Антон шёл по аллее без всякой цели. Сентябрьский парк пах тёплой пылью и листьями, которые ещё не опали, но уже пахли осенью. Он сел на скамейку у пруда — просто чтобы посидеть, посмотреть на воду, ни о чём не думать.

— У тебя сигареты случайно нет?

Он поднял голову. Она стояла напротив — худенькая, в коротком летнем платье, которое явно было слишком тонким для этого вечера. Рыжие волосы, собранные в два хвостика, падали ей на плечи. Веснушки. Зелёные глаза, в которых было что-то такое, от чего он не сразу ответил.

— Не курю, — сказал он наконец.

— Жаль. — Она не ушла. Наоборот, села рядом, очень близко, так что он почувствовал запах её кожи — что-то цветочное, тёплое. — Тогда просто посижу. Ты не против?

— Нет.

Она положила ногу на ногу, платье скользнуло выше колена, и она даже не сделала вид, что поправляет его. Посмотрела на него сбоку, чуть прищурившись.

— Ты всегда такой серьёзный?

— Не всегда.

— Докажи.

Он засмеялся — тихо, удивлённо. Она смотрела на его губы, когда он смеялся, и не отводила взгляд. От этого у него в груди что-то дёрнулось и провалилось вниз.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— А какая разница? — Она наклонилась ближе, и один из её рыжих хвостов скользнул ему по плечу. — Мы же больше не увидимся.

— Это ты так думаешь.

— Это я так хочу.

Она сказала это совсем тихо, ему почти в ухо, и он почувствовал её дыхание на своей шее. Мир как будто сузился до этой скамейки, до её колена, которое теперь касалось его бедра, до её руки, которая легла ему на запястье — вроде невинно, но слишком медленно, чтобы быть случайной.

— Здесь за прудом есть беседка, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — В ней никого нет. Я проверила.

— Ты проверила?

— Я за тобой давно наблюдаю, Антон.

— Я не говорил, как меня зовут.

Она улыбнулась — так, будто это была их общая тайна, — и встала, протянув ему руку.

Он пошёл за ней. Не мог не пойти.

Беседка стояла в стороне от главной аллеи, за старыми липами, полускрытая ветками, которые свисали почти до земли. Внутри пахло деревом и прохладой. Она шагнула в тень, повернулась, и прежде чем он успел что-то сказать, её руки оказались у него на груди, а губы — совсем близко от его губ.

— Если хочешь, чтобы я ушла, — прошептала она, — скажи сейчас.

Он не сказал ничего.

Она поцеловала его первой — сначала совсем легко, почти не касаясь, как будто проверяя, не отпрянет ли он. Её губы были мягкими и тёплыми, с лёгким привкусом чего-то сладкого — то ли вишни, то ли просто её самой. Он почувствовал, как она чуть улыбнулась в поцелуй, и в следующий миг она уже целовала его по-настоящему — медленно, глубоко, не спеша, как будто у них впереди был целый вечер и никуда не нужно было торопиться. Её рука скользнула ему на затылок, пальцы зарылись в его волосы, и она притянула его ближе, и он услышал, как она тихо выдохнула ему в губы.

Он ответил — жаднее, чем хотел. Поймал её нижнюю губу, прикусил мягко, и она издала тихий звук — где-то между смешком и стоном, — от которого у него внутри всё сжалось. Её пальцы сжались у него в волосах сильнее. Он чувствовал, как её грудь поднимается и опускается у его рёбер, всё быстрее, и как её тело прижимается к нему всё теснее, как будто само собой, помимо её воли.

Она оторвалась на секунду — только чтобы глотнуть воздух, — и он увидел её совсем близко: зелёные глаза, потемневшие, полуприкрытые, порозовевшие губы, растрепавшиеся рыжие хвостики. Она смотрела на него так, что любые слова были бы лишними. Она снова поймала его губы, и на этот раз в поцелуе уже не было ничего пробного — только голод, только нетерпение, которое она даже не пыталась скрывать.

Он развернул её, прижал спиной к деревянному столбу беседки. Она тихо ахнула — не от испуга, а довольно, — и запрокинула голову, открывая ему шею. Он провёл губами по её горлу, почувствовал под губами её пульс — быстрый, как у птицы. Её пальцы зарылись ему в волосы.

— Подожди, — выдохнула она, но когда он отстранился, она засмеялась. — Нет, не так. Не так долго.

Её пальцы быстро справились с пуговицами его рубашки — торопливо, почти нетерпеливо. Когда её ладони легли ему на голую грудь, она тихо засмеялась — тому, как сильно у него билось сердце. Он притянул её к себе, и она обвила его руками за шею, прижалась всем телом, и он почувствовал, какая она тёплая под тонкой тканью, которая ещё оставалась между ними.

Он медленно провёл ладонью вверх по её боку — снаружи по тонкой ткани, от бедра, по рёбрам, — а потом его рука скользнула под платье. Её кожа была горячей и гладкой, и она слегка вздрогнула от этого первого прикосновения. Он чувствовал под пальцами, как бьётся её сердце — быстро, очень быстро. Она поймала его взгляд и не отвела своего.

Когда его ладонь наконец легла ей на грудь, она вздохнула — тихо, почти беззвучно, — и на мгновение прикрыла глаза, как будто прислушиваясь к самой себе. Её ладонь легла поверх его — поверх ткани, удерживая его руку там, под платьем, — не чтобы убрать, а чтобы прижать крепче, чтобы он не сомневался.

