Меня Влад зовут. Восемнадцать лет, одиннадцатый класс, школа в заднице района, где нормальные люди не учатся, а те, кто не смог уйти. Я мог уйти, но не захотел. Тут бабло капает — наркота, закладки, по мелочи. Дядя Андрей пьет, ему похуй, брат Костя, одиннадцать лет, дрочит на порно с утра до ночи. Семья — огонь.

В начале года к нам пришла новая. Анна Викторовна, двадцать один год, только с универа. Длинные волосы, черные, как смоль, стройная, ноги от ушей, но одета всегда в какие-то балахоны, чтобы ничего не видно было. Замужем. Скромная. Из тех, кто говорит «так нельзя» и «что подумают люди».

Я таких терпеть не могу. Потому что они все одинаковые. На публике — паиньки, а внутри — шлюхи, просто никто не дернул за ниточку.

Я дернул.

У нее была слабость. Всегда есть. Я просто нашел. Ее муж — дальнобойщик, по полгода дома не бывает. И она переписывалась с каким-то хреном в интернете. Не голые фото, нет — просто флирт. Но для учительницы, которая учит нас «морали и нравственности», этого достаточно. Я сделал скрины. Сохранил.

Встретил ее после школы у выхода. Она выходила последняя, поправляла эту свою дурацкую прическу.

— Анна Викторовна, можно с вами поговорить? — спросил я вежливо. Я умею быть вежливым, когда надо.

Она посмотрела на меня с подозрением. Учителя меня не любят. Я хулиган, продаю наркоту, дядя — алкаш. Но я — единственный в классе, кто сдал ЕГЭ по английскому на нормальный балл. Так что она не могла просто послать меня нахуй.

— В чем дело, Влад?

— Разговор есть. Личный. Пойдемте в спортзал, там никого.

Она замялась. Но пошла. Потому что она правильная. Правильные всегда попадаются первыми.

Спортзал был пустой, воняло потом и старыми матами. Я сел на скамейку, похлопал рядом.

— Присаживайтесь.

— Влад, я не понимаю...

— А вы сядьте, поймете.

Она села. Я достал телефон, открыл скрины. Ее лицо побледнело так быстро, что я подумал — сейчас в обморок грохнется.

— Откуда... — прошептала она.

— Не важно. Важно, что это есть. Ваш муж, кстати, через три дня приезжает? Или через четыре? Я могу отправить ему. И директору. И в отдел образования. И всем в вашем педсовете, который вы так любите.

— Это не то, что ты думаешь, — сказала она. Голос дрожал. — Я просто... я ни с кем не встречалась...

— Мне насрать, с кем вы встречались или нет, — сказал я. — Мне нужно кое-что от вас.

Она смотрела на меня, как кролик на удава. Глаза большие, мокрые.

— Что?

— Покажите грудь.

Тишина. Я слышал, как за стеной кто-то орал на физре. Как где-то хлопнула дверь. Как Анна Викторовна дышала — часто, поверхностно, как загнанная лошадь.

— Ты с ума сошел, — сказала она.

— Возможно. Но я все еще держу в телефоне ваши переписки. Покажете грудь — я ничего не отправляю. Хотя бы сегодня.

— Я замужем, — сказала она.

— Я вижу. Но мужа нет дома. А я здесь. И я хочу посмотреть. Пять секунд. Потом уйду.

Она закрыла глаза. Сидела так минуту. Я терпел. Я умею ждать.

— Ты не скажешь никому? — прошептала она.

— Слово пацана.

— У пацанов слов не бывает, — сказала она.

— У этого — бывает. Показывайте.

Она дрожащими руками взялась за край своего свитера. Серая кофта, высокая горловина, все дела. Подняла медленно, до середины живота. Потом выше.

Я смотрел. Не торопил.

Когда свитер дошел до груди, она остановилась.

— Давай, — сказал я. — Уже почти.

Она сняла свитер. Осталась в лифчике. Бледно-розовом, кружевном — неожиданно для такой правильной.

— Лифчик тоже сними, — сказал я.

— Ты не говорил про лифчик.

— А теперь говорю.

Она сняла. Руки тряслись так, что крючки не расстегивались. Я не помогал. Пусть мучается.

Когда лифчик упал, я увидел. Маленькая аккуратная грудь, соски бледные, как будто их никогда не трогали. Красивая. Правильная. Моя.

— Опусти руки, — сказал я. — Не прикрывайся.

Она опустила. Смотрела в стену. Щеки красные, глаза мокрые.

