Полоска света

Женя проснулась и не сразу поняла, что именно её разбудило.

Не звук. Не свет. Что-то другое, то, что не имеет названия и действует иначе, проникает сквозь сон медленно, как запах, как изменение температуры, как присутствие, которое ты чувствуешь ещё до того, как осознаёшь его источник.

Она лежала неподвижно. Тишина квартиры, плотная, почти осязаемая.

Потом — снова.

Тихий, протяжный звук. Женский. С той особой томной нотой, которую не спутаешь ни с болью, ни с испугом, ни с чем другим. Женя закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова, будто это могло помочь.

Не помогло.

Звуки не прекращались. Они жили в тишине дома, тихие, но отчётливые, живые, как дыхание спящего рядом человека, которое слышишь только тогда, когда сам не спишь. Женя слушала, и что-то в ней, без спроса, начинало просыпаться вместе с ней.

“Мне нужно в туалет”. Мысль появилась сама, тихая, почти невинная. Она прислушалась к себе, проверила. Ну. В общем, можно сказать, что да. В туалет. Это нормально, встать ночью и пойти в туалет. Никакой другой причины нет. Вообще никакой.

Она медленно повернула голову.

Дима спал, глубоко, лицом в подушку, рука тяжёлая поперёк кровати. Она осторожно, по сантиметру, выбралась из-под одеяла, нашла ногами пол и вышла в коридор.

Темнота. И сразу яснее, звуки объёмнее.

Они шли из самого дальнего конца коридора, из-за неплотно прикрытой двери. Из-под неё в темноту вытекала тонкая полоска тёплого света, живая, неровная, будто от свечи.

Женя прошла в туалет. Сделала всё, что нужно. Вышла. Развернулась в сторону спальни. Сделала два шага. И остановилась.

Она сама не смогла бы объяснить, потом, когда пыталась вспомнить, что именно её остановило. Не мысль. Не решение. Что-то ниже мысли, раньше решения, что-то, что разворачивается в теле прежде, чем голова успевает сказать своё слово.

Лиля застонала, протяжно, с захлёбывающейся нотой, от которой у Жени что-то сжалось под рёбрами. И она пошла на этот звук. Тихо. На цыпочках, почти не дыша, прижимаясь к стене. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть почти всё.

Она увидела.

Лиля стояла на коленях у края кровати голая, растрёпанная, волосы влажные и тёмные, прядями прилипшие к плечам и шее, и в этом беспорядке было, что-то более откровенное, чем во всём остальном. В комнате горел прикроватный торшер, не ярко, тепло, и достаточно, чтобы видеть всё. Перед ней стоял Андрей.

Женя смотрела на него и что-то у неё внутри качнулось. Медленно, как маятник, который тронули и отпустили.

Андрей был таким, каким она его знала по жизни, не атлет, не качок, просто мужчина, который неплохо сохранился: без живота, без дряблости, с той естественной крепостью тела, которая бывает у людей, которые просто живут активно и не думают об этом. Ничего специального. Но — притягательно. Потом увидела его член.

Твёрдый, крупный, на вид примерно как у Димы, но чуть толще, с той тяжёлой, весомой основательностью, от которой перехватывает дыхание, хочешь ты того или нет. Лиля держала его обеими руками у основания и медленно — с явным удовольствием — водила языком по головке, смакуя, глядя снизу вверх на Андрея тем взглядом, от которого у мужчин подкашиваются ноги.

Женя наблюдала. Она не двигалась. Почти не дышала. Где-то в груди билось что-то частое и горячее, и она не сразу поняла, что это сердце, потому что оно билось не там, где обычно, а ниже, глубже, в том месте, о котором не думаешь, пока оно само не напомнит о себе.

Лиля взяла его в рот, глубоко, уверенно, с тихим влажным звуком. Андрей запустил пальцы в её волосы, со спокойной настойчивостью человека, который знает, чего хочет и знает, что это будет принято. Лиля сосала, с лёгкостью, с жаждой, не торопясь и не притворяясь, что это для него, а не для себя тоже.

