Роман шел с работы привычным маршрутом и вдруг увидел совсем молоденькую девчушку на велосипеде. Она резво крутила педали, из-под ее короткой юбки то и дело мелькали бледные бедра. Ему даже показалось, что он разглядел черное спортивное белье. Или почудилось? Конечно спортивное, подумал он. Такие точно в попку не врезаются и хорошо тянутся. Должно быть удобно. Верх тоже спортивный — обтягивающий, плотный, но эластичный. Да и лифчик, наверное, не нужен... куда его там.

Роману было немного за пятьдесят, и он каждый раз любил предаваться таким мыслям, когда встречал смазливую девчонку, особенно летом. А потом долго ходил хмурый, чинил по дому все, что косо лежало, и корил себя за пошлые фантазии. Он всегда считал себя приличным человеком, в котором разум должен побеждать тело. С годами таких мыслей становилось меньше, но временами все равно накатывало.

Снова пришла весна, девочки стали раздеваться, и во дворе появилась Милана — его молодая соседка этажом ниже. В этом году ее велосипедный наряд стал совсем невыносимым: короткая белая юбка, черный топ, обнажающий живот, и кеды. У Романа Петровича на душе заскребли кошки. Он поправил джинсы и пошел широким шагом.

— Здрасьте! — весело крикнула соседка, улыбнувшись.

Она почти не взглянула на него и умчалась дальше, но сладкий шлейф духов еще долго тянулся следом. Роман кивнул в ответ, но голос не слушался, приветствие так и застряло в горле. Он оглянулся ей вслед.

Он хорошо знал ее маму и даже однажды заходил к ним по поводу водопровода, когда весь подъезд менял трубы. Кажется, тогда он даже видел маленькую Милану. Интересно, помнила ли она того вежливого дядю? И слышала ли, как мама намекала ему "заглянуть как-нибудь вечерком"? Хотя... это было давно и, наверное, неправда. Роман гнал эти мысли прочь. Вадик — хороший мужик, такое поведение он бы точно не одобрил.

Он уже не мог думать о Милане просто как о соседке. Ведь совсем недавно, неделю или две назад, он видел, как она гуляла за ручку с каким-то пареньком. Само собой, однажды случится... а может, уже случилось. Эти трусики под юбкой аккуратно подденут пальчиками, снимут, малышка усядется сверху и... Тьфу!

Роман махнул рукой возле головы и пошел пешком по лестнице. Лифтом он никогда не пользовался — считал расточительством напрягать старого беднягу ради трех этажей. Тот еще с девяностых не менялся и постоянно ломался. Меньше всего ему, здоровому пока еще мужику, хотелось потом краснеть перед лифтером. Он пытался думать о городе, о том, как все вокруг меняется, и почему-то только в худшую сторону, о стране и о всякой посторонней ерунде. Но вид белых соседкиных ножек то и дело всплывал в памяти.

Попка уже совсем не детская, надо сказать... Совсем выросла. Как быстро летит время, — сокрушался Роман. Ему становилось тяжело от мысли, что какой-то олух увидит эту попку такой, какой ее создала матушка-природа. Было больно, что такая наивная и добрая малышка рано или поздно забудет о своей девичьей чести, бросит трусы на пол и встанет в позу. Закусит губку, закроет глазки и сладко заскулит... И ведь приятно ей будет все это безобразие... Тьфу! Как пошло!

Для него бы, мужика пожившего, знающего цену всему... хоть бы краешком глаза посмотреть... да какое там "остальное"! А эти прыщи малолетние... за просто так на все посмотрят и спасибо не скажут! Тяжела была мысль, что девочка вот только-только ехала себе, думала о своих пустяковых делах, а через пару лет... да каких пару лет, Рома? Ты что, забыл, какой на дворе год? Они уже вовсю гуляют и занимаются чем хотят. Заедет она к этому прыщу, снимет с себя все, раздвинет ноги — и пошло-поехало. И ведь по своей воле раздвинет! А как иначе?

Ему не было жаль баб, вроде Миланиной матери, и других баб тоже. А вот эту девчушку стало жалко. Даже по-отечески, хотя своих детей у Романа никогда не было. Какое-то глубинное чувство проснулось в нем вместе с болью за всех невинных девок, и особенно за свою соседку.

Он видел, как она растет и взрослеет. А она всегда здоровалась и улыбалась ему — такое светлое, невинное существо. Казалось, оно никогда не согрешит и ничего плохого не сделает. Представлялось, как краснеют эти щечки, даже когда тихонько, за закрытой дверью, приходится снимать свои трусики. Как бегают невинные глазки от окна к запертой двери — лишь бы никто не увидел лишнего.

Да и юбочку она надела не потому, что думала, как бы ноги перед кем раздвинуть, а просто потому что весна, потому что солнышко! Кому не нравится, когда тело дышит? А когда такая хорошенькая — да пусть подышит! Кому от этого хуже? Был бы мир не такой больной на голову, так и грудь пусть дышит. Чего там скрывать-то? Сисечки еще совсем как у девочки. Был бы он ее папкой — разрешал бы ей так гулять. А на даче — хоть совсем голышом по двору! И на речку бы отпускал голенькой. И не из пошлости, а потому что так натуральнее. Пускай солнышко греет все тело целиком. На голого мужика смотреть страшно и даже перед рыбами стыдно, а на девичье тельце... сам Бог велел смотреть!