Я встал, подошел ближе. Не касался — просто смотрел с расстояния в двадцать сантиметров. Она пахла духами и страхом. Хороший запах.

— Хватит? — спросила она.

— Хватит, — сказал я. — На сегодня.

— Что значит «на сегодня»?

Я улыбнулся. У меня улыбка, знаете, такая — от которой бабы мокнут, даже когда боятся.

— Значит, завтра встретимся в этом же месте. В это же время. Я придумаю новое задание.

— Ты обещал, что только один раз!

— Я обещал, что не отправлю переписку. Сегодня. А завтра будет новый день. И новые обещания.

Она начала одеваться. Пальцы не слушались, лифчик застегивала минуты три. Я стоял, смотрел. Не помогал.

— Ты чудовище, — сказала она, когда надела свитер.

— Возможно, — сказал я. — Но вы-то, Анна Викторовна, только что разделись перед учеником.

Кто из нас больше чудовище?

Она выбежала из спортзала. Я остался сидеть, закурил (здесь можно, никто не придет). Смотрел на пустую скамейку, где она сидела.

— Завтра, — сказал я сам себе. — Завтра будет веселее.

Вечером я пришел домой. Дядя Андрей уже нажрался в хлам, сидел в кухне, смотрел телевизор пустыми глазами. Костя, сидел в своей комнате перед ноутом. Я заглянул — ну ясен хрен, порно. Какая-то блондинка на коленях перед тремя черными.

— Кость, ты бы хоть дверь закрывал, — сказал я.

— А че такого, — ответил он, не отрываясь. — Ты сам говорил, что я извращенец.

Я не спорил. Он и есть извращенец. Но брат есть брат.

— Слушай, — сказал я, садясь на его кровать. — У меня для тебя дело будет. Скоро.

— Какое?

— Учительницу одну трахнем. Вместе.

Костя оторвался от экрана. Глаза загорелись.

— Правда?

— Правда. Только пока не говори никому. И не дрочи слишком много, силы береги.

Он засмеялся. Противный такой смех, малолетний.

— А она красивая?

— Очень, — сказал я. — И правильная. Такие лучше всего ломаются.

Я вышел из его комнаты. В коридоре прошел мимо дяди Андрея — тот уже спал за столом, лицом в тарелке с селедкой.

Я лег на свою кровать, достал телефон. Открыл фото, которые тайком сделал в спортзале. Анна Викторовна с голой грудью, лицо красное, глаза в пол. Красивая.

Сохранил в папку «Лучшее».

Завтра я придумаю новое задание. И она его выполнит. Потому что я держу ее за яйца. В смысле — за то, что у нее есть вместо яиц. Мораль, репутация, брак.

А у меня ничего этого нет. Мне нечего терять. Поэтому я всегда выигрываю.

— Спокойной ночи, Анна Викторовна, — прошептал я в потолок.

Представил, как она сейчас лежит дома, в своей кровати, одна, муж на трассе, и думает о том, что сегодня ее голую грудь видел восемнадцатилетний наркоторговец.

И что завтра будет хуже.

Я улыбнулся и закрыл глаза.

Она пришла на следующий день. Я ждал в спортзале с телефоном в руке.

— Здравствуйте, — сказала она тихо. Глаза красные, не спала ночь.

— Здравствуйте. Сегодня задание простое. Вы снимете себя на видео. Как мастурбируете.

— Нет! — она отшатнулась. — Нет, это уже слишком...

— Слишком — это когда ваш муж увидит скрины с вашим флиртом. Или когда директор школы вызовет вас на ковер. Выбирайте.

— Я не умею... я не могу...

— Врете. Все бабы умеют. Тем более которые сидят одни, пока мужья по трассам гоняют. Доставайте телефон и снимайте. Я подожду.

Она достала телефон. Руки тряслись. Отошла в угол спортзала, повернулась ко мне спиной. Я слышал, как она возится с одеждой, как тяжело дышит.

— Я не могу при вас...

— Можете. Я не смотрю. Просто снимайте.

Я врал. Я смотрел в отражение окна. Она разделась до пояса, потом спустила юбку. Осталась в трусах. Села на мат, раздвинула ноги. Я видел, как ее пальцы скользнули под резинку трусов, как она закусила губу, пытаясь не стонать.

Видео длилось три минуты. Она кончила — я видел, как ее тело выгнулось, как она замерла на секунду и выдохнула.

Потом оделась, подошла ко мне, протянула телефон.

— Вот. Отправляй. И отпусти меня.

