Я проснулся оттого, что солнце светило прямо в глаза. Сквозь штору пробивался яркий луч, рисовавший на полу золотую дорожку. Первым чувством было облегчение — боль ушла, превратившись в тупую, тянущую тяжесть внизу спины. Я осторожно пошевелился — и тут же вспомнил всё. Вчерашний день. Гостиную. Семь пар женских глаз. Сто ударов. Аплодисменты.

Я улыбнулся, уткнувшись лицом в подушку.

Рядом, на тумбочке, стоял стакан с водой и лежала записка, выведенная крупным, размашистым почерком Варвары: «Умыться, одеться, причесаться. В полдень быть в малой гостиной. Гости ещё здесь. Маменька велела благодарить».

Я сел на кровати, морщась от боли, и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Успеваю.

В малую гостиную я вошёл ровно в полдень. Сердце колотилось, но не от страха — от предвкушения. Я знал, что увижу их снова. Тех, кто вчера смотрел на моё унижение.

Дамы сидели вокруг низкого столика с чашками и пирожными. Тётушка Вера Николаевна и графиня Воронцова о чём-то беседовали с матушкой в углу, а девушки — мои кузины Оля и Наталья, и три сестры Воронцовы, Анна, Софья и Екатерина — заняли диван и кресла у окна.

При моём появлении разговоры стихли. Все взгляды обратились на меня.

Я подошёл к матушке, опустился на колени и поцеловал ей руку.

— Благодарю вас, маменька, за вчерашнее. За науку. За заботу.

Матушка удовлетворённо кивнула и погладила меня по голове.

— Встань. Теперь поблагодари гостей за то, что почтили нас своим вниманием.

Я повернулся к тётушке и графине, снова опустился на колени и поклонился.

— Благодарю вас, дорогие гости, за то, что присутствовали. За ваше внимание и... и одобрение. Для меня это очень важно.

Тётушка Вера Николаевна расцвела в улыбке.

— Ах, какой воспитанный мальчик! Анна, ты права — розги творят чудеса. Мой Петенька тоже таким станет, дайте срок.

Графиня Воронцова чуть склонила голову, принимая благодарность.

— Похвальное смирение, молодой человек. Редкое в наши дни качество.

Я поднялся с колен и хотел уже удалиться, но тут раздался голос — звонкий, насмешливый, чуть вызывающий:

— А с нами, Илья, вы не хотите поговорить?

Это была Софья Воронцова. Шестнадцати лет, с тёмными, почти чёрными глазами и дерзким изгибом губ. Она смотрела на меня с таким выражением, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Я замер, не зная, что ответить. Матушка пришла на помощь:

— Илья, побудь с барышнями. Они хотели задать тебе несколько вопросов. Я уверена, ты ответишь с должной почтительностью.

— Слушаюсь, маменька, — поклонился я.

Матушка, тётушка и графиня удалились в соседнюю комнату, оставив меня наедине с пятью девушками. Пять пар женских глаз смотрели на меня — кто с любопытством, кто с насмешкой, кто с оценивающим прищуром.

Я опустился на колени. Это было единственно правильным положением в такой компании.

— Ой, смотрите, он сразу на колени! — хихикнула Наталья, моя кузина. — Как дрессированный!

— Тише ты, — шикнула на неё Оля, старшая из кузин. — Не обижай брата. Он, кажется, искренне старается.

— Я не обижаю, — надулась Наталья. — Я восхищаюсь!

Софья подошла ближе. Она двигалась плавно, как кошка, и остановилась прямо передо мной. Я видел только её туфельки — белые, с перламутровыми пуговками, совсем близко от моего лица.

— Скажи, Илья, — начала она задумчиво. — Каково это — быть выпоротым при всех? Признайся, было очень больно?

— Очень больно, — ответил я честно, глядя в пол.

— И что, действительно пошло на пользу? — подключилась Анна, старшая из сестёр Воронцовых. — Ты теперь станешь послушным и покорным?

— Да, — сказал я. — Я понял своё место. Понял, что мужчина должен служить женщине. Что без женской воли он — ничто. Грубая сила, которую нужно направлять.

— А к нам ты тоже будешь относиться как к Госпожам? — спросила Екатерина, младшая, с круглыми от любопытства глазами.

