Вместо «пердисловия»;)

Вот вам, дорогие читатели, забытая погремушка. Обратил внимание на древний опус, предыдущая глава которого выпала из-под клавы четыре года назад. Поднял погремушку, отряхнул от пыли, в смысле, посмотрел статистику. А она гремела, туды её в качель! Читателям нравилась.

И понял я, что комедия нифига не финита! Необходимо кончить! И срочно!

Ну вот, кончаю. Присоединяйтесь.

Из любопытства решил коснуться новой для меня темы.

Дачные открытия

Старушка «хонда» тормознула перед воротами участка.

— Открывай скорей, щас обоссусь! — потребовала Даша.

Александр выскочил, заталкивая разбухший член в расстёгнутые шорты. Распахнул ворота. Машина влетела на участок.

Дашка присела рядом с открытой дверцей.

— Ещё бы пять секунд, и пиздец... — простонала она и она закатила глазки от наслаждения. — Ох, кайф!

Молодая травка приглушила звук струи, но не сильно. Ольга Романовна укоризненно поглядывала на бесстыжую дочь, с нетерпением ожидая, когда зять откроет входную дверь: в доме имелся ватерклозет. Всё смешалось в её организме: виски, кола, кофе, чай. Вот только пописать на дорожку она забыла!

Как назло, замок заело. Сашка сражался с непокорной железякой и шёпотом матерился. В двух шагах переминалась тёща, из последних сил соблюдающая приличия.

— Нарочно возишься?! — простонала женщина, прикидывая, успеет ли забежать за смородиновые кусты. Но время было упущено. Она не вытерпела и присела, розовая от стыда: какой позор — писать на глазах у своего студента! Авторитет завкафедрой иностранных языков летел ко всем чертям! Но с физиологией не очень-то поспоришь. Говорят, что пусть лучше лопнет совесть, чем мочевой пузырь.

Гордеев тактично отвернулся от парочки, журчащей в унисон, а временами в терцию. Слух у парня был превосходный, воображение назойливо рисовало соблазнительные картинки. Читатель, конечно, помнит про сухостой, одолевший Сашку. Многострадальный член немедленно вытянулся, словно дневальный при появлении ротного командира, и выглянул из незастёгнутых шорт, чудом державшихся на поджарой гордеевской заднице.

К эскападам безбашенной жёнушки Гордеев привык: всякое повидал в её исполнении. Но завкафедрой, звучно писающая в паре шагов — это была картина маслом, достойная Эрмитажа! Если не Лувра.

Замок, наконец, поддался. И тут Александр услышал раскатистый пук, часто сопутствующий журчанию, а за ним — удивлённый возглас:

— Ой! Оно выпало!..

Но не эти слова, а заливистый смех заставил Сашку обернуться. Дашка каталась по траве, ржала в голос и дрыгала ногами. Короткая юбка-стрейч собралась гармошкой на поясе и ни капельки не прикрывала голую попку.

— Ой, не могу! Ну ма-ам! Ну ты даёшь!..

Брезгливо, словно дохлую мышь за хвостик, «англичанка» двумя пальчиками держала на вытянутой руке измазанную анальную пробку.

Сашка нырнул в дверь и, слабея от хохота, сполз по стеночке на пол.

Опростоволосившаяся Ольга Романовна попыталась сгладить нелепость ситуации самоиронией.

— Ну вот, описалась на старости лет! — ненатурально хихикнула она, проходя мимо икающего от смеха зятя. — А вы, паршивцы, рады поржать над старушкой...

А что? Лучше самой посмеяться над своим промахом, пока это не сделали другие!

— Вы не старушка, Ольга Романовна, — сдерживая икоту, по-джентльменски возразил Сашка. — Вы прелестная молодая женщина.

— Тем более! Мог бы и не заметить!

После лёгкого чаепития дачники разошлись по комнатам. Сказались недосып и залихватский утренний секс-марафон. Дашка даже не захотела потрахаться на сон грядущий, рухнула на кровать и спустя минуту засопела. Сашка удивился такому необычному поведению. «Пойду покурю, что ли», — он прижал головку не вовремя вставшего члена поясом шорт, взял сигареты и вышел за дверь. Уселся на крыльце, под звонкий птичий щебет закурил и от нечего делать принялся разглядывать соседнюю дачу. Из распахнутого настежь окна послышались сладострастные женские стоны. «А ведь там ебутся!» — с лёгкой завистью констатировал Сашка. Он расстегнул шорты, чтобы предоставить свободу не желающему сдуваться члену, и стал машинально подрачивать.

Мало-помалу ебля за окошком подошла к апофеозу. Женский голос зазвучал громче: «Да, да, да... ещё-ещё... сильнее... сейчас... сейчас... ещё... вот так!..» Причитания ненадолго смолкли, затем под аккомпанемент мужских взрыкиваний донеслось звонкое сопрано, переходящее в визг: «А-а-а! Бля-ать! Я кончаю! Кончаю!! А-а-а!!!» Александр заработал рукой интенсивней, увеличивая амплитуду и скорость.

Трансляция порно-оперы из окна соседской дачи завершилась фразой:

— Ох, Натка, ну ты и орёшь, когда кончаешь...

«Везёт же некоторым. Кончают... — вздохнул Сашка и с укоризной посмотрел на безнадёжный сухостой: — А мы тут торчим с тобой, как два тополя на Плющихе!»

...Время шло к обеду. Сияющая Даша влетела в комнату Ольги Романовны:

— Ма-ам!.. Ты в курсе, у нас новый сосед!

— Какой ещё сосед?

— Ну, вместо этой старой зануды, Лидии Петровны. Та-акой мужчина! Дмитрий Олегович...