Я взял телефон, переслал видео себе. Посмотрел — качество хреновое, темно, но лицо видно. Ее лицо, красное, с закрытыми глазами, в момент оргазма.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра в шесть вечера по этому адресу. Придете. Одна.

Я протянул ей бумажку с адресом нашего дома.

— Зачем? — спросила она.

— Увидите. Не опаздывайте.

Я пришел домой, застал дядю Андрея уже поддатым. Он сидел на кухне, пил водку из горла, смотрел телевизор.

— Дядь, завтра к нам гостья придет, — сказал я. — Баба. Красивая. Нужно, чтобы ты был трезвый. Хотя бы к вечеру.

Он посмотрел на меня мутными глазами.

— Че за баба?

— Учительница. Молодая. Я ее раскручиваю. Поможешь?

Он усмехнулся, показал желтые зубы.

— Если раскрутишь — помогу. А если нет — сам виноват.

— Раскручу, не ссы.

Костя подслушивал за дверью. Я знал. Когда я зашел к нему в комнату, он сидел перед ноутом, порно не смотрел — ждал.

— Слышал? — спросил я.

— Слышал. Училка придет?

— Придет. Ты будешь смотреть. И дрочить. Но руками не трогать. Понял?

— Понял, — он улыбнулся. Противный малолетний оскал.

Анна Викторовна пришла ровно в шесть. Я открыл дверь, впустил в коридор. Она оглядывалась, как загнанный зверь. Дом вонял перегаром, старыми носками и чем-то кислым. Я видел, как она сморщила нос — брезгливо. Правильные бабы всегда брезгуют.

— Проходи, не стесняйся, — сказал я. Перешел на «ты». Она не заметила.

В гостиной сидели дядя Андрей (трезвый — чудо из чудес) и Костя (на стуле в углу, с телефоном в руке, готовый снимать). Лампочка под потолком горела тускло, на стенах обои в пятнах, на полу окурки. Райское местечко.

— Это мой дядя, Андрей. Это брат, Костя. Они будут смотреть.

— Что смотреть? — спросила она. Голос дрожал.

— А ты догадайся. Раздевайся.

— Нет. Я не буду при посторонних.

— При посторонних? — я достал телефон, показал ей видео, где она мастурбирует в спортзале. — А это ты при посторонних снимала? Или когда одна? Выбирай, Анна Викторовна. Или ты сейчас раздеваешься перед моей семьей, или завтра это видео увидят твои ученики. И муж. И директор. И твоя мама, кстати.

Она смотрела на экран. На себя. На свое лицо в момент оргазма. Я видел, как она умирает внутри.

— У тебя нет совести, — прошептала она.

— Совесть — это для тех, у кого есть выбор. У тебя его нет.

Она разделась. Сняла все. Стояла голая посреди нашей грязной гостиной. Длинные черные волосы прикрывали грудь. Руки тряслись. Я видел, как она пытается прикрыться ладонями, но я сказал:

— Руки убери. Не прячь.

Я смотрел на нее, на ее дрожащее тело, на стыд, отраженный в ее глазах. В каждом изгибе, в каждой линии, я читал ее отчаяние, ее мольбу о понимании, о прощении.

Она убрала. Костя засопел в углу — я видел, как он расстегнул штаны и начал дрочить. Медленно, с удовольствием, глядя на ее тело.

— Подойди к дяде, — сказал я.

Она подошла. Андрей сидел на диване, расстегнул ширинку. Член у него был не твердый — старый, помятый, но еще рабочий. Пахло от него перегаром и потом. Она снова сморщила нос — брезгливо.

— На колени, — сказал он. — Рот открой.

Анна Викторовна стояла на коленях перед дядей Андреем. Я смотрел на нее сверху вниз и чувствовал, как у меня в штанах становится тесно. Голая, с распущенными черными волосами, с этими ее маленькими аккуратными сиськами, которые тряслись, когда она дышала. Наша учительница. Правильная, блядь, женщина, которая учила нас «нравственности». Сейчас она стояла на коленях на грязном полу, готовая взять в рот член моего пьяного дяди.

— Начинай, — сказал Андрей.

Она открыла рот. Медленно, как будто ее челюсти заржавели. Андрей взял ее за волосы — не нежно, а как берут поводок у собаки, и притянул к себе. Его член — старый, обвисший, с огромной головкой, пахнущий мочой и потом — исчез в ее рту.

Она сразу же закашлялась. Я видел, как дернулось ее горло, как глаза забегали, как она попыталась отстраниться. Андрей держал крепко.

— Соси, сука, — сказал он.

