вошли в общий зал. Здесь, у стойки встреч, их ждали Юй и Линь. Вэй остановилась рядом с ними.

Сначала раздался сухой, резкий шлепок закрываемой книги. Это Юй закрыла томик стихов, чтобы взглянуть на вошедших. Звук оборвал тишину как удар по струне.

Затем донёсся густой, сладкий запах личи. Линь стояла у колонны. Рядом на стойке лежал открытый пластиковый контейнер. На шее у неё на тонком кожаном шнурке висел тёмный нефритовый кулон. Розовая прядь в волосах сразу бросалась в глаза. Она лениво счищала бугристую кожуру с ягод. Сок блестел на её пальцах. Она слизывала его с ладони быстрым движением.

И только потом Макс снова перевёл взгляд на Вэй. Та стояла рядом с подругами, спиной к нему. Влажная ткань рубашки обрисовывала её лопатки и линию поясницы, где блестели капельки пота.

Линь подняла глаза на подошедшего Лёшу. Её открытый, изучающий взгляд медленно скользнул по его груди, опустился ниже пояса, задержался там на долю секунды. Проверяя. Испытывая. Дразня. Затем вернулся к лицу с ленивой, обещающей усмешкой.

— Держи. Тебе нужно остыть, — она протянула ему очищенную ягоду.

Её голос показался Лёше таким же липким и сочным, как нектар на её руках.

Лёша, пунцовый от жары и этого взгляда, неловко взял личи. Его пальцы дрожали, касаясь её влажных и горячих пальцев. При первом же укусе личи сладкий сок брызнул на подбородок и потёк к шее, оставляя липкий след.

Линь не засмеялась. Она шагнула вплотную и медленно, с тяжёлым нажимом провела большим пальцем по его подбородку, собирая влажную дорожку сока. Её кожа пахла дождём, деревом и сандалом.

— Скажи, — прошептала она в самые губы. — Когда ты в последний раз был с женщиной, которая точно знала, что делает?

Лёша забыл, как дышать. Липкий сок стягивал кожу. Кадык дёрнулся.

— Давно.

— Я так и думала, — она медленно, демонстративно слизнула сок со своего пальца прямо перед его лицом.

Её язык был розовым, быстрым. Этот простой жест заставил его покраснеть ещё сильнее.

— В храме не торопись. Мы это исправим.

Она отступила на шаг. Лёша остался стоять с колотящимся сердцем и тяжестью в паху.

В шаге от них Юй убрала книгу в сумку. Воздух вокруг Димы наполнился запахом сухой бумаги и чернил — терпким, почти медицинским.

Её пальцы легко легли на обложку брошюры, торчащей из заднего кармана его джинсов. Это был «Дао Дэ Цзин» в плохом переводе. Сквозь тонкую ткань Дима почувствовал лихорадочный жар её ладони.

Он попытался вернуть контроль. Поднял руку, чтобы взять её за запястье и измерить пульс — закрыться маской врача. Но Юй мягко перехватила его пальцы в воздухе. Её рука была прохладной, с тонкими пальцами, испачканными в чернилах.

— Не нужно, Дима, — её тихий голос звенел сталью. — Ты уже знаешь ответ. Зачем проверять?

Дима замер. Кровь горячей волной ушла вниз. Брюки натянулись, обозначая твёрдый контур. Он отчаянно надеялся, что полумрак скроет его реакцию.

Юй опустила взгляд на его ширинку. Задержала на секунду. Затем подняла брови — едва заметно, без улыбки, фиксируя его капитуляцию, и первой отвела глаза.

Макс остановился перед Вэй. Тридцать сантиметров между ними показались пропастью. Он чувствовал запах её тела — соль, влажную ткань и что-то более глубокое, почти звериное.

Вэй молча протянула ему бутылку тёплой воды. Пластик был нагрет её ладонью. При передаче она не отпустила бутылку сразу, позволив их пальцам соприкоснуться. Они были горячими и влажными от пота. Макс почувствовал под своей кожей её быстрый, сильный пульс.

Она скользнула взглядом по его потертому «Зениту».

— Если ты уберёшь камеру, тебе станет страшно, Макс.

— Почему?

— Придётся смотреть на меня своими глазами. А не через стекло.

— Я не умею смотреть без щита, — честно признался он.

Вэй отпустила бутылку. Её тёмные глаза смотрели в упор, не моргая, не позволяя спрятаться.