У Жени перехватило горло. Она сглотнула, осторожно, как будто боялась, что этот звук услышат. И поняла, что уже несколько секунд не дышит.

Она смотрела на Лилю, на её закрытые глаза, на то, как двигается её голова, как работают пальцы у основания, как она явно получает от этого удовольствие.

Андрей наклонился, что-то сказал, тихо, Женя не расслышала. Поднял Лилю с колен, развернул, поставил на кровать на четвереньки, легко, почти нежно, как будто она ничего не весила. Лиля выгнулась, запрокинула голову и в этом движении было столько спокойного, нестыдливого эротизма, что у Жени внизу живота сжалось остро и точно.

Андрей опустился за ней и наклонился.

Женя видела их со спины, но понимала по тому, как Лиля вздрогнула и медленно опустила голову, по тому, как пальцы вцепились в простыню, по тому, как бёдра сами подались назад, что его язык нашёл её. Без спешки. Лиля отозвалась сразу, тихим, сдавленным стоном, который становился длиннее с каждым выдохом, и её спина выгибалась всё сильнее, голова опускалась всё ниже, и в этом была такая беспомощная, красивая откровенность, что Женя не могла смотреть и не могла отвести взгляд.

Потом он поднялся. Взял её за бёдра, двумя руками и вошёл.

Лиля выдохнула, как выдыхают, когда что-то большое заполняет тебя сразу и полностью. Он двигался медленно, давая ей чувствовать каждое движение. Его руки скользили по её бёдрам, по талии, поднимались к груди, сжимали, отпускали. Лиля стонала, не сдерживаясь, не думая о том, что её слышат, просто стонала, протяжно, низко, с откровенной животной честностью.

Женя стояла у двери. Она не считала время. Пять минут. Десять. Больше. Она просто стояла и чувствовала, как что-то внутри неё медленно, неотвратимо нагревается, поднимается, заполняет всё больше пространства. Не мысль. Не решение. Просто — нагревается.

Очнулась она, когда почувствовала своё сердцебиение, громкое, частое, бьющееся почти в горле. Прижала руку к груди. Сделала шаг назад. Потом ещё один.

И ушла.

В спальне было темно и тихо. Дима спал, так же ровно, так же глубоко, не шелохнулся. Женя легла рядом, натянула одеяло и закрыла глаза.

Из дальнего конца коридора всё ещё доносились звуки.

Она лежала и слушала.

Возбуждение никуда не делось, оно осталось там, где было, и сейчас только становилось плотнее, ощутимее, требовательнее. Жило в низу живота, в кончиках пальцев, в том сладком, почти невыносимом напряжении между бёдрами.

Она лежала и думала, точнее, пыталась думать, потому что мысли не складывались ни во что связное. Вместо них — картинки. Лиля в свете торшера. Её спина, выгнутая дугой. Пальцы, вцепившиеся в простыню. И этот стон, протяжный, совершенно бесстыдный, который она всё ещё слышала, хотя уже не понимала: доносится он из коридора или просто живёт теперь у неё внутри.

Дима спал рядом. Тёплый. Свой. Протяни руку и он проснётся, и через минуту перевернёт её на спину и войдёт в неё так, как умеет только он, с той знакомой до последней клетки тела страстью, от которой она всегда теряет голову. Она знала это наизусть. Знала, как он возьмёт её. Как будет двигаться.

Она не протянула руку.

Она сама не поняла почему, не стала разбираться, не дала себе времени на вопрос. Просто в какой-то момент её рука скользнула вниз, как будто сама по себе, как будто это было единственно возможным. Она лежала на боку, спиной к Диме, и ласкала себя, осторожно, почти неощутимо, стараясь не дышать громко, не шевелиться, не издать ни звука.

Это было её. Только её. Вот и всё. Или не всё, но об этом она не думала.

Из коридора снова донёсся голос Лили, громче, чем раньше, требовательнее, с той нарастающей, почти молящей интонацией. Не финал — разгар. Она тянулась к чему-то, просила, требовала и это было слышно в каждом звуке.