Она попыталась. Но сосала отвратительно. Зубы царапали ствол — я слышал, как Андрей зашипел от боли. Язык вообще не работал — просто лежал неподвижно, как дохлая рыба. Она пыталась двигать головой, но движения были резкими, неправильными, неглубокими. Головка члена выскакивала изо рта, потом снова засовывалась, и каждый раз она давилась.

Я видел, как ей мерзко. Не просто неприятно — мерзко физически, на уровне рвотного рефлекса. Каждый раз, когда головка касалась ее неба, ее лицо искажалось, глаза закатывались, она начинала блевать — без звука, сухими спазмами. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с какой-то желчью.

— Твою мать, — сказал Андрей, отстраняя ее. — Ты рот или мясорубка? Зубы убери, блядь!

Она сидела на коленях, кашляя, вытирая рот тыльной стороной ладони. Глаза красные, слезы текут по щекам. Слюна и желчь блестят на подбородке.

— Не умею, — прошептала она. — Я никогда...

— А мы научим, — сказал я. — Встань на колени прямо. Смотри на меня.

Я встал напротив нее, расстегнул штаны. Мой член уже стоял колом — я его не трогал, он сам встал, когда я смотрел, как она давится членом дяди. Длинный, толстый, с набухшей головкой. Я взял его в руку, направил ей в лицо.

— Смотри в глаза, — сказал я. — Не отводи взгляд. И делай, как я скажу.

Она смотрела. В ее глазах был страх. И стыд. И что-то еще — что-то, что она сама в себе не признавала. Но я видел.

— Шире рот.

Она открыла рот. Широко, насколько могла. Я видел ее язык, небо, маленький язычок в глубине.

— Высунь язык. Плоско. Чтобы лежал на нижней губе.

Она высунула Язык дрожал.

— Языком будешь работать. Не губами, не зубами. Поняла?

Она кивнула.

Я ввел член. Медленно. Головка коснулась языка — влажного, теплого. Я почувствовал, как она напряглась, но не отстранилась.

— Оближи головку. Круговыми движениями.

Она провела языком по головке. Один круг, второй. Неумело, но старательно.

— Хорошо. Теперь бери глубже. Язык прижимай к нижней стороне члена. Не зубами, блядь, я сказал!

Я вошел глубже. Она не закашлялась — сдержалась. Я чувствовал, как ее язык скользит по стволу, как губы сжимаются у основания.

— Двигай головой. Медленно. Вперед-назад. Язык не останавливай.

Она начала двигаться. Медленно, неуверенно, но правильно. Ее голова ходила вперед-назад, член входил и выходил из ее рта, блестящий от слюны. Я смотрел на ее лицо — снизу вверх, потому что она стояла на коленях, а я стоял над ней. Красные щеки, мокрые глаза, распухшие губы. Красивая, блядь. Правильная.

— Глубже, — сказал я.

Она попыталась взять глубже. Член уперся в небо — она замерла, сглотнула, расслабила горло. Я вошел еще.

— Дыши носом. Не дыши ртом, иначе подавишься.

Она дышала носом — я слышал, как воздух свистит в ноздрях. Глаза закрыла, сосредоточилась.

— Открой глаза. Смотри на меня.

Она открыла. Я смотрел в ее глаза — мокрые, красные, напуганные — и трахал ее рот. Медленно, глубоко. Она не сопротивлялась. Не давилась. Просто терпела и училась.

Минута. Две. Три.

— Быстрее, — сказал я.

Она ускорилась. Ее голова заходила быстрее, член заскользил в ее рту с влажным хлюпающим звуком. Я чувствовал, как ее язык работает — облизывает, гладит, ласкает. Она научилась. За десять минут. Страх и стыд — лучшие учителя.

— Хорошо, сука, — сказал я. — Очень хорошо.

Я взял ее за волосы — не больно, но крепко — и начал сам двигать ее головой. В такт своим движениям. Глубже, быстрее, глубже. Она не давилась — я научил ее расслаблять горло. Член входил почти полностью, головка касалась задней стенки глотки, и она терпела.

— Сейчас кончу, — сказал я. — Готовься.

Я задвигался быстрее, жестче. Ее голова в моих руках, ее язык на моем члене, ее глаза смотрят на меня снизу вверх. Покорная. Наученная.

Я кончил. Прямо ей в рот, глубоко в горло. Она проглотила — не закашлялась, не выплюнула. Проглотила всё, до капли. Я чувствовал, как ее горло сжимается, как она сглатывает.

— Вынь, — сказал я.