— Кто, кто?

— Ты что, не проснулась? Дмитрий! Олегович! Твоего примерно возраста. Мужчина — умереть не встать! Кажется, военный.

Ольга Романовна помолчала.

— Какой из себя? Рослый, плечистый, кареглазый? Волосы тёмные?

— Да-а... Глаза светло-карие...

— Боже мой... Неужели?! Димка? Урусов?..

— Ты его знаешь? — открыла рот Даша. — Откуда?

— Димочка... Мой одноклассник. Не видела с пер... с выпускного.

— Он сын Лидии, что ли? Он тебе нравился?

— Пасынок он. После школы Димка уехал в военное училище, — Ольга Романовна вздохнула. — Теперь, значит, появился...

— Ты не ответила, мам! Он тебе нравился?

— Не приставай, Дашка. Какое это теперь имеет значение?

— Ага, краснеешь! Значит, нравился! Трахнулись на выпускном? Признавайся!

— Дитя перемен... — вздохнула мать. — Это вы на выпускных трахаетесь как кролики. Тебе не понять. Мы лишь целовались...

Димочка Урусов... Его и только его до прошедшей ночи представляла Ольга Романовна, когда вручную снимала напряжение, вызванное бессмысленным целибатом. Чего греха таить, и при совокуплениях с нелюбимым супругом она представляла на его месте Димочку. Одноклассник виделся таким же юным и желанным, как в ночь расставания. Почему она была уверена, что никогда больше его не встретит? Вот же он, как снег на голову! А время безжалостно к женщинам... Дашка так выразительно закатывала глазки, когда говорила о новом соседе. Уж не задумала ли засранка ему дать? С неё станется...

— Ма-ам, ты где? Ты меня слышишь? — дочь помахала рукой.

— А? Что? Слышу, да... Что ты сказала?

— Я пригласила соседа к шести часам. Познакомимся.

— Ох, Дашка, драть тебя некому, — вздохнула вернувшаяся в реальность Ольга Романовна. — У нас в холодильнике мышь повесилась. Одни бутерброды...

— Мы с Сашкой в магазин сгоняем. Денег дай только...

Через час молодёжь вернулась с полными сумками.

— Сорри, миссис Белова, односолодовый виски сегодня не завезли, — Дашка выгрузила крымский коньяк и сухое чилийское вино.

Опасаясь вечерних комаров, стол накрыли на веранде.

Ольга Романовна переживала, не будет ли она выглядеть в Димкиных глазах безнадёжной старухой. То и дело подходила к зеркалу, вертелась, изгибалась, пыталась рассмотреть себя со спины, выворачивая шею. Всматривалась в отражение, сокрушалась из-за видимых только ей морщинок у глаз и на шее.

— Ма-ам, не психуй. Ты двадцатилетней фору дашь! — фыркнула Дашка.

— Не успокаивай меня... Я старая!

— Даша правду говорит, Ольга Романовна. Вы очаровательная зрелая... молодая женщина, — подключился Сашка. Что сосед явится, скорей всего, не один, сказать он не решился.

Из-за дверей послышался мужской голос:

— Тук-тук-тук! Гостей здесь встречают?

— Здесь, здесь! — Дашка сорвалась с места и распахнула дверь. — Зажда... лись уже... — сбилась она, увидев спутницу мужчины.

— Знакомься, Даша, с моей дочкой, — улыбнулся Урусов и повернулся к Ольге Романовне: — Меня зовут...

— Дмитрий Урусов, — перебила женщина.

— Мы знакомы? — начал Дмитрий и осекся. — Оля?.. Волкова? Ты?!

— Давно уже Белова... Но это я, Дима. Рада, что ты узнал меня, старуху...

— Всем бы быть такими «старухами», как ты, Оленька! — Урусов залюбовался одноклассницей.

Ольга Романовна, довольная произведённым впечатлением, вернула комплимент:

— Димка, а ты не изменился. Но возмужал, жёсткость во взгляде появилась и... — она всмотрелась, — седая прядь в волосах.

Мгновенно познакомившиеся девушки с интересом наблюдали за родителями. Даша спохватилась и показала на стоящего поодаль супруга:

— А это Сашенька, мой муж. Знакомься.

— Очень рада. Наташа. Папочка зовёт меня Ната, — девчонка протянула руку.

— Александр, — назвался Сашка и, вспомнив услышанное утром, подумал: «Интересно девки пляшут!»

...Девчонка юркнула под одеяло и поделилась новостью:

— У нас такие соседки прикольные!..

— Какие, нахрен, соседки? Рань несусветная. Дай отоспаться, Натка, — проворчал Дмитрий.

Наташа вздохнула, забросила прохладную ногу на твёрдый горячий член, закрыла глаза и мгновенно провалилась в сладкий утренний сон...

— Так что там за прикол у соседок? — поинтересовался Дмитрий, когда через два часа окончательно проснулся из-за назойливого пиликанья Наташиного телефона.

— Они такое вытворяют! — хихикнула девчонка. — Две тётки. Ка-ак выскочат из машины, ка-ак сядут ссать посреди двора!

— Ната, фу! — поморщился Дмитрий. — Следи за речью. Ты девушка, а не прапорщик. Предлагаешь с ними познакомиться?

— Такточна, тащполковник! — девчонка, лёжа рядом с отцом, вытянулась в струнку, как бы по стойке смирно. Провела рукой вдоль мужского тела. — Ой, тащполковник, а у вас стоит! Это на соседок, что ли?

— Скажешь тоже. Обычная утренняя эрекция. Какие ещё соседки, когда у меня есть ты!