День и ночь думал Роман Петрович о всяком грешном и не мог унять своих лошадей, которые несли его в такие дали, куда он раньше никогда не заезжал. И вот наконец он заметил — снова она, Милана, слезла со своего металлического коня и вела его к подъезду. Отекшими ногами мужчина шагнул от окна и поспешил в подъезд.

— Здрасьте, — улыбнулась ему соседка, удивившись его пристальному взгляду.

Роман немного запыхался, но не подавал виду. Он радовался, что успел и что еще настолько постарел, как думал.

— Приветствую... А что же вы... — начал он, встав прямо посреди лестницы.

Девушка подняла глаза и попыталась понять, что случилось. Может, на ней что-то не так? Ноги испачкались?

— А что же вы за конем своим не следите? У вас цепь вот-вот слетит, и черти что получится! Хе-хе...

— А? — удивилась Милана и посмотрела вниз.

Оказалось, что еще чуть-чуть — и она бы непременно упала со своего коня прямо на дорогу. Или, еще хуже, попала бы под машину! По крайней мере, так ей сказал Роман Петрович. Милана испугалась. На ватных ногах она поднялась следом за соседом прямо к нему и не успела опомниться, как добродушный сосед уже крутил что-то отверткой и довольно причитал. А когда закончил, зачем-то предложил ей освежиться и попить домашнего компотика. Не сказать, что ее не мучила жажда... может, и хорошо бы сейчас выпить холодного компота. Да только...

Все случилось в один момент. По ней стекало что-то розовое и холодное — прямо на ноги и на пол.

— Ох ты... Вот же старый растяпа! Совсем руки слушаться перестали! — сокрушался мужчина.

Милана растерянно пыталась смахнуть остатки компота с белой юбки, но это было бессмысленно. Жалко было новую вещь, но еще более неловко стоять перед соседом в мокрой одежде. И зачем она только согласилась на этот дурацкий компот? Лучше бы поблагодарила за велосипед и пошла домой. Мама же сказала до обеда вернуться!

— Не стой, сымай бегом, пока не высохло! А то пропала юбка твоя, не отстираешь. Там же и айва, и виноград, и...

Девушка на секунду застыла, но сосед уже протянул руку, чтобы забрать юбку и что-то с ней сделать, пока не поздно. Где-то на фоне мелькнула мысль, что не стоит снимать юбку... но почему?

— Давай-давай, засыплю порошком и, дай Бог, отделаешься, хе-хе!

Милана дернулась — и вот она уже переступает через мокрую липкую юбку. Руки тоже липнут, подмышки взмокли. Хорошо, что топ высокий и на него не попало, но... Почему так прохладно и так... неудобно?

Прошло еще несколько секунд, прежде чем Милана осознала, что стоит в одном топике и трусиках.

Роман Петрович застыл и обомлел. А они ведь совсем не спортивные. Обычные. Самые простые трусы. Вон слева чуть съехали, вон маленький розовый бантик... Мгновенье затянулось, он пересилил себя и оторвался от соседкиных трусов.

— Сымай! — вдруг вырвалось у него.

Милана нахмурилась и сильно покраснела. Она боялась взглянуть ему в лицо. Мужчина забрал юбку и прошел мимо нее в ванную. Она шагнула следом и смотрела, как он замачивает ткань и сыплет порошок.

— Давай, сымай. А то простудишь там у себя все...

Он тоже боялся на нее смотреть и продолжал возиться с юбкой, пока не увидел худенькую ручку и сжатый кулак. Черные трусики упали в воду. Мужчина расправил их и тоже присыпал порошком. Лоб у него залило потом. Он вытер руки и вышел из ванной. Краем глаза он осмотрел Миланку, которая стояла у стенки, прикрывая ручками самое сокровенное. Почти без одежды она показалась ему еще меньше, совсем девочкой. Сказать ей что-то еще он так и не решился.

Чем дольше Роман Петрович возился где-то в глубине квартиры, тем сильнее дрожали коленки у девушки. Она боялась отлипнуть от стены и все никак не могла взять в толк, как же так вышло, что она сняла и юбку, и трусы. Наконец послышался шорох. Мужчина вышел и протянул ей аккуратно сложенный сарафанчик в горошек.

— От жены еще остался... Не бойся, чистое.

Милана не знала, радоваться ей или плакать. Надевать его здесь было не так страшно, как показаться домой в таком виде.

— Во... ты смотри, как раз! — довольно проговорил сосед. — Хочешь — забирай!

Он продолжал смотреть, как напуганная Милана поправляет на себе сарафан. Перед его глазами все еще стоял вид ее темненького кудрявенького треугольника.

— До свиданья... — тихо попрощалась она, неуклюже вытаскивая велосипед в подъезд. Все ее личико горело от стыда, а сердце колотилось так сильно, что она никак не могла сообразить, что же соврать маме.