— Тридцать шестой кадр — мой. Но я не скажу, что на нём будет. Ты узнаешь это только тогда, когда проявишь плёнку в темноте.

Тишина стала осязаемой, плотной. Вэй развернулась первой. Прямая спина, влажная ткань, ритмичный стук бамбуковых сандалий по бетонному полу.

— Идёмте. Микроавтобус ждёт, — бросила она через плечо.

Макс посмотрел на рифлёный диск счётчика. На серебристом диске напротив стрелки-указателя чернела цифра «1». Тридцать пять кадров впереди. Отсчёт пошёл. Остановить его уже невозможно.

2. МИКРОАВТОБУС И ВРАТА ХРАМА

Микроавтобус «Диди» тронулся от терминала. Они прилетели внутренним рейсом из Пекина и сели сразу, миновав зону таможенного досмотра. За окнами поплыли мокрые от дождя бамбуковые заросли. В салоне пахло дешёвым пластиком и старыми благовониями. На зеркале висели сандаловые чётки водителя — пожилой китаец не смотрел на пассажиров, только изредка касался бусин на светофорах.

Вэй сидела на переднем пассажирском сиденье. Рядом с ней, у окна, — Макс. Линь и Лёша устроились на среднем ряду. Юй и Дима — позади.

— Ну вот, — сказала Вэй, глядя в окно. — Все в сборе.

Линь, не теряя времени, плотно прижалась голым коленом к ноге Лёши. Тот вздрогнул, но не отодвинулся.

— В чате ты был смелее, защитник, — усмехнулась она. — Что, Китай так пугает?

Лёша помнил те ночные переписки: дерзкие, откровенные, с фотографиями, от которых перехватывало дыхание. Но одно дело — писать в экран телефона, а другое — чувствовать её горячую кожу на своём бедре.

— Я не пугаюсь. Я оцениваю обстановку, — ответил он хрипло.

— Оцениваешь? — Линь провела ногтем по его предплечью. — И как?

— Пока не понял.

— Поймёшь. В храме.

Вэй, глядя на дорогу, бросила Максу:

— В жизни ты выше, чем на фото. И молчаливее.

Макс сжал «Зенит» на груди.

— Я прилетел смотреть. А не говорить.

— Знаю. Ты обещал тридцать шесть кадров. — Она помолчала. — Я считаю.

Сзади Юй молча перебирала край шёлкового веера. Дима смотрел на её тонкие пальцы, испачканные в чернилах. Он вспоминал их долгие ночные споры о «Дао Дэ Цзин». Тогда это казалось просто игрой. Теперь её рука была в сантиметре от его ладони.

— Ты всё ещё проверяешь свой пульс? — с интересом наблюдая за его рукой, спросила она.

— Пытаюсь не проверять.

— Это прогресс.

Она сложила веер с сухим щелчком и провела его ребром по запястью Димы — медленно, с нажимом, едва касаясь кожи. У него перехватило дыхание.

— Пока не сто. Но уже близко.

Дима не ответил. Кровь прилила к лицу. Он отвернулся к окну, где в белом тумане тонули стройные стволы.

Два часа подъёма в горы превратили салон в тесную парилку. Кондиционер не справлялся с духотой. Воздух стал влажным и тяжёлым, наполненным чужим дыханием и теплом разгорячённых тел.

Из динамиков тихо доносился гуцинь. Струны плакали о разлуке. Этот гипнотический плач проникал под кожу вместе с жарой.

Линь наклонилась, расстегнула ремешок сандалии и поправила его на лодыжке. Кожа там была чистой, горячей. Зелёный дракон обвивал тонкую кость. Чешуя была прорисована так детально, что казалась объёмной. Вертикальный зрачок красного глаза смотрел прямо на Лёшу.

— Смотри, — прошептала она. — Это я. Настоящая.

Лёша замер. Её розовая прядь щекотала его шею. Запах личи и влажной кожи заполнял лёгкие.

— Это... больно? — спросил он, глядя на татуировку.

— Больно, если сопротивляться.

Она положила ладонь на его колено и медленно сжала пальцы. Лёша перестал дышать.

— Когда ты в последний раз ждал чего-то, чего действительно хотел?

Он молчал. Её пальцы лежали на его колене. Он чувствовал каждый изгиб её ладони, каждое биение её пульса.