— А что такого? Ты вон какой мужчина! Красавец! У тебя должно быть много женщин. И я, — Наташа хихикнула. — Нет, правильно так: я и ещё много женщин. Но я главней!

— Щедрая ты у меня... А зачем подглядывала за соседками?

— Я не подглядывала. Они сами... Заборчик у нас из сетки. Я писать ходила. Кто после бани меня чаем напоил? Чуть не лопнула! Па-ап, будешь меня ругать?

— А есть за что? — поцеловал нежное ушко Дмитрий.

— Я с крылечка пописала. Всё равно, роса на траве, — оправдалась девчонка, потискала пальцами твёрдую, как ножка стула, папину плоть и сделала мимимишное лицо. — А ты разве не хочешь?

Вопрос прозвучал двусмысленно. Отец усмехнулся.

— Если с крыльца, то под таким углом возвышения я на крышу соседкам попаду. Но это теоретически.

— Почему?

— Потому что практически не могу писать, когда стоит.

Умная девочка Наташа рассмеялась, сбросила на пол одеяло, перекинула через папину голову стройную ногу и уселась мокрой писькой точно на губы. Склонилась и смешно зачмокала, обсасывая тугую пунцовую головку, словно это был чупа-чупс.

По мужским губам и языку растеклась солоноватая, с фисташковым привкусом влага. «Отчего девчачьи письки такие восхитительные?» — подумал Дмитрий. Волшебный аромат и вкус молодого тела подействовали вроде амилнитрита. Казалось, член вот-вот взорвётся.

— Натка, хватит чмокать. Садись на него! — не выдержал отец, приподнял дочь за нежную попку и без труда развернул в воздухе: чего-чего, а силы сорокалетнему морпеху не занимать стать.

— Я сама, сама сяду, папочка, — прошептала Наташа. — У тебя такой толстый... Никак не привыкну...

Она опустилась медленно, опираясь руками в папину грудь. Мокрые губки коснулись головки. Она раздвинула нежную плоть и погрузилась в юное влагалище. Девчонка затаила дыхание и зажмурилась, а потом раз — и села до упора.

— Сейчас, сейчас, папуля, — она плавно приподняла попку, плавно опустилась, снова приподнялась, но уже быстрее. И задвигалась в нарастающем темпе.

Под утренний птичий гомон, доносящийся из распахнутого окна, потная от усилий Наташа заскакала на мощном «жеребце», то и дело с восторгом ощущая упругую плоть головки под бешено бьющимся сердечком! «Да, да, да... ещё-ещё... сильнее... сейчас... сейчас... ещё... вот так!..» — приговаривала она, не замечая, что почти кричит от восторга. Всплески спермы, хлынувшей в разгоряченную письку, и громкое рычание кончающего папы совпали с её бурным оргазмом. Наташа закричала, уже не сдерживаясь: «А-а-а! Блять! Я кончаю! Кончаю!! А-а-а!!!» и перешла на визг. Дмитрий сообразил, что пронзительный звук может привлечь внимание некстати заявившихся соседей, и прикрыл широкой ладонью открытый рот. Девчонка, обессилевшая от наслаждения, упала на широкую отцовскую грудь. Она замерла, тяжело дыша, растеклась по мужскому телу, как пантера после сытной трапезы по толстому суку. Дмитрий ласково шлёпнул её по потной жопке:

— Ох, Натка, ну ты и орёшь, когда кончаешь...

Папенькина дочка

Когда-то давным-давно малышка Наташенька обожала папочку. И как!

Если мать звала купаться перед сном, Ната требовала, чтобы её мыл непременно папочка. Мать злилась, девочка упрямилась. Папа души не чаял в доченьке. В конце концов ситуация устаканилась и перетекла в традицию.

Наташа пошла в первый класс. И тут случилось то, что было неправильно, но, пожалуй, неизбежно. Жена заявила Дмитрию, что её заебала унылая жизнь в убогом военном городке под дистрофичным заполярным солнцем. Никакие мужнины аргументы не вразумляли, а решительный отказ Наташи бросить любимого папочку и вовсе снёс женщине крышу. Она написала заявление на развод, оставила бумагу на столе и уехала, когда Дмитрий был на службе, а дочь в школе. Урусову пришлось устроить девочку в интернат. Если не было экстренных служебных дел или учений, в понедельник он отвозил дочь, а в пятницу вечером забирал на выходные. Каникулы Ната проводила с любимым папочкой.

По детской привычке перед тем, как улечься в кроватку, Наташа требовала, чтобы папочка её искупал.

— Ната, детка, ты уже школьница, — смущался Дмитрий и пытался вразумить дочурку: — Ну кто тебя в интернате купает?

— В интернате самой приходится... — с убитым видом отвечала Наташа. — А дома есть ты.

Выдержать укоризненный взгляд ребёнка было невозможно. Папа со всем тщанием купал, а потом нёс счастливую доченьку в её уютную кроватку.

Вскоре Дмитрий поступил в академию, забрал дочурку из интерната и привёз в большой город. По выпуску получил назначение на Балтику.

Из маленькой девочки Ната превратилась в нескладного, несносного, вечно недовольного подростка. Закатывание глаз, фырканье, односложные «да» и «нет», причём второе гораздо чаще, хлопанье дверью — такой была её реакция на любое обращение отца. Какие уж тут купания с папиной помощью?

Год назад полковник Урусов попал в родной город на высокую штабную должность. Дочка выросла, из гадкого утёнка превратилась в статную девушку. Осенью поступила в колледж.

Однажды Дмитрий заметил, что Наталья больше не смотрит на него, как на врага. Наоборот, время от времени он стал ловить на себе такие взгляды, что, не будь это взгляды родной дочери, охотно поддался бы соблазну.