Женя закусила губу. И в этот момент почувствовала — Дима не спит.

Он не пошевелился. Не сказал ничего. Просто, она вдруг поняла это всем телом, той особой кожей, которая чувствует присутствие раньше, чем успевает объяснить себе как. Он лежал тихо, но он не спал. Он слышал. И он слышал её.

Она замерла. Несколько секунд, абсолютная неподвижность, абсолютная тишина между ними, пока из коридора доносилось чужое, откровенное.

Потом он придвинулся, медленно, без слов и обнял её сзади. Его губы оказались у её уха, и он сказал, почти беззвучно:

— Помочь?

Женя закрыла глаза. Одно слово. Одно и что-то в ней натянулось до предела и лопнуло, как нитка, которую тянули слишком долго. Она не ответила. Просто прижалась к нему и этого было достаточно.

Он нашёл её пальцами сразу и она тихо ахнула, зажав рот ладонью. Его пальцы двигались медленно, точно, без спешки, находили клитор, давили, отпускали, снова давили, с той уверенностью человека, который знает это тело наизусть, каждый звук, каждую реакцию, каждое место, где она перестаёт себя контролировать. Она таяла под его рукой.

Женя прижалась к нему спиной и попыталась думать ни о чём.

Не получилось.

Потому что именно сейчас, пока его пальцы двигались, пока из коридора доносились звуки, в голове у неё, без спроса, с пугающей отчётливостью, возникла картина, Лиля на четвереньках, запрокинутая голова, и Андрей сзади, его руки на её бёдрах. Женя попыталась прогнать это, рефлекторно, привычно, как прогоняют мысль, которой не должно быть. Но мысль не уходила. Она оставалась и с каждым движением его пальцев становилась отчётливее.

“Это неправильно!”

Может быть. Наверное. Но тело не слушало этого слова, оно слушало другое, то, что шло изнутри, снизу, из того места, где не живут правила.

Из коридора снова, голос Лили. Андрей что-то сказал в ответ, низко, неразборчиво.

— Я больше не могу, — почти прошипела Женя, еле слышно, себе, ему, никому.

Он понял без объяснений. Перевернул её на спину, навис сверху и вошёл медленно, до конца, до самого дна, так что она выгнулась и уткнулась лицом в его плечо, чтобы не закричать.

Они двигались тихо, почти беззвучно, прижавшись друг к другу так плотно, что между ними не было ни сантиметра пространства. Женя слышала его дыхание у своего виска, слышала звуки из коридора, слышала собственный пульс и всё это смешивалось во что-то одно.

Она закрыла глаза.

И сразу темнота стала другой. Не пустой, а живой, наполненной. Из коридора донёсся стон Лили и Женя почувствовала его не ухом, а телом. Как вибрацию. Как волну, которая входит снизу и поднимается вверх по позвоночнику, растекается в грудь, в горло, в кончики пальцев.

Она не видела их сейчас. Она слышала.

Ещё один стон — громче, с надрывом и волна снова прошла сквозь неё, острее, глубже. Женя сжала зубы. Что-то происходило с границами сознания и пространства, с теми, которые обычно чёткие, понятные: вот она, вот они, вот стена между. Сейчас стены не было. Каждый звук Лили отзывался в ней как собственный, не как чужой, подслушанный, а как будто это она сама там, это её тело так реагирует, это из неё так вырывается. Не мысль — ощущение. Почти галлюцинация.

Ещё один стон. И ещё.

Женя почувствовала, что тоже начинает раскачиваться в этом ритме, как будто они с Лилей дышат сейчас одним дыханием, как будто между ними натянута невидимая нить, и каждое движение там отдаётся здесь. Это было странно. Это было немного пугающе. Это было невыносимо хорошо.

Она кончила — неожиданно для себя, резко, беззвучно, вцепившись пальцами в его плечи и зажмурившись так, что в темноте поплыли пятна. Волна прошла сквозь неё, и она едва удержала внутри то, что хотело вырваться звуком.