Я поднял взгляд и обвёл всех пятерых. Такие разные — и такие прекрасные. Все они были женщинами. Значит, все были моими Госпожами.

— Да, — ответил я твёрдо. — Все вы для меня Госпожи. И я буду рад служить каждой из вас, если позволите.

Девушки переглянулись. В глазах у одних зажглось удивление, у других — довольство, у третьих — озорной огонёк.

— Ах, какой милый! — всплеснула руками Наталья. — Я бы такого брата хотела! А то мой Петенька только и делает, что грубит да спорит.

— А ты его выпори, — посоветовала Оля с усмешкой. — Как нашего Илью. Глядишь, и поумнеет.

Девушки засмеялись. Я оставался на коленях, чувствуя, как тепло разливается по телу от этого смеха — лёгкого, женского, такого естественного в присутствии коленопреклонённого мужчины.

Софья вдруг наклонилась ко мне. Так близко, что я почувствовал запах её духов — сладкий, чуть дурманящий.

— А знаешь, Илья, — сказала она тихо, но так, что слышали все. — Я бы хотела в будущем иметь такого мужа, как ты.

Сердце моё подпрыгнуло и забилось где-то в горле.

— Только, — продолжала она, глядя мне прямо в глаза, — я буду ему, такому как ты, обязательно изменять.

Повисла тишина. Я смотрел в её тёмные глаза и видел в них вызов, вопрос, ожидание. Как я отреагирую? Испугаюсь? Возмущусь? Обижусь?

Но вместо всего этого меня захлестнула странная, необъяснимая волна — одобрения, согласия, даже восторга.

Я понял. Я вдруг понял это так ясно, как будто всегда знал, но только сейчас осознал.

Жена — Госпожа. Она свободна. Она имеет право на всё, что пожелает. На интрижки, на увлечения, на любовь — какую захочет. А муж — раб. Он должен быть верен ей одному, должен ждать её милости, должен принимать любые её решения с благодарностью и смирением. Так и должно быть.

— Вы правы, Софья, — сказал я, глядя ей в глаза. — Так и должно быть. Жена — Госпожа. Она свободна. А муж — раб. Он должен быть верен только ей, принимать любую её волю и благодарить за то, что она позволяет ему служить.

В глазах Софьи мелькнуло удивление — и тут же сменилось одобрением.— Умный мальчик, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на нежность. — Очень умный. Таких мужей надо с детства воспитывать. Жаль, что мало кто из матерей это понимает.

— Наша тётушка понимает, — вставила Оля, кивая в сторону двери, где скрылась матушка.

— Повезло вам, Илья, — вздохнула Анна. — Не всем так везёт с воспитанием.

Я смотрел на Софью, и в голове моей уже выстраивалась картина будущего. Я вырасту, закончу гимназию, поступлю на службу или в университет. А потом — женюсь. И женюсь именно на такой, как она. На Госпоже, которая будет свободна, которая будет иметь право на всё, а я буду её верным рабом, принимающим любую её волю с благодарностью.

— Вы позволите? — спросил я, глядя на её туфельки.

— Что позволим? — не поняла Софья.

— Поблагодарить вас. За то, что были вчера. За то, что говорите со мной сегодня. За то, что... что вы есть.

Она усмехнулась, но не отстранилась.

— Ну, благодари.

Я склонился и поцеловал её туфельку. Потом — вторую. Потом, осмелев, — край платья у самых щиколоток.

Девушки смотрели на это с живым интересом. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, но в смехе не было злости — только удовольствие.

— Вот это воспитание! — восхитилась Наталья. — Маменька, вы видели? — крикнула она в сторону двери, где, оказывается, уже стояли матушка, тётушка и графиня, наблюдавшие за сценой.

— Видела, — довольно улыбнулась матушка. — Мой сын знает, как обращаться с дамами.

Графиня Воронцова смотрела на меня с новым выражением — не то оценивающим, не то задумчивым.

— А ведь из него выйдет прекрасный муж, — сказала она тихо, но я услышал. — Для какой-нибудь счастливицы.

Софья поймала мой взгляд и чуть заметно подмигнула.