И ладно бы только взгляды!

...Вечер. Ужин. Дочка в тонком коротком халатике подаёт, склонившись над столом, тарелку. Халатик на груди расходится, обнажается упругая голая сиська с острым розовым соском. Наташа «не замечает» засвета, тянется за соусом так старательно, что в проём выглядывает вторая сиська. Урусов с трудом отводит глаза от юной прелести и вздыхает:

— Натка, спасибо. Садись уже. Халатик поправь.

— Ой, — раздаётся в ответ. Но особого стеснения в голосе не слышно.

...Утро. Дмитрий открывает дверь и застывает на пороге, узрев во всех подробностях голую попу дочери, низко склонившейся над ванной.

— Закрываться надо! — ворчит он, прикрываясь рукой, недовольный тем, что полуопавший после утренней эрекции член тут же поднимает голову.

— Стучаться надо! — хихикает в ответ дочка, но позу не меняет.

...Большая приборка квартиры. Предновогодняя. Дмитрий пылесосит. Наташа в коротком халатике порхает по комнатам с тряпкой — вытирает пыль. Забирается на стремянку, чтобы добраться до верха книжных полок.

— Пап, придержи лесенку. Лезть высоко!

Дмитрий берётся за стремянку и поднимает голову, готовый в любой момент подхватить падающую дочь. Твою мать! Натка без трусов! Беззастенчиво светит шелковистой мохнаткой. Крутит голой попой и что-то напевает. А у Дмитрия встаёт!

Нет, разведённый Урусов не был обделён женским вниманием и жаркими ласками. Просто избегал серьёзных отношений, так как категорически не хотел, чтобы у Наташи завелась мачеха. Домой подруг не водил даже с невинными целями типа выпить кофе. Дочь ценила такую позицию. Когда папочка «задерживался на службе», девчонка нисколько не обижалась. Но после с утроенным усердием демонстрировала свои прелести. Вот и сегодня папа явился домой в семь утра...

После большой приборки, окончания предновогодних хлопот и накрытия стола можно и себя привести в порядок. Дочка, теряя тапки, несётся в ванную.

— Папа, па-ап! — спустя час доносится оттуда.

— Что тебе, Ната?

— Па-ап, я полотенце забыла. Принеси, а?

Он ничтоже сумняшеся входит. Опаньки, дочка стоит в ванне, занавеска в стороне. На внушительных не по возрасту грудях торчат столбики сосков. Краем глаза Дмитрий замечает, что тёмный пушок на пухлых губках исчез! Из-под них выглядывают упругие розовые лепестки. Стараясь не смотреть на очаровательное молодое тело, отец протягивает полотенце.

— Я как маленькая там, да, пап? — невинным голоском спрашивает дочь и для верности показывает пальцем, где именно.

Вид набухших малых губок провоцирует неудержимую эрекцию. Дмитрий оглядывается в поисках — чем прикрыться. Пусто! На полочке лежит, вся в пене, его бритва. И нет ни одного полотенца!

Наташа прячет принесённое за спину и не спешит вытираться. Она стреляет глазами на папины оттопырившиеся шорты.

— Па-ап, — тянет она, — я тебе не нравлюсь? Отворачиваешься...

— Ната, ты уже взрослая... Почти...

— Подумаешь! Чего ты у меня не видел... Раньше даже купал. А помнишь, как однажды меня маленькую нёс в туалет вверх ногами? За щиколотки держал, говорил, чтобы писи не расплескать? А я рассмеялась и письнула!.. — девушка замолкает на секунду, потом мечтательно добавляет: — Я прямо купалась в твоей любви, папочка!

— Это другое... Ты маленькая была...

— Я бы сейчас вернулась в детство, папочка...

Помимо воли Дмитрий представляет, как руки скользят по нежной коже дочери, касаются юных грудей, проникают в сокровенное местечко между стройных ног...

«Блять! Этого не хватало! Так и до греха недалеко. Как там его... инцеста! — чтобы скрыть предательский стояк, он поспешно поворачивается к выходу. В голове стучит молотом: — Нет. Никогда. Нет! Никогда!»

— Папочка, что с тобой? Ты чего такой красный?

— Наверное, давление, Натка, — неубедительно врёт Дмитрий. — Жарко что-то в ванной...

— Ты такой сильный, папа... — девчонка, дотянувшись, гладит рельефное отцовское плечо. — И давление?

Чтобы не спалиться окончательно, Урусов в замешательстве ретируется из ванной со словами:

— Закругляйся, Наталья, и выметайся отсюда. Мне тоже надо в душ. Новый год на носу!

— Ага, папуля, уже выхожу. А ты кое-что сделаешь для меня в новом году?

Отец, озадаченный реакцией организма на Наташу, упустил из вида неоднозначность вопроса. Ответил, не вникая: «Разумеется». А когда забрался под колючие струи душа, память подложила свинью: образ голой девчонки с блестящими от воды сиськами и бритой писькой — возбуждённой, судя по тугим, налитым складкам малых губок — встал перед глазами! И этот пальчик, указывающий, куда именно смотреть... Неотвязное видение вызвало эрекцию.

Твою ж мать! Дмитрий включил ледяную воду. Помогло.

Но помогло ненадолго. Как только он согрелся, снова замаячило соблазнительное видение, опять встал колом член. В надежде радикально избавиться от морока Урусов возложил на горячий ствол мозолистую руку. С каждым движением всё ярче и реальней рисовалась в мозгу картинка: вот он разворачивает юную красавицу к себе попкой, нагибает, проводит головкой по ущелью попки. Вот медленно и плавно входит в нежные глубины...