Дима почувствовал это, как она сжалась вокруг него, как дёрнулась и пошёл, быстрее, его дыхание стало резче. Она поняла, ещё несколько секунд и он кончит тоже. Как всегда, внутрь, и потом ей нужно будет в туалет, мыться, возиться и это сейчас, именно сейчас, когда из коридора всё ещё доносится голос Лили, когда она не хочет никуда двигаться, ничего нарушать, просто лежать и слушать.

Она приняла решение быстро, почти без мысли, телом.

Выскользнула из-под него. Мягко, но уверенно надавила ему на грудь — ложись. Он лёг, не спрашивая. Она обхватила его член рукой и взяла в рот. Обхватила у основания, сжала, и начала двигаться, быстро, именно так, как он любил, как она знала наизусть.

Дима выдохнул сквозь зубы.

Она не останавливалась. Рука и рот, в одном ритме, плотно, уверенно. Он продержался недолго, несколько секунд и кончил резко, с коротким сдавленным звуком, горячей волной. Женя приняла всё, проглотила до последней капли.

Потом отпустила. Легла рядом. Натянула одеяло.

Из коридора всё ещё доносился голос Лили.

Женя закрыла глаза и улыбнулась, в темноту.

Потом они лежали тихо. Его рука, у неё на животе, тяжёлая и тёплая. Дыхание выравнивалось, у обоих.

И как будто нарочно, спустя пару минут из коридора тоже стало тихо. Сначала стихли стоны, потом и всё остальное. Просто тишина.

Четыре человека. Одна ночь. И теперь тишина.

Женя смотрела в потолок.

Она не думала ни о чём конкретном. Просто лежала и чувствовала, как внутри медленно оседает, что-то горячее, как возвращается дыхание, как тело становится снова её собственным, послушным и знакомым.

Только одна мысль осталась, почти незаметная, как заноза.

Она думала о них. И ей не было стыдно.

Кофе и снег

Женя проснулась раньше всех.

За окном был тот особый зимний свет, который бывает только после ночного снегопада, белый, почти нереальный, как будто мир за ночь переписали белыми красками. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, и не торопилась никуда. Дима спал рядом, его рука лежала у неё на животе, как легла ночью и так и осталась.

Она осторожно убрала её. Встала. Накинула халат.

Вышла на кухню, и остановилась в дверях.

Лиля уже была там.

В халате, с чашкой кофе, с тем видом человека, который выспался ровно столько, сколько нужно. Она стояла у окна и смотрела на снег, без всякого выражения, просто смотрела. Услышав шаги, повернулась. Посмотрела на Женю, без подтекста, без намёков, без той осторожной многозначительности, которой Женя, если честно, немного ожидала.

Кивнула на кофемашину:

— Сделать?

— Сама, — сказала Женя.

Она подошла к машине, нашла капсулу, поставила чашку. Лиля вернулась к окну. Они стояли рядом молча, Женя ждала кофе, Лиля смотрела на снег и в этом молчании не было ничего неловкого. Совсем ничего. Просто утро. Просто две женщины на кухне. Просто кофе и снег за окном.

Женя поймала себя на том, что ожидала чего-то другого, неловкости, взглядов, той тягучей послесловной атмосферы, которая бывает, когда ночь была слишком откровенной. Но ничего этого не было. Лиля пила кофе.

Может, так и должно быть. Может, именно так это и выглядит, когда всё нормально.

Она взяла чашку. Сделала первый глоток.

Потом подтянулись мужчины, помятые, в поисках еды. Андрей сразу полез в холодильник с видом человека, у которого есть план. Дима встал у окна рядом с Женей, взял её чашку, отпил без спроса, она не возразила и тоже уставился на двор, засыпанный снегом.

Женя смотрела на Андрея, на его спину, на то, как он что-то достаёт из холодильника, на его руки. Просто смотрела. Спокойно. Как смотрят на знакомого человека утром на кухне. Собственно, именно так она на него и смотрела и больше никак. Ночь осталась ночью.

Завтрак получился тихим и домашним, яичница, тосты, остатки вчерашнего сыра. Разговаривали мало, не потому что было нечего сказать, а потому что утро после длинной ночи само по себе