На крутом вираже серпантина машину резко бросило вправо. Макс и Вэй по инерции качнулись влево. Его плечо прижалось к её плечу. Влажная от пота ткань его рубашки сцепилась с её намокшим хлопком. Через эту влагу он почувствовал её кожу — горячую, живую. Никто не поспешил отстраниться.

— Ты молчишь, Макс, — сказала она, глядя в стекло.

— Я смотрю, как ты строишь этот путь в своей голове. Ты организуешь пространство, чтобы не чувствовать его. Чтобы не чувствовать меня.

Вэй моргнула. Её идеальная осанка на мгновение нарушилась. Плечи опустились на миллиметр. В салонном зеркале Макс перехватил её взгляд: тёмный, бездонный, лишённый привычной брони.

Микроавтобус замер у ворот храма. Дверь сдвинулась с тихим шипением, впуская сырую горную тишину. Воздух здесь был холоднее. Он пах мокрым камнем, хвоей и сладковатым запахом увядающих магнолий.

Ворота храма Юньмэнь проступали сквозь туман — массивные, почерневшие от времени створки с позеленевшими медными кольцами. Иероглифы на притолоке казались влажными, словно их только что нанесли тушью.

云门寺. Врата Облаков.

У входа их ждал монах Сюйминь. Серая хлопковая ряса, бамбуковая метла в жилистых руках, глубокие морщины вокруг узких глаз. Он не был настоятелем. Настоятель давно ушёл в горы и не вернулся. Сюйминь просто следил за крышей, за дождём и за тем, чтобы туристы не портили фрески. Буддизм или даосизм — он не делал различий. Для него всё это было просто «путь».

— Русские, — проскрипел он. — Далеко шли. Свиней на дороге видели?

— Видели, — ответил Дима, выходя из машины первым. — В грузовике. Они ехали куда-то.

— И как смотрели?

— Философски, — сказал Лёша. — Без паники. Как будто знали, зачем едут.

Монах хмыкнул. Морщины вокруг глаз стали глубже.

— Правильно. У свиней нет сомнений. Они едут и не думают, правильно ли это. Люди думают слишком много.

Он махнул метлой в сторону ворот.

— Проходите. Но помните: храм — это не место. Это состояние. Как сон, но ты бодрствуешь. Как секс, но ты один.

Линь наклонилась к уху Лёши. Её дыхание обожгло ему кожу.

— Один — это скучно, — прошептала она.

Больше никто не слышал. Только он.

Они вошли в ворота. Туман за их спинами мгновенно сомкнулся, отрезая дорогу назад.

3. КОЛОКОЛ И САД ПЯТИ КАМНЕЙ

Подъём к павильону колокола занял несколько минут. Семь каменных ступеней, вогнутых посередине от миллионов прошедших здесь ног, блестели от осевшей водяной взвеси — скользкие, опасные. Воздух застревал в лёгких.

Лёша споткнулся на третьей ступени. Нога соскользнула, и он уже готов был упасть, но Линь, шедшая за ним, придержала его за локоть. Её пальцы скользнули по его предплечью вниз — к запястью. Сжались на секунду дольше, чем требовала помощь.

— В чате ты писал, что у тебя хорошая координация, — усмехнулась она. — Обманул?

— Это не координация. Это ты меня отвлекаешь.

— Я ещё даже не начинала.

Она отпустила его руку, но ощущение тепла осталось на коже. Лёша унёс его с собой наверх, к тёмной бронзе колокола.

Сам колокол был огромным, потемневшим от времени, покрытым зеленоватой патиной. Золотистый латунный шов наискось перечеркивал его бок — память о трещине, которую когда-то заковали в металл.

Монах Сюйминь стоял рядом. Он протянул Лёше тяжёлый деревянный молот с рукоятью, обмотанной старой кожей.

— Три удара. Первый будит тело. Второй — сердце. Третий — то, что между ними.

Он сделал паузу.

— Дань-тянь. Твой пах. Ударь.

Лёша взял молот обеими руками. Мышцы напряглись, пот выступил на лбу. Он размахнулся и ударил в центр бронзового диска.

ГУН-Н-Н-Н.

Звук не пошёл в уши — он ударил в грудь. Прошёл сквозь рёбра, опустился в живот, а затем глубже, в пах, где отозвался тугим, сладким сокращением. Лёша пошатнулся — отдача толкнула его назад. Он шумно выдохнул, чувствуя, как вибрация переливается от груди к животу, от живота в бёдра, к кончикам пальцев.