«Блять... До чего докатился! На родную дочку дрочишь!» — уколола Дмитрия совесть в момент приближения оргазма.

Выплеснув напряжение струйками спермы, он впал в меланхолию и с огорчением подумал о том, что ему, успешному у женщин, где-то даже пресыщенному, не удалось не реагировать на тело дочери. «Вот так! Урок тебе на будущее, полковник Урусов! Впредь — никаких мыслей об этом! Никогда! Решение принято! Я отец или где?!» — убеждал себя Дмитрий, выходя из ванной.

Урусов придерживался немодного взгляда на Новый год как на семейный, интимный праздник. Под бой курантов хлопнул пробкой, чокнулся с нарядной и непривычно смирной Наташей.

— С Новым годом, Ната!

— С Новым годом, папочка! — дрожащей рукой девушка поднесла фужер к губам и решительно осушила до дна, звякая по стеклу зубами.

Они вручили друг другу подарки. Дмитрий удивился: Ната отложила украшенную бантиком коробку на край стола. Не вскрывая! Такое за ней только в подростковые годы водилось: что бы ни делал отец, всё принималось в штыки. Но тогда он понимал, что причина — трудный возраст. Переходной.

Что не так теперь, он не мог взять в толк, внимательно всматриваясь в дочь. В длинном струящемся платье из тонкой ткани, с открытыми плечами и гладко зачёсанными, собранными в тугой хвост волосами, почти без макияжа она была чудо как хороша! Выглядела одновременно взрослой девушкой и нерешительным ребёнком, маленькой девочкой, такой папенькиной дочкой.

Наташа положила в рот дольку мандарина. С робкой улыбкой посмотрела в глаза.

— Что, Ната? — почувствовал её заминку отец. — Говори, милая, здесь все свои, — он погладил девичью руку, подрагивающую и ледяную.

— Пап... Папочка... Я бы сейчас вернулась в детство...

Дмитрий вздохнул.

— Эх, милая... Я бы тоже сбросил лет двадцать... Увы, не в наших это силах.

— Я не про машину времени, папа. Её не бывает...

Нет, не зря женщины считают мужиков деревянными по пояс. Урусов простодушно поинтересовался:

— Тебе куклу захотелось?

— Не куклу...

— А что?

— Па-ап, — протянула Ната, глядя в стол, — помнишь, ты обещал кое-что сделать для меня в новом году? Он наступил...

— Девочка моя, обещал, значит, сделаю. Ты у меня одна! Только скажи, чего хочешь?

— Я... Мне... Я мечтаю, чтобы... Пап, а можно мне ещё шампанского?

Дмитрий наполнил фужеры. Чтобы скрыть замешательство непонимания, провозгласил по-военному уверенно:

— Ну, милая, за сбычу мечт!

Девушка пригубила брют. Глядя на бегущие вверх пузырьки, спросила тихо:

— Пап, почему ты до сих пор не женился?

— Не хочу, чтобы у тебя была мачеха. По себе знаю... Нам ведь хорошо вдвоём?

— Да... Ты меня так любишь, папочка?

— Больше жизни, радость моя!

— Тогда поклянись, что сделаешь...

— Тебя кто-то обидел? — в отцовскую голову полезли ужасные мысли о том, что могло случиться с обожаемой дочкой.

— Никто не обижал... Ты клянёшься?

Наташа ещё юная девушка, никакая не женщина. А Дмитрий уже не понимает её — как мужчины не понимают женщин. Но, в конце концов, не потребует же она кого-нибудь убить?

— Клянусь, милая. Всё, что попросишь.

— Тогда сделай мне ещё один новогодний подарок. Стань Дедом Морозом, папочка.

Отец неуклюже пошутил:

— Я думал, ты в него уже не веришь... Выкладывай свою просьбу.

Наташа набрала воздуха в грудь и выпалила:

— Искупай меня! Как тогда. Как в детстве.

— Кхе, кхе... — Дмитрий поперхнулся шампанским. — Ты серьёзно? Что за блажь?

— Ты обещал... — у Наташи задрожали губы и наполнились влагой глаза. — Или для тебя клятвы ничего не значат?

Даже в детстве она плакала очень редко и только по серьёзным поводам, поэтому слёзы дочери были для Дмитрия оружием массового поражения. Но тут... Всё-таки ситуация — из ряда вон!

— Как... — он закашлялся и поправил салфетку на коленях, потому что член в брюках поднял голову, — как ты себе это представляешь?

— Очень просто, папочка. Как тогда. Берёшь детское мыло и моешь меня с головы до ног. У тебя такие приятные руки!

— Но... Ты почти взрослая... Это как-то не очень...

— Представь, что я маленькая. Зажмурься и видь, — Ната ввернула своё детское словечко, — любимую Наташку-малышку.

Дмитрий встал. Салфетка соскользнула на пол. Надеясь, что в полумраке дочь не разглядит внушительный бугор на брюках, шагнул к бару, открыл коробку с коллекцией трубок и взял любимый данхилл. Урусов давно бросил курить, но сейчас ему нестерпимо захотелось понянчить в руках привычный атрибут для успокоения нервов, вдохнуть ароматный дым, скрыться за его завесой от молящего взора дочери.

Он вернулся за стол и приступил к ритуалу набивания и раскурки, стараясь унять волнение, сильное, словно перед высадкой на вражеский берег. Наконец, его окутало плотное душистое облако...

Ни он, ни дочь не промолвили ни слова. Прошло ещё минут пять, а может, и пятнадцать... Время застыло. «Да что я, не мужик, в конце концов? Не справлюсь с собой? Это же родная дочь... Но не малышка давно... Но обещал... Но взрослая уже... Но как?.. Да что я...» — наподобие запиленной пластинки вертелось в голове.

