День клонился к вечеру, насыщенный удушливым запахом сирени и нагретой за день жести крыш. Двадцатидвухлетняя Светлана, переехавшая к мужу в этот частный дом всего полгода назад, всё ещё чувствовала себя здесь чужой. Особенно когда приезжала свекровь, Тамара Степановна. Не то чтобы та была злой — просто монолитной. Основательной, с тяжёлым взглядом и густым, низким голосом, не терпящим возражений. Она приехала на неделю с очередным визитом «навестить сыночка», и сегодня к ней заглянула её давняя подруга, Валентина.

Светлана, помыв посуду после ужина, хотела пройти в свою комнату, но путь лежал мимо приоткрытой двери на веранду. Оттуда доносились приглушённые голоса, смех и звон бокалов — женщины сидели с вином. Света уже было прошла мимо, но застряла, услышав собственное имя.

«…Светка-то у тебя скромница, — говорил знакомый хрипловатый голос Валентины. — Молчунья. Небось, наш Серёжа её ещё не растормошил как следует».

«Да что ты, — фыркнула Тамара Степановна. — Современные-то, они в телефонах своих всё понимание нашли. Поцеловались, и на боковую. Ни романтики, ни… размаха».

Слово «размаха» было произнесено с таким многозначительным придыханием, что у Светланы ёкнуло под ложечкой. Она прилипла к стене в тёмном коридоре, затаив дыхание. Её собственная сексуальная жизнь с Сергеем и правда была… корректной. Он был нежен, внимателен, но как-то… быстро. И она, стесняясь своей неопытности (он был её первым), делала вид, что всё прекрасно. А тут — «размах».

«А помнишь, Тамарка, того грузина, Рамаза?» — голос Валентины стал сладким, заговорщицким.

Раздался продолжительный, сочный смех. «Как же, родная, забыть! Мужик то, что надо! Я до сих пор порой вспоминаю».

Светлана почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она украдкой присела на корточки, заглянув в щель между дверью и косяком. Они сидели за плетёным столиком, в полумраке, освещённые лишь гирляндой. Тамара Степановна, эта всегда подтянутая, с строгой причёской женщина лет пятидесяти пяти, расстегнула верхнюю пуговицу блузки и обмахивалась журналом. Валентина, полная, с пышной грудью и яркой помадой, жестикулировала бокалом.

«Так вот он какой был, этот Рамаз!» — продолжала Валентина. — «Приехали мы тогда на ту базу отдыха. Он — начальник охраны. Вида — гора, а не мужик. И глаза чёрные, пробивные. Меня, дуру, как пробил взглядом в первый же вечер, так я вся и растаяла».

Тамара хихикнула. «А я его в душе случайно увидела. Иду мимо, дверь приоткрыта, а он стоит под струёй. Ну, я… заглянула. Мать честная! Я такого и в кино не видела».

Светлана прижала ладонь ко рту, чувствуя, как кровь приливает к щекам и странно, низко, к животу. Она никогда не слышала, чтобы взрослые, уважаемые женщины говорили ТАК.

«Опиши, опиши, не томи!» — потребовала Валентина, подливая вина.

«Ну… — Тамара Степановна откинулась на спинку кресла, её глаза блестели в полутьме. — Сам он — широкий в плечах, живот плоский, мышцы… ну, как у тех древних гладиаторов. А оно… оно у него висело, ещё не вставшее, понимаешь? Но уже такое… солидное. Тяжёлое. Двумя руками взять — и то не обхватить. Длинное, сантиметров… эх, даже не знаю, восемнадцать-двадцать, наверное, в состоянии покоя. А главное — залупа! Валюш, я тебе клянусь! Она была не просто большая. Она была — шар! Настоящий, тугой, размером, наверное, как билиардный. И цвет… тёмно-лиловый, прямо фиолетовый, прожилки на ней синие, толстые, как шнурки. И блестела она, понимаешь, от воды, будто полированная. Я тогда аж прислонилась к стене, ноги подкосились».

Светлана, слушая этот откровенный, почти клинический восторг, почувствовала, как между её собственных ног стало тепло и влажно. Она невольно сжала бёдра. Её воображение, разбуженное этими картинами, услужливо нарисовало ту «полированную» громадину. У Сергея… у Сергея было совсем не так. Аккуратно, средне.

«И что же?» — зашептала Валентина, облизывая губы.