Монах забрал молот и передал его Линь.

— Второй — для сердца.

Линь не стала размахиваться. Она приложила торец молота к бронзе и толкнула его бедром — резко, точно.

ДЗЫН-Н-Н-Ь.

Звук вышел высоким, чистым, серебряным. Он проникал в сердце, заставляя его биться быстрее. Линь закрыла глаза. Её грудь под влажной майкой глубоко поднялась и опустилась. Вибрация прошла через грудную клетку, через живот, ниже — туда, где уже несколько часов тлело напряжение. Она была без лифчика, и мокрая ткань обтянула соски. Лёша видел это — и не мог отвести взгляд.

Она открыла глаза и посмотрела прямо на него. Не прикрылась. Не отвернулась. Лишь лениво улыбнулась краем губ.

Вэй взяла молот последней. Её пальцы сжали рукоять до белизны. Она посмотрела на Макса — один короткий, тяжёлый взгляд. Он понял: она делает это для него.

Она размахнулась и ударила со всей силы.

БА-А-А-М-М.

Звук раскатился по долине, отразился от гор, вернулся изменённым эхом. Ударная волна ударила ей в лицо, обдав ветром. Ткань на спине, и без того прилипшая от пота, обтянула каждый изгиб. Макс видел всё: линию позвоночника, влажное кружево лифа.

Вэй не застонала. Она замерла, подавляя готовый вырваться крик. Челюсти сжались до боли, спина выгнулась. Она удержала контроль. Но её грудь вздымалась слишком часто, слишком глубоко.

Монах забрал молот и прислонил его к столбу.

— Колокол замолчал. Вы — ещё нет.

Он повернулся и ушёл в туман.

____

Они спустились в Сад Пяти Камней. Туман размывал очертания дорожек. Пары разошлись по саду.

Лёша и Линь остановились у красного валуна Огня. Песчаник прогрелся за день — от него исходил сухой жар.

Лёша коснулся грани пальцами и отдёрнул руку.

— Обжигает.

— Не обжигает, — Линь взяла его ладонь и прижала к горячему камню. — Привыкаешь. Как к сексу. Первый раз — больно. Потом — тепло. Потом не можешь без этого.

Она перевела его ладонь с камня на свой живот — поверх мокрой майки. Нефритовый кулон на её шее качнулся, блеснув в сером свете.

— Чувствуешь?

Лёша чувствовал её пульс под пальцами. Её живот быстро и неровно вздрагивал.

— Это не камень греет. Это я.

Она придвинулась бедром к его шортам — вплотную. Лёша перестал дышать.

____

У тёмного бассейна Воды стояли Юй и Дима. Золотые рыбки лениво кружили в чёрной воде. Юй держала в руках свиток, перевязанный красной шёлковой нитью.

— Ты знаешь, почему я позвала тебя именно сюда? — спросила она.

— Из-за храма. Из-за фресок. Ты писала, что хочешь показать мне оригиналы.

— Это был предлог. — Она провела пальцем по шёлку завязки. — Я хотела посмотреть, как ты дышишь.

Дима смотрел на её ключицы, на ложбинку, где пульсировала синяя вена.

— И как?

— Пока слишком часто. Но я исправлю это. В пещерах.

Она едва заметно улыбнулась и отвела взгляд первой.

____

Вэй и Макс остались у другого бассейна. В его центре лежал гладкий, отполированный дождями камень. Капля воды медленно ползла по позвоночнику Вэй.

Макс подошёл ближе.

— Вода обтекает камень, — тихо произнесла она, не поворачиваясь. — Она не спорит. Принимает форму.

— Мудрая женщина тоже обтекает, — ответил он.

— А если камень хочет быть обтекаемым?

Вэй обернулась. Она положила ладонь на влажный край бассейна. Макс положил руку рядом. Их мизинцы соприкоснулись — холодный, шершавый камень и её горячая кожа.

Он поднял «Зенит». В видоискателе она была живой, влажной, настоящей. Мокрые волосы прилипли к вискам. Губы приоткрыты. Глаза смотрели не на него — сквозь него.

Палец лежал на спуске. Одно нажатие — и кадр уйдёт.

Макс медленно опустил камеру.

— Почему не снял? — спросила Вэй. Её дыхание сбилось.

— Потому что тогда останется на один меньше. А я хочу, чтобы последний кадр был твоим. Ты сама решишь, когда и где.