Из оцепенения Дмитрия вывели слова:

— Алиса, включи песню Стинга «Мун овер Бурбон стрит».

С первых тактов он узнал мелодию, что последние дни ежевечерне доносилась из комнаты дочери. Были и другие, такие же заунывные. Но эта звучала чаще других. Стинга Дмитрий не любил, ему по душе была классика и старый добрый рок-н-ролл.

— Дмитрий Олегович, — раздалось над ухом, — позвольте вас пригласить.

Ну, снявши голову, по волосам не плачут: отказать Наташе значило навсегда сломать её веру в отца — опору, защиту и любимого человека. Хрен с ней, эрекцией! В конце концов, сегодня он уже засветился. Кстати, не без Наткиной провокации...

Дмитрий встал. Дочь обняла его за шею и положила голову на плечо, прижавшись всем телом. Новогодней ночью девушка была на высоченных каблуках — почти одного роста с отцом. А ведь она терпеть не может каблуки...

Танец так танец. Дмитрий привычными движениями повёл партнёршу. Наташа, сделав пару шагов, остановилась и продолжила танцевать, просто качая бёдрами на месте. Стоящий член от прикосновений юного тела окаменел. А девушка словно и не замечала твёрдого стержня, упирающегося в живот.

Чтобы отвлечься и не усугублять возбуждение, Урусов стал вслушиваться в слова песни.

I pray everyday to be strong

For I know what I do must be wrong...

I've the face of a sinner but the hands of a priest...

She's innocent and young from a family of means.

I have stood many times outside her window at night

To struggle with my instinct in the pale moonlight.

How could I be this way when I pray to God above

I must love what I destroy and destroy the thing I love.

«Твою мать! Это же про нас... Про меня! — похолодел он. — Молю бога: дай силы не поддаться соблазну... Грешник с руками священника... Она невинна и юна... Борюсь с инстинктами... Молиться богу — и быть таким?! Я обязан любить то, что могу разрушить, и могу уничтожить то, что так люблю!»

Дмитрий всмотрелся в лицо дочери. В мерцающем свете ёлочных огней и горящих на столе свечей оно было необыкновенно спокойным, умиротворённым, почти счастливым. Наташа наслаждалась мелодией и теплом любимого человека.

Папа с дочкой стояли, обнявшись и слегка покачиваясь. Музыка давно кончилась.

— У тебя такой приятный табак, папочка, — прошептала Наташа. — Ты мог бы иногда его курить? Для меня?

— Я бросил... Но если ты так хочешь...

— Очень хочу, папочка... — Наташа подняла на него глаза.— Пойдём купаться...

Отец машинально кивнул.

— Помоги, пожалуйста, — девушка повернулась спиной.

Тихонько вжикнула расстёгиваемая молния. Наташа повела плечами, платье беззвучно стекло вниз и разлилось у ног алым озерцом. Дмитрий почти не удивился тому, что кроме белых чулок под платьем ничего не оказалось. Дочь вышла из красной лужи, оглянулась:

— Пойдём, папочка...

«Ну, иттить так иттить... — вспомнилась Урусову фраза из знаменитого фильма. — Но смотри, полковник, покусишься на что-то кроме купания, пристрелю!»

Девушка направилась к двери, чуть покачивая бёдрами, осторожно ступая на умопомрачительной высоты каблуках. Движущиеся половинки попки смотрелись так трогательно, что Дмитрию захотелось их поцеловать.

Он вошёл следом, когда дочь сидела — нога на ногу — на краю ванны и стаскивала чулки. Беззащитная гладкая писечка разошлась, демонстрируя всю интимную анатомию.

— Раньше ты не отворачивался, папочка, — укорила его Наташа, бросив на пол белый невесомый комок. Она перекинула ноги через бортик и встала. Включила воду. Посмотрела на отца и хихикнула: — Ой! Ты собираешься так меня купать? Рубашку зальёшь. И брюки испортишь.

Дочка была права: при полном параде, мокрый и в пене он будет выглядеть глупо и жалко. Дмитрий пренебрежительно махнул рукой:

— Ничего... Высохнут...

— Па-ап... Ты стесняешься эрекции? Честное слово, я совсем не обращаю на неё внимания. Если хочешь, я на него вообще смотреть не буду.

Ага, как же! Одно дело, если он стоит под брюками, и совсем другое, когда рвёт мокрые трусы! Вон как поглядывает — не поворачивая головы, искоса. А-а, ладно... Пусть любуется. Наверняка ведь уже не только видела хуи, но и в руках держала. А может, и во рту. А может, не только во рту... В конце концов, я дал себе слово: ничего, кроме купания! И Натке не позволю лишнего!

Дмитрий разделся. До трусов. Да-а... В принципе, их тоже можно было снять, потому что тугую резинку оттопырила торчащая над ней налитая блестящая головка. Ну что за трусы у нас шьют...

Урусов испытывал возбуждение, какого не ощущал ни с одной женщиной И даже с двумя одновременно. А что? Разведённый, полный сил мужчина в самом расцвете лет! Кто его осудит?

Неужели запретный плод действительно такой сладкий?

«Нахер запретные плоды! — мысленно дал себе подзатыльник Дмитрий. — Какая бы Натка ни была, она моя дочь!» Однако округлившиеся при взгляде на папочкин стояк дочкины глаза посеяли сомнения в оценке её опытности. Хотя... Может, её размер поразил?