«А что! — Тамара махнула рукой. — Вечером у костра он на меня так посмотрел, я всё поняла. Отошли мы с ним в сторону, в лесок. Он даже не стал ничего говорить. Прижал к сосне, руки мне за спину заломил, губами впился. Поцелуй был… волчий. Чувствовалось, мужик голодный, зверь. А потом встал на колени, юбку мне задрал — а я, дура, в тех кружевных трусиках была, которые ты мне из Польши привозила…»

«Ах, чёрт, помню те! Ажурные, сиреневые!» — всплеснула руками Валентина.

«Вот-вот! Он их, одним движением, просто порвал. Просто взял и рванул! Тряпки полетели. Я вскрикнула, а он… он вжался лицом мне между ног. Язык у него… Господи… Широкий, плоский, шершавый, как у кота. И он не просто лизал, он… выскребывал меня им всю, изнутри, до самой матки, мне казалось. Я кричала, кусала себе руку, чтобы не орать на всю базу. Кончила я у него на лице, даже не стыдно признаться, так кончила, что искры из глаз посыпались».

Светлана, сидя в темноте, тихо, судорожно выдохнула. Её пальцы сами потянулись под лёгкую домашнюю юбку, к шелковистым трусикам. Она коснулась себя через ткань, и её клитор, маленький, спящий обычно бугорок, отозвался резкой, пронзительной болью желания. Она никогда не кончала «так, что искры». Она иногда смутно чувствовала приятную разрядку, но не более.

«А потом?» — голос Валентины был хриплым от возбуждения.

«А потом он встал, — продолжала Тамара, и в её голосе зазвучала низкая, горловая нота. — Штаны расстегнул, и оно… оно выпало. Уже стоящее. Во всей красе. Эта лиловая залупа, налитая, как спелый баклажан, просто светилась в темноте. Ствол — как рукоять лопаты, вены на нём пульсировали. Он плюнул на ладонь, смазал эту свою дуру и мой вход, который к тому моменту уже тек, как родник. Приставил к самой дырочке, упёрся… и ввёл. Не толчком, а именно ввёл. Медленно, с нажимом. Я чувствовала, как моя плоть расходится, раздвигается. Больно было адски первые секунды. Я завыла. А он мне: «Молчи, баба, терпи. Скоро будет хорошо». И вгонял. Сантиметр за сантиметром. Эта его чудовищная залупа распирала меня изнутри, будто кулак. Когда он вошёл до конца, я думала, лопну. Он замер, весь дрожал. Потом начал двигаться. Не быстро. Медленно, глубоко, так что с каждым толчком его яйца, тяжёлые, как слитки, били мне по клитору. Через минуту я уже ничего не соображала. Кончала на каждом его движении. А он… он долго, извергался, казалось, бесконечно. Такая горячая, густая сперма… Заполнил меня всю, под завязку. Вытащил — а из меня прямо поток хлынул, его и моё смешалось».

В коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Светланы. Она сидела на холодном полу, её рука уже была засунута под трусики, и пальцы, скользкие от её собственного сока, лихорадочно терли её крошечный, взбухший клитор. Она представляла это. Лиловый шар. Глубокие, медленные толчки. Поток спермы.

«Ох, Тамар… А у меня, помнишь, тот тракторист с фермы был? Славка?»

«Ну как же! Молодой ещё, дылда!»

«Вот-вот. Такой простой, рубаха-парень. А хуй — загляденье! Не длинный, сантиметров шестнадцать, но зато какой толстый! Прямо цилиндр, ровный такой. И залупа — аккуратненькая, круглая, как гриб-боровик, ярко-розовая. Но главное — жилистый! Весь в перетяжках, в бугорках. Когда он в меня входил, эти бугорки терлись о стенки… мама родная! Я на третий толчок кончала, как сучка. А как он кончал! Не струёй, а порциями. Толк-толк-толк — и выстрел горячий. Чётко, как из пистолета. Пять, шесть таких порций. И после каждой я дёргалась, как в эпилепсии».

Светлана уже не могла остановиться. Она растирала свой клитор быстрее, прикусывая губу, чтобы не застонать. Её влагалище пульсировало в такт этим грязным рассказам, требуя заполнения, растяжения, той «распорки». Она думала о муже, о его аккуратном, обычном члене, и впервые за всё время почувствовала к нему не любовь, а что-то вроде лёгкого презрения. Жалкого.

«А знаешь, кто мне самый запоминающийся? — задумчиво сказала Тамара, наливая ещё вина. — Тот массажист в санатории. Артём. Руки — золотые. И знал, куда надавить. Как-то раз на сеансе говорит: «У вас, Тамара Степановна, зажим в тазу, нужно глубоко проработать». И… ну, короче, начал «прорабатывать» не только спину. Доступно объяснил, что нужен внутренний массаж. Я, дура, согласилась. А он напалечник натянул, смазал и… палец мне в попу ввёл».

