Мне было двадцать два, когда я жил с матерью. Ей еще не было сорока, но она выглядела потрясающе – ухоженная, с фигурой, на которую оборачивались мужчины на улице. Но с личной жизнью у нее не сложилось. Мужчины в ее жизни либо быстро исчезали, либо оказывались неудачниками. Так что я был не в восторге, когда на мое двадцатитрехлетие она привела домой нового парня.

Звали его Серегой. И сразу стало ясно, что он не из нашей компании. Во-первых, он был моложе меня – лет двадцати двух, максимум. Во-вторых, у него была та самая аура бывшего заключенного, которую не скроеешь ни за какой модной одеждой. Он был крепко сбит, с татуировками на руках и холодным, оценивающим взглядом, который мне сразу не понравился.

Первые недели были напряжены. Серега чувствовал себя в нашей квартире как хозяин. Он громко разговаривал по телефону, курил на кухне, хотя мать просила его выходить на балкон, и постоянно смотрел на меня так, будто я был лишней вещью в его новой жизни. Мать, как будто боясь его потерять, потакала ему во всем. Я старался избегать их, проводя больше времени в своей комнате.

А потом случилось то утро. Я не спал, слышал, как они разговаривали на кухне. Голос Сереги был настойчив, требователен, а голос матери – слабым, оправдывающимся.

Ну давай, Лен, я хочу тебя, – слышал я его бас.

Серёжа, нет, мне плохо, голова раскалывается, давай вечером, – шептала мать.

"Вечером"? – он усмехнулся. – А сейчас что, мне терпеть?

Я услышал, как стукнул стул, потом шаги к балкону. Дверь на балкон хлопнула. Я лежал в своей комнате, на кровати, и, честно говоря, думал совсем не об их ссоре. Я дрочил. Закрыв глаза, я пытался представить себе какую-нибудь девчонку из института, но напряжение от их ссоры не отпускало. И в этот момент дверь моей комнаты без стука распахнулась.

Я замер с рукой в штанах. На пороге стоял Серега. Он не удивился, не смутился. На его лице медленно расползлась хищная ухмылка. Он молча посмотрел на меня, потом на мою руку, и шагнул внутрь, закрыв за собой дверь.

Ну что, козел, тоже взыграло? – спросил он тихим, опасным голосом.

Я пытался быстро вытащить руку, сунуть член в штаны, но он был уже рядом. Его рука железной хваткой схватила меня за запястье. Я вскрикнул от боли и неожиданности.

А ну-ка, полюбуйся, что у тебя тут, – он рывком стянул с меня одеяло. Я лежал в одних трусах, с торчащим под тканью членом.

Пусти меня, – прохрипел я, пытаясь вырваться. Но он был сильнее. Гораздо сильнее.

Пущу? – он усмехнулся. – Твоя мамаша отказала, а ты тут, значит, готов. Иди ко мне.

Он не спрашивал, он приказывал. Он схватил меня за волосы и стащил с кровати на пол. Я упал на колени, больно ударившись коленкой о линолеум. Слезы брызнули из глаз.

Не надо, пожалуйста, – всхлипывал я, пытаясь отползти. – Я не хочу.

А я пофиг, чего ты хочешь, – его голос стал жестким, безжалостным. Он расстегнул ширинку своих джинсов, и оттуда вывалился его член. Он был большой, толстый, с набухшей головкой, и уже стоял. – Хватит ныть, соси.

Он схватил меня снова за волосы и пригнул голову к своему паху. Запах пота и чего-то еще грубого, мужского ударил в нос. Я зажал рот, мотая головой.

Открывай, сука, или я тебе зубы по стене разложу, – прошипел он и так дернул меня за волосы, что я вскрикнул от боли. В этот момент я инстинктивно открыл рот, и он тут же воспользовался этим.

Его член с силой вошел мне в рот. Я задохнулся, меня тут же стошнило, но он не остановился. Он начал двигать бедрами, глубоко и грубо трахая меня в рот. Головка била в горло, слюзы и слезы текли по подбородку. Я рыдал, пытаясь оттолкнуть его руками, но он просто держал мою голову, заставляя принимать его.

Вот так, хорошо, – хрипел он. – Глубже, глотай, шлюха.

Я чувствовал себя униженным, сломленным. Мои попытки сопротивления были ничтожны. Он владел мной полностью. После нескольких минут такой жестокий оральный сессии он выдернул член из моего рта. Я судорожно закашлялся, пытаясь перевести дух.

На кровать, ложись на живот, – приказал он.

Нет, не надо, я прошу, – лепетал я, но он схватил меня за плечо и швырнул на мою же кровать.

Я упал лицом в подушку. Он навалился на меня сверху, своим весом прижимая к матрасу. Я чувствовал, как его горячий, потный живот прижимается к моей спине. Его рука полезла под меня, срывая с меня трусы.

Будешь помнить, как мамашу обижать, – прошептал он мне на ухо. – Будешь уважать старших.

Я чувствовал, как его член упирается мне между ягодиц. Я снова попытался вырваться, но он прижал меня к кровати, раздвинув мои ноги коленкой.

Не-е-ет, – завыл я, когда я почувствовал, как его мокрая от слюны головка начинает давить на мое отверстие.

Боль была невыносимой. Он не готовил меня, не смазывал. Он просто надавил, и его член с треском вошел внутрь. Я закричал в подушку, мои пальцы впились в простыню. Он не обращал ни на что внимания. Он начал двигаться внутри меня, глубоко, жестоко, каждый его толчок причинял адскую боль. Он трахал меня, как вещь, как объект для удовлетворения своей злости и похоти.

Тебе нравится, да? Мальчик? – гнал он, тяжело дыша над моим ухом. – Ты хотел этого, когда дрочил.

Я только плакал и качал головой. Каждое движение было пыткой. Он владел моим телом, и я ничего не мог с этим поделать. Он менял темп, то замедляясь, то снова ускоряясь, и каждый раз я чувствовал, как его член раздвигает меня изнутри. Он переворачивал меня, заставлял вставать на четвереньки, входил в меня сзади, держа за руки за спиной. Унижение было полным. Я был сломлен.

Наконец, я почувствовал, что его движения стали более резкими, учащенными. Он вытащил член из меня и с силой перевернул меня на спину.

Лицо сюда, – приказал он.

Я лежал разбитый, с полным безразличием ко всему. Он встал надо мной, над моим лицом, и начал дрочить свой член, только что бывший в моем заднем проходе. Через несколько мгновений он застонал, и горячая, липкая струя спермы ударила мне в лицо, в глаза, на губы. Я даже не моргнул.

Он смотрел на меня сверху вниз, с торжествующей ухмылкой. Я лежал голый, на спине, с его спермой на лице, и плакал. Я был полностью подчинен, унижен, сломлен. Он победил.

И в этот самый момент, когда я стоял перед ним на коленях, обессиленный и опозоренный, дверь в мою комнату снова открылась. На пороге стояла моя мать.