Наташа вложила в папину руку детское мыло, которого в доме не водилось много лет. Дмитрий принялся осторожно водить ладонями по плечам и спине дочери.

— Не сачкуй, папочка, — потребовала она, когда руки остановились на пояснице. — Раньше ты и попу мыл... И грудку! — Ната резко повернулась лицом. Упругие груди скользнули точно под мужские ладони.

«Мне померещилось сегодня, что у Натки большая грудь?» — удивился Дмитрий, когда тугие холмики легко уместились в горстях. Соски были твёрдые, налитые, горячие.

Дочка закрыла глаза и задышала чаще.

— Хорошо... Животик тоже... Ниже, ниже...

Попытка Дмитрия остановиться в разумном отдалении от сокровенной щёлочки провалилась: девчонка привстала на цыпочки, и пальцы попали в жаркий нежный плен. Наташа тут же прижала их своей ладонью, не позволяя выйти наружу.

— Стой... Погоди... Сейчас... — она двигала вперёд-назад попкой и в каком-то своём ритме надавливала на отцовские пальцы, между которыми совершенно случайно очутился твёрденький носик клитора.

Дмитрий попытался сказать: «Что ты творишь, доченька?», но не смог. Язык и губы не слушались. Аромат юного тела, смешанный с запахом детского мыла, плюс феромоны, не имеющие запаха, но бьющие сразу в мозг, лишили его речи.

— Сейчас... Папочка... Па-а-а-па... Люблю... Всё-ё-ё! — вскрикнула Наташа и стала оседать на ослабевших ногах. Дмитрию показалось, что даже чуть письнула. Чтобы девочка не упала, он прижал её к себе.

Пришедшая в себя Ната повисла на отце, обняв за шею. Ей не хотелось отстраняться от крепкого, надёжного, теплого и приятного папочки. Ощущение упершейся в пупок «мягкой тверди» было новым и будоражило воображение, без того не на шутку разыгравшееся.

— Па-ап... Папочка... Мне так хорошо с тобой... — она чмокнула его где-то в районе ключицы. — Па-ап... А ты мог бы?..

Дмитрий выдавил из себя:

— Ната, я и так уже... Все границы... Даже и не думай!

— Нет... Ты не понял... Поцеловать меня мог бы? Там?! Если не противно...

Отец даже почувствовал облегчение: слава богу, девочка понимает табу. Довольный, что удалось избежать самого ужасного, спросил:

— Ты пробовала?

— Видела... — вздохнула Наташа, — в интернете. Девчонки говорят, это такой кайф... Па-ап.. — она потёрлась животом о торчащую из мокрых трусов горячую головку, — чего уж теперь? Сними их нафиг...

Дмитрий решил, что раз красная черта проведена, что у него железная воля, то в трусах он будет или без трусов, роли не играет. Установленная для себя граница нерушима!

—Ух ты! — услышал он, разогнувшись. — Такой красивый!

Наивная похвала дочери была приятна. Урусов с юности комплексовал из-за того, что член слегка изогнут влево и вверх, считал, что кривизна украла пару нужных сантиметров. Даже когда понял, что не в сантиметрах дело, вредный червячок точил его, хотя и не так болезненно. А тут — «красивый»!

— Ната, детка, может, пусть твой мальчик это сделает? — попытался отец ухватиться за соломинку.

— Не встретила достойного.

— Почему? Вон их сколько...

— Мой идеал — ты, папочка. Никто с тобой не сравнится.

После этих слов Дмитрию ничего не оставалось, кроме как пойти на мюнхенский сговор...

Опыта ему было не занимать. Поставил дочкину ногу на бортик ванны. Сел на дно. Губы оказались вровень с розовой орхидеей юной писечки. После первого же вдоха в голове помутилось от тонкого нежного аромата. Все прочие женщины пахли по сравнению с Наташенькой как... Как еда простых смертных по сравнению с пищей богов, амброзией! А член напрягся так, как не напрягался в годы юношеского спермотоксикоза.

Дмитрий прикоснулся губами к тёплой нежной коже на бедре, двинулся, покрывая его внутреннюю сторону поцелуями, от колена вверх, туда, где благоухал розовый цветок с выступающим острым носиком клитора. Он целовал и ласкал языком внутреннюю сторону бедра, всё ближе и ближе к лепесткам набухших желанием губок. Заветная зона была совсем рядом, но он медлил. Всё-таки ощущение неправильности происходящего давило, не позволяло атаковать броском дочкино сокровенное естество. Папочка-то выдержал, а Наташа — нет: тёплая, влажная, ароматная писечка буквально бросилась навстречу губам. Сама! Язык накрыли нежные створки.

— О-о-о! Боже мой!.. — простонала Ната и обхватила папину голову руками. Удивительно, сколько силы оказалось в хрупкой девушке! Дмитрий был накрепко впечатан лицом в истекающую божественным нектаром глубину. Да нет, скорее — в нирвану!

Гладкий «членик» клитора вибрировал под языком, с каждым прикосновением подводя Наташу к бездне блаженства. И она погрузилась в блаженство — с нарастающим стоном, плавно, не так, как ныряют с бортика, а мелкими шажками, вздрагивая от поднимающейся всё выше холодной воды.

— Какой ты хороший, папочка! Я так тебя люблю! Можно, я тебя поцелую?

Он встал. Желание дочки не нарушало границ, потому что всю жизнь они только в губы и целовались. По-родственному: чмок, чмок, и всё. Но девчонка не к губам потянулась. Она присела и погладила пальцем скользкую пунцовую головку с висящей на тонкой ниточке прозрачной каплей.

— Бедненький! — шутливо всхлипнула она. — Не плачь. Я тебя поцелую, и всё пройдёт.