— Вот так, — прошептала она.

Он почувствовал, как она вся подалась к нему, как её дыхание сбилось под его пальцами. Её губы приоткрылись, и она снова посмотрела на него — уже совсем другим взглядом, в котором не было ни игры, ни веснушчатого озорства, а было только: *ещё*.

Она взялась за тонкую бретельку платья и медленно, очень медленно, потянула её вниз — не отрывая от него взгляда, будто хотела видеть каждое изменение в его лице. Бретелька соскользнула по её плечу. Потом вторая — так же неторопливо, так же нарочно. Платье обмякло у неё на груди, удерживаемое теперь только её собственным дыханием, и она чуть повела плечами, и ткань скользнула вниз, задержалась на мгновение — и сдалась.

Он забыл, как дышать.

В полутёмной беседке её кожа казалась почти белой, и по ней — по ключицам, по груди, по животу — сбегала россыпь веснушек, будто кто-то рассыпал их и не стал собирать. Он смотрел на неё слишком долго, и она заметила это, и улыбнулась — не смущённо, а довольно. Ей нравилось, как он смотрит.

Платье зацепилось на её бёдрах, и она сама — не спеша, с тем же вызовом в глазах — провела ладонями по своим бокам вниз и отпустила его. Ткань с тихим шорохом стекла к её ногам. Она переступила через неё босыми ногами — когда она успела сбросить туфли, он не заметил — и шагнула к нему, и теперь между ними оставалось только очень немного, и это очень немного она тоже сняла сама, глядя ему в глаза.

— Теперь ты, — сказала она тихо. — Я не хочу быть одна.

Он не сразу понял, что она имеет в виду. Потом понял. Её пальцы уже были у его ремня — не торопливые, как раньше с рубашкой, а медленные, точные, будто она хотела запомнить каждое движение. Он помогал ей, неловко, потому что руки не слушались, потому что она всё это время смотрела на него снизу вверх своими зелёными глазами, и это было почти невыносимо.

Когда между ними не осталось ничего, она на секунду замерла — просто прижалась к нему всем телом, кожа к коже, и выдохнула куда-то ему в шею. Он чувствовал её всю — каждый изгиб, каждую веснушку, которую не видел, но знал, что она там. Её сердце билось у его рёбер. Её рыжие хвостики щекотали ему плечо.

— Ты настоящая? — спросил он, сам не зная зачем.

— Сейчас — да, — сказала она ему в губы.

А потом слова стали не нужны.

Время в беседке сбилось с ритма. Было её дыхание у самого его уха — сначала неровное, потом прерывистое, потом переходящее в тихие, рваные звуки, которые она даже не пыталась сдерживать. Были её ногти, впившиеся ему в плечо, — он почувствует это позже, когда будет раздеваться дома. Была её спина, выгнувшаяся под его ладонью, когда она запрокинула голову и её рыжие волосы разметались по деревянному столбу. Был её голос — она шептала что-то, бессвязное, не слова даже, а обрывки слов, и он не разбирал их, но понимал всё.

Она обхватила его — руками за шею, ногами за бёдра, — и он держал её, и она была невесомой и тяжёлой одновременно, и он чувствовал, как бьётся её сердце где-то совсем рядом с его собственным, в одном безумном, сбитом ритме. Деревянный столб скрипел у неё за спиной. Её губы нашли его губы, но она уже не могла толком целовать — только дышала в него, жадно, горячо, и он ловил это дыхание, как будто ему самому не хватало воздуха.

Был момент, когда она посмотрела ему в глаза так близко, что он видел в её зрачках отражение веток над беседкой, — и в этот момент она перестала улыбаться, и стала серьёзной, и очень живой, и очень его. Её пальцы сжались в его волосах. Она прошептала что-то, и он не расслышал, и спросить не мог, потому что она снова тянулась к его губам.

Дальше мир распался на вспышки. Её ладонь на его щеке — вдруг совсем нежная, будто в противовес всему остальному. Её смех, переходящий во вздох, и этот вздох, переходящий в нечто совсем другое. Гладкая прохлада дерева и её обжигающая кожа. Рыжий хвост, скользнувший по его губам. Её нога, напрягшаяся у него за спиной. Её дыхание, которое в какой-то момент словно остановилось — и потом прорвалось обратно, долгим, дрожащим, почти беззвучным. Её лицо, уткнувшееся ему в шею. Её имя, которое она так и не сказала, — но которое он всё равно, кажется, узнал.

Потом — тишина. Только её дыхание, выравнивающееся, и его собственное, и где-то далеко за липами — голоса, машина, обычный вечерний парк, который всё это время был совсем рядом и ничего не заметил.

Она стояла, прижавшись лбом к его ключице. Он гладил её по спине — медленно, как будто боялся разбудить. Под ладонью он чувствовал, как постепенно успокаивается её дыхание, как остывает её кожа, как она становится снова просто девушкой в беседке, а не тем, чем она была только что.

— Мирослава, — сказала она наконец, не поднимая головы.

— Что?

— Меня зовут Мирослава. Ты спрашивал.

Он улыбнулся в её рыжие волосы.

— Ты же сказала, мы больше не увидимся.

Она подняла голову. В её зелёных глазах было что-то новое — уже не игра.

— Я соврала.