Вэй молчала. Её зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. Грудь быстро вздымалась под мокрой тканью.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Затем повернулась и пошла к выходу из сада. Её походка изменилась — стала мягкой, раскатистой. Бёдра покачивались свободнее. Она сбросила невидимую броню.

Макс смотрел ей вслед. Он забыл, сколько кадров осталось. И не хотел вспоминать.

Последний — её. Остальное — путь.

4. ПАВИЛЬОН «НЕБЕСНОЙ РАДОСТИ»

Тяжёлая дверь павильона открылась с трудом. Монах Сюйминь провернул латунный ключ на красном шнуре, и замок неохотно щёлкнул. Из проёма пахнуло сухим лаком, оплывающим воском и сладковатым запахом увядших цветов.

— Реставрация, — коротко бросил монах. — Но для друзей Вэй — можно.

Внутри горели три восковые свечи. Их пламя колебалось от сквозняка. Тени оживляли древние росписи — охристые и бледно-розовые тела на стенах. Они переплетались так тесно, что в полумраке нельзя было понять, где заканчивается один рисунок и начинается другой. Это были копии «Сутры наслаждений».

Линь взяла Лёшу за руку и потянула к фреске с купающимися женщинами. Она встала вплотную к стене, коснувшись его плечом. Лёша сразу почувствовал жар её тела.

— Видишь? — шепнула она. — В зеркале они настоящие. Без масок. Как мы в чате.

Она повернулась к нему спиной, прижавшись ягодицами к его бёдрам. Затем чуть развернула корпус, завела руку назад и провела пальцами по внутренней стороне его бедра вверх — до самого паха. Её ладонь была обжигающе горячей.

— Мы полгода говорили об этом, — прошептала она. — Хватит слов.

В другом конце зала Юй и Дима стояли у росписи, где мужчина и женщина сидели лицом к лицу, соединив ладони.

— То, о чём мы читали, — тихо сказала Юй. — Дыхание на двоих. Помнишь?

— Помню, — голос Димы сел.

Она провела пальцем по своей ключице, натягивая ткань платья. Дима смотрел на её шею, на бьющуюся вену.

— Я покажу тебе. Сегодня, когда пойдёт дождь. Хватит теории.

Дима почувствовал, как низ живота тяжелеет. Впервые за вечер он не стал одёргивать себя и скрывать реакцию.

Макс стоял позади Вэй. Она замерла перед стеной с переплетёнными фигурами. Её спина была идеально прямой, но он видел, как часто вздымаются плечи и как напряжена шея. В мерцании свечи Макс заметил каплю пота. Она скатилась из-под её тёмных волос и медленно поползла по шее к ключице, огибая каждый изгиб, каждую ямочку кожи.

Он поднял камеру. Палец лёг на рычаг взвода фотоаппарата, но не стал нажимать. Он смотрел на неё через видоискатель. Она была как ожившая фреска.

Вэй вздрогнула, но не обернулась.

— Ты снимаешь пустоту, Макс.

— Я снимаю то, что не смогу забыть.

Он подошёл ближе, чувствуя сухой жар её спины.

— Если я уберу камеру, придётся смотреть на тебя своими глазами. А я не умею без щита.

Вэй медленно обернулась. Её лицо в полумраке казалось бледным, зрачки — огромными, почти бездонными.

— Последний кадр — мой. Но ты увидишь его, только когда проявишь плёнку.

Монах задул две свечи из трёх. Павильон погрузился в бархатный сумрак.

— Чай остывает, — донёсся его голос. — Ночь на лодке — это путешествие, а не грех.

Шаги затихли.

В полной тишине Линь шагнула к Лёше. Схватила за воротник мокрой футболки — резко, властно — и поцеловала. Яростно, глубоко, со вкусом личи и озона. Прежде чем он успел обнять её, она отстранилась.

— В пещерах, — бросила она. — Хватит ждать.

И скользнула к выходу, исчезая в тумане.

Они выходили под проливной дождь. Вода мгновенно, в один удар, пропитала одежду, заставив её намертво прилипнуть к телам. Ливень хлестал по черепице, по бамбуку, по разгорячённым лицам. Туман мгновенно стал сплошной водяной стеной.

Макс шёл последним. Он засунул «Зенит» под мокрую рубашку, прижав холодный металл корпуса к голому, горячему животу.

Плёнка ещё не кончилась. Последний кадр ждал своего часа.

А пока — путь.