Я остался стоять на коленях посреди девичьего круга, счастливый и умиротворённый. Вчерашняя боль уже забылась, оставив только благодарность. Сегодняшний день подарил мне новое понимание — понимание того, какой должна быть моя будущая жена. Свободной. Властной. Верной себе — и не обязательно верной мужу.

Такой, как Софья.

И я сделаю всё, чтобы стать достойным такой Госпожи.

***

Декабрь выдался снежным и морозным. Уже в начале месяца ударили такие холода, что матушка велела топить печи дважды в день, а мы все ходили в тёплых сюртуках и шубках, выходя на улицу.

Варвара же продолжала носить свои старые ботинки — те, что купила ещё прошлой зимой у разносчика. Я видел, как она возвращается с мороза, растирая озябшие руки, как ставит у печи обувь, промокшую от снега, и сердце моё сжималось от жалости и желания служить.

Однажды вечером, стоя перед ней на коленях и омывая её ноги после трудного дня, я решился.

— Госпожа, — начал я несмело. — Позвольте мне сделать вам подарок.

Варвара лениво повела бровью.

— Подарок? Какой ещё подарок, Илья? Ты и так мне туфли купил. Хватит, не нищенка.

— Но на улице мороз, — настаивал я, целуя её ступню. — А ваши ботинки совсем худые. Позвольте купить вам сапожки. Тёплые, на меху. Чтобы ножки ваши всегда были в тепле.

Варвара замолчала, разглядывая меня. В глазах её зажглось то самое тёплое выражение, которое я так любил.

— А деньги у тебя есть? — спросила она деловито.

— Есть, Госпожа. Маменька к Рождеству подарила. И от папеньки кое-что осталось. Хватит на хорошие сапожки.

— Ну что ж, — Варвара усмехнулась. — Раб заботится о Госпоже — это правильно. Хорошо, Илья. Купим сапожки. Только чтоб самые лучшие!

— Самые лучшие, Госпожа, — пообещал я, прижимаясь губами к её пальцам.

Через два дня, выбрав время, когда матушка уехала с визитами, а сестра была в гимназии, мы отправились в город. Варвара оделась в своё лучшее платье — тёмно-синее, с кружевным воротником, и накинула сверху тёплую шаль. Я настоял, чтобы мы взяли сани — в них можно было ехать, укутавшись в полость. Варвара сначала отказывалась, но я так жалобно просил, что она сдалась.

— Ох и чудак ты, Илья, — качала она головой, усаживаясь в сани. — Тут идти один квартал. Ну, вези уж, раз так хочешь.

Я ехали на санях по накатанной снежной дороге, и сердце моё пело от счастья. Я вёз свою Госпожу. Я тратил на неё свои деньги.

В магазине нас встретил тот самый приказчик — с бакенбардами, в сюртуке, с неизменным сантиметром на шее. Он узнал меня сразу.

— Ба! Молодой человек! Снова к нам? — обрадовался он. — Неужто опять для матушки?

Я оглянулся на Варвару, которая стояла чуть поодаль, разглядывая витрину с сапожками.

— Для неё, — сказал я негромко, но так, чтобы она слышала. — Для нашей горничной. Хочу подарить ей тёплые сапожки на зиму.

Приказчик перевёл взгляд на Варвару, и глаза его одобрительно блеснули.

— Красивая у вас горничная, молодой человек, — заметил он. — Прямо барыня, а не служанка. И одета со вкусом. Позволите поухаживать за ней? Помочь с выбором?

Я посмотрел на Варвару. Она чуть заметно кивнула — позволяла.

— Разрешаю, — ответил я, и в голосе моём прозвучало что-то новое, чего я раньше не замечал. Спокойная уверенность человека, который знает своё место и место других.

Приказчик засуетился. Он принёс стул для Варвары, усадил её с почестями, а сам принялся таскать коробки — одну за другой, десятками.

— Вот эти, сударыня, из лучшей кожи, — приговаривал он, открывая очередную коробку. — Мех внутри — заячий, мягчайший. А эти — на каблучке, модные очень. А эти — с вышивкой, для особых случаев.

С каждой новой парой он опускался перед Варварой на оба колена, помогал снять старую обувь, осторожно надевал новую, застёгивал пуговки, расправлял голенище. И всякий раз смотрел на неё снизу вверх с таким выражением, словно она была королевой, а он — преданным слугой.

Мне это безумно нравилось.