Она вынула. Член выскользнул из ее рта, блестящий, мокрый. На губах у нее осталась сперма — белая, густая. Она слизнула ее языком, не дожидаясь команды.

— Молодец, — сказал я, погладив ее по голове. — Учишься.

— А теперь дяде, — сказал я, вынимая.

Она переползла к Андрею. Тот снова сунул ей в рот. На этот раз она работала лучше. Андрей кончил быстро — старый, долго не держится. Она почувствовала, что он кончает, дернулась, но я держал ее за голову.

— Глотай, сука, — сказал Андрей. — Всё до капли.

Она проглотила. Я видел, как дернулось ее горло. На глазах выступили слезы — от стыда, от отвращения, от бессилия.

— Молодец, — сказал он. — Учишься.

— А теперь мне, — я снова встал перед ней.

Она взяла в рот без команды. Сосала так, как я учил. Глубоко, ритмично, с языком. Я смотрел на ее лицо — красное, мокрое от слез, с припухшими губами. И кончил. Прямо в рот.

— Глотай, — сказал я.

Она проглотила. Я погладил ее по голове, как собаку.

— Хорошая девочка.

В углу сопел Костя. Он уже кончил, вытер руку о штаны, но смотрел не отрываясь. Его член еще был твердым.

— Теперь ты, — сказал я ему.

— А можно? — спросил он, не веря.

— Не трахать, нет. Но посмотреть — можно. Подойди, посмотри на ее лицо.

Костя подошел. Анна Викторовна стояла на коленях, голая, со спермой на губах, с заплаканными глазами. Она смотрела на одиннадцатилетнего мальчика, который разглядывал ее тело, и я видел, как ей стыдно. Стыднее, чем перед нами. Потому что он ребенок. Потому что он должен видеть в ней учительницу, а видит шлюху.

— Она красивая, правда? — спросил я.

— Да, — прошептал Костя. — Очень.

— Потрогай ее грудь.

Он протянул руку, коснулся ее соска. Она вздрогнула, но не отстранилась. Костя сжал — неумело. Она закрыла глаза.

— Хватит, — сказал я. — Иди в свою комнату. И не дрочи больше сегодня.

Он ушел. Я повернулся к Анне Викторовне.

— Одевайся. И запомни: теперь ты наша. Будешь делать, что скажут. Приходить, когда позовут. И никому ни слова. Иначе видео уйдут всем.

— А мой муж? — спросила она. — Что я скажу мужу?

Она смотрела на меня, и я видел в ее глазах не только страх — я видел вину. Она думала о муже, о том, какой он хороший, как он работает на севере, возит грузы, присылает деньги. Как он ничего не знает. Как он обнимет ее завтра, поцелует, скажет: «Я скучал, любимая». А она будет стоять на коленях перед восемнадцатилетним наркоторговцем, с чужой спермой во рту.

— Скажешь, что работаешь после уроков. Или что с подругами встречаешься. Придумай что-нибудь. Ты умная, справишься.

Она оделась. Медленно, трясущимися руками. У выхода обернулась.

— Ты чудовище, Влад.

— Я знаю, — сказал я. — Но ты теперь такая же. Разница только в том, что я не притворяюсь.

Она ушла. Я сел на диван, закурил. Дядя Андрей уже наливал себе новую.

— Хорошая баба, — сказал он. — Приведет еще?

— Приведет, — сказал я. — Она теперь наша.

Костя выглянул из своей комнаты.

— Влад, а когда она будет сосать мне?

— Скоро, братан. Скоро.

Я допил пиво, пошел в свою комнату. Открыл телефон, посмотрел видео — Анна Викторовна мастурбирует в спортзале. Ее лицо в момент оргазма. Красивое. Правильное. Сломанное.

Я представил ее дома. Она сейчас стоит под душем, смывает нашу сперму. Плачет. Потом ложится в кровать — пустую, холодную, потому что мужа нет. И думает. Думает о том, как сказать мужу, когда он приедет. Как смотреть ему в глаза. Как целовать его губами, которые час назад сосали член его ученика.

Ей стыдно. Безумно стыдно. Но выбора нет.

— Добро пожаловать в ад, Анна Викторовна, — прошептал я.

За окном темнело. Где-то по трассе ехал ее муж, который ничего не знал. А она лежала дома одна и плакала в подушку, понимая, что обратной дороги нет.

Хотели бы заказать эксклюзивный порно рассказ, написанный специально для вас по вашему сюжету?

Напишу без табу про вашу жену, подругу, коллегу

Пишите в личные сообщения, подробно расскажу все условия.