Светаа замерла, её пальцы остановились. Попу?

«И?» — выдохнула Валентина.

«И ничего! Сначала непривычно, потом… потом по-другому. Он работал этим пальцем там, внутри, нажимал куда-то, а другой рукой мне клитор тер. Я кончила так, что чуть кушетку не сломала. А потом он говорит: «А теперь для баланса — и спереди». И уже без напалечника, своим… инструментом. А у него, представляешь, член кривой! Не просто так, а серпом, буквой «С». И когда он входил, он этой кривизной прямо по самому нутру скреб, по таким местам, о которых я и не знала. Это было… неземное. После него с прямыми мужиками скучно».

Кривой. Светлана, вся дрожа, снова начала двигать пальцами. Она представила этот изогнутый стержень, скребущий по тайным, неведомым точкам внутри. Её собственная рука казалась ей жалкой, ничтожной заменой. Ей хотелось НАСТОЯЩЕГО. Грубого, огромного, необычного. Хотелось, чтобы её «размазали», как говорила свекровь.

«Вот ведь живёте, старые чертовки, — со смехом сказала Валентина. — А я вон на даче с соседом, Мишкой-алкашом, крутила. Такой он забулдыга, а хуй — с палец, но зато какой живучий! И кончает по двадцать три раза за ночь, и каждый раз — как в первый. И спермы… литры, кажется. Всю простыню заливал. И пахнет она у него, эта малафья, специфически, крепко… аж голова кружится».

Разговор скатывался в откровенный, животный цинизм. Они сравнивали вкус спермы разных мужчин, обсуждали толщину волос на их яйцах, форму и запах залуп. Светлана слушала, и её сознание переворачивалось. Весь её прежний, хрупкий мир «любви и нежности» рассыпался, обнажив под собой голую, мокрую, пахнущую потом и спермой правду плоти. И эта правда была отвратительна, мерзка… и безумно притягательна.

Она кончила тихо, судорожно, укусив кулак, чтобы не вскрикнуть. Слабая волна, жалкая пародия на те «искры из глаз». Но в её душе что-то надломилось и проросло тёмным, липким ростком.

Женщины на веранде тем временем перешли к обсуждению «техники».

«А ты пробовала, когда сзади, а он при этом пальцем в жопе двигает?» — спросила Валентина.

«Ещё как! А ты — когда ты на нём сверху, но спиной к нему? Так свой собственный клитор лучше чувствуешь, когда об его лобок трёшься».

Светлана встала, её ноги были ватными. Она тихо, как тень, прокралась в свою комнату. Муж, Сергей, уже спал, повернувшись к стене. Она разделась и стояла перед зеркалом в темноте, разглядывая контуры своего молодого, упругого тела. Тело, которое, оказывается, могло испытывать нечто неизмеримо большее, чем то, что она знала.

Она легла в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояли картины: лиловая залупа, толстый цилиндрический ствол, изогнутый серп. В ушах звучали стоны и похабный смех. А между ног снова разгорался тот же, томительный, неутолимый зуд.

Она повернулась к спящему мужу и положила руку ему на пояс. Он что-то пробормотал во сне. Она осторожно потянула за резинку его боксёров. Её сердце бешено колотилось. В тусклом свете уличного фонаря она разглядела его член — мягкий, бледный, аккуратный. Совершенно обычный. Совершенно не похожий на тех монстров из рассказов.

Она взяла его в руку. Он был тёплым, бархатистым. Но в нём не чувствовалось той спящей мощи, того обещания неистовой, растягивающей плоть мощи. Он был просто членом. Её мужа. Которого она любила.

Но теперь этого было мало.

Она отпустила его, отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Глаза её были сухими и горячими. Внутри зияла пустота, которую не мог заполнить этот милый, привычный человек рядом.

Она знала, что всё изменилось. Зерно было брошено. И оно уже давало первые, ядовитые всходы. Завтра она проснётся и пойдёт варить кашу для мужа и улыбаться свекрови. Но внутри неё будет жить другая Светлана. Та, которая подслушала. Та, которая хочет узнать, каково это — когда внутрь входит нечто размером с билиардный шар. Какова на вкус «специфическая» сперма. Что чувствуешь, когда кривой член скребёт тебя изнутри.

И эта новая Светлана была голодна. Очень голодна. А до отъезда свекрови и её болтливой подруги оставалось ещё пять дней. Пять дней, в течение которых она, возможно, подслушает ещё много интересного. И кто знает, куда заведёт её этот новый, разбуженный голод.