Я стоял в сторонке и наблюдал, как другой мужчина служит моей Госпоже. Как он становится перед ней на колени, как заботливо касается её ног, как ловит каждое её слово. В этом не было ревности — только гордость и удовлетворение. Моя Госпожа достойна такого поклонения. И пусть все мужчины это видят.

Варвара держалась величественно. Она примеряла сапожки неторопливо, критически разглядывала каждый шов, проводила пальцем по меху, стучала каблучком об пол, проверяя, удобно ли.

— Этот жмёт, — говорила она. — Этот слишком широк. А вот эти, кажется, ничего.

Приказчик суетился, подавал новые коробки, и с каждым разом его коленопреклонения становились всё более почтительными. Под конец он уже смотрел на Варвару с таким обожанием, что я едва сдерживал улыбку.

Наконец, после часа примерок, Варвара выбрала. Это были сапожки из мягкой чёрной кожи, на невысоком устойчивом каблуке, с мехом внутри таким густым и тёплым, что рука утопала в нём по самое запястье. Стоили они — я заглянул в ценник — целых пятнадцать рублей. Огромные деньги.

— Эти, — сказала Варвара, глядя на меня с лёгким вызовом. — Самые дорогие. Не пожалеешь?

— Ни о чём не пожалею для вас, Госпожа, — ответил я тихо, но твёрдо.

Приказчик, услышав это, вдруг замер. Он переводил взгляд с меня на Варвару и обратно, и в глазах его загоралось понимание. Потом, не говоря ни слова, он опустился перед Варварой на колени — в который уже раз, но теперь медленно, торжественно, — взял её ногу в новом сапожке и прижался губами к носку.

— Позвольте выразить моё почтение, сударыня, — произнёс он с чувством. — Редко встретишь женщину, которая умеет носить обувь с таким достоинством. Эти сапожки созданы для вас.

Варвара чуть приподняла бровь, но не отняла ноги. Принимала поцелуй как должное.

У меня внутри всё пело. Я подошёл к прилавку, отсчитал пятнадцать рублей и добавил сверху ещё два.

— Это вам, — сказал я приказчику. — За уважение к моей Госпоже.

Приказчик выпрямился, принял деньги и поклонился — сначала мне, потом Варваре.

— Благодарю вас, молодой человек. И вас, сударыня. Заходите ещё. Всегда рады служить таким... таким почтенным клиентам.

Он хотел сказать «такой красивой паре», но вовремя осекся, поняв, видимо, что я здесь не кавалер, а нечто иное. И это «иное» он, кажется, одобрял.

Мы вышли из магазина. Варвара шла медленно, с достоинством, в новых сапожках, в которых сразу же пошла, не переобуваясь. Старые ботинки она велела завернуть в бумагу и нёс их я — как трофей, как напоминание о том, что было.

— Хороший сегодня день, — сказала она, когда мы вышли на улицу. — И приказчик этот... славный мужчина. Понимает, как с женщиной обращаться.

— Я рад, Госпожа, что вам понравилось, — ответил я, шагая рядом с санками, которые теперь вёз извозчик, нанятый мной для обратной дороги.

Варвара посмотрела на меня сверху вниз — она сидела в санях, укутанная в шаль, и была прекрасна, как снежная королева.

— Ты хороший раб, Илья, — сказала она. — Заботливый. Таких поискать.

Я промолчал, но сердце моё готово было выпрыгнуть из груди от счастья.

Вечером, стоя перед ней на коленях в её каморке, я долго целовал новые сапожки — ещё пахнущие кожей и магазином, ещё хранящие тепло её ног. А потом, сняв их, целовал и её ступни — согревшиеся, довольные, уютно устроившиеся в моих ладонях.

— Спасибо, Госпожа, — шептал я. — За то, что позволяете служить вам. За то, что есть у меня.

— Спасибо, раб, — отвечала она, гладя меня по голове. — Спасибо за заботу. За сапожки. За всё.

Я засыпал в своей комнате, прижимая к груди её старые ботинки, и думал о том, как хорошо жить на свете, когда знаешь своё место. Когда у тебя есть Госпожа, которой можно служить. И когда другие мужчины — даже незнакомые — понимают это и тоже преклоняются перед ней.

Так и должно быть.