Дмитрий почувствовал, что «пройти» всё может очень быстро. Он уже был на грани. Но не успел ничего сделать. Едва губы коснулись головки, неожиданно ударил такой могучий фонтан, что Самсон из Петергофа от зависти уволился бы! Сперма хлестнула дочке в лицо, на волосы, ручейками потекла по груди! Блять! Так скоропостижно и так много Дмитрий не кончал даже в шестнадцать лет!

Растерянная Наташа замерла, держась за член, пока фонтан не иссяк. Она хотела что-то сказать, попыталась вытереть сперму с губ тыльной стороной ладони, но только добавила ту, что натекла на руку. Тогда она просто облизнулась.

— Ничего себе! — в её голосе слышалось восхищение. — Вот это залп! Вот это салют!

Чтобы не потерять лицо, отец поднял указательный палец:

— В честь первого в твоей жизни куни!

— Ага, спасибо, папочка! Мне очень понравилось, — улыбнулась Наташа. И сказала, вроде бы не к месту: — Хорошо, что у нас не душевая кабинка...

В ответ на непонимающий взгляд отца добавила:

— Большая ванна. Давай в ней полежим вдвоём. В пене, как в кино!

«Да уж. Отдых не помешает. Не двадцать лет всё-таки» — подумал Дмитрий, оценив тактичность дочери.

Пока наполнялась ванна, девчонка слетала, шлёпая мокрыми ногами по паркету, к столу за шампанским. Поставила принесённое на полку и умчалась снова — за умной «Алисой».

— Свечи на столе ни для кого горят... — вздохнула, вернувшись, Наташа. Она забралась в ванну и встала над Дмитрием. Показала колонку. — Па-ап, тебе нравится Сантана?

— Ну, так, слушать можно. Особенно старые композиции...

— Алиса, включи песню Сантаны «Смус».

Девчонка с колонкой в руке пританцовывала над любующимся ею отцом, виляя попкой и приседая.

— Алиса, сделай громче! Ещё!

У неё было прекрасное новогоднее настроение: «дед мороз»сделал офигенный подарок. Чудо сотворил!

— Па-ап, а ты знаешь, что похож на Роба Томаса?

— На кого?

— На парня, который поёт эту песню. Только ты круче! Ты ещё и на Геракла похож.

— Барышня, вы мне льстите, — улыбнулся Дмитрий, довольный своей силой воли и тем, что запретный плод остался висеть на древе. Хотя от вида прелестей юной танцовщицы член зашевелился и потяжелел. Но это уже было не страшно: ведь трудное испытание позади.

Роб Томас допел, Карлос Сантана взял заключительный аккорд на гитаре. Наташа раздвинула отцовские ноги и уселась в воду лицом к Дмитрию.

— Ну что? Теперь рок-н-ролл, папочка? Алиса, включи песню Чака Берри «Ю невер кэн телл».

О, это была любимая композиция Дмитрия. Легендарный танец Траволты с Умой Турман он мог пересматривать хоть сто раз подряд.

Наташа в такт музыке стала прихлопывать по воде. Хлопья пены полетели во все стороны.

— Па-ап? — девчонка сжала под водой напряжённый член. — Я же говорю, ты у меня Геракл! Какие подвиги он совершил, помнишь?

— Тринадцатый ему не засчитали, — Дмитрий попытался отшутиться, но не тут-то было!

— Он бы прошёл испытание. Если бы не та вредная девчонка, что отказалась наотрез. Она потом стала жрицей в храме...

— Значит, морально устойчивая девушка была!

— Тоже мне, радость... Она так девственницей и умерла.

— Ты на что, хитрая лиса, намекаешь? — в открытую спросил Дмитрий.

С лица дочери исчезла улыбка. Чтобы не портить ей праздник, он перевёл стрелку цитатой из Филатова: «Нешто я в интимном смысле и одну не потяну?»

— Вы, тащполковник, и больше потянете. Когда вы сегодня... Ой, в прошлом году заявились домой?

— Это другое, — выдвинул убойный аргумент отец, — и вас, барышня, не касается.

— Да? А может, я тоже хочу почувствовать, как это самое «другое» касается меня? Моей письки?

— Нет, Наталья! Только не это!

— Ну па-ап! Папочка, ну хоть просто прикоснуться, а? Сверху... Давай, я просто потрусь об него? Ничего ведь не будет плохого, правда?

— Эй... Эй! Ты что?!

Широкие плечи Урусова застряли в узости ванны. Это решило исход спора. В ходе разговора упрямая девчонка успела переместиться и встала на колени над рельефным животом. Прежде чем Дмитрию удалось сесть, вдоль члена, прижимая его к животу, от «корня» до головки проехала скользкая плоть. Потом назад, от головки к тревожно поджавшимся яичкам. Наташа закусила нижнюю губку и с еле слышными стонами, с закрытыми глазами скользила туда-сюда.

Дмитрий легко мог снять с себя заигравшегося ребёнка, но...

То-то и оно, что — но! Всё-таки красная линия не нарушена. Был какой-то особый, циничный кайф в этом беге по лезвию бритвы... Сознание опасности обостряло ощущения стократно.

Размышляя о своей быстрой реакции, Дмитрий упустил момент, когда дочка приподнялась и взялась за член. А когда всем весом рухнула на поставленный вертикально орган, было поздно...

В воде расплылось красное облачко.

— Папочка, ты мой первый мужчина! Единственный... Спасибо, спасибо, спасибо! — Наташа, сидя на члене, упала грудью на отца и подарила сочный поцелуй. Настоящий! — Алиса, включи песню Стинга «Ла бель дам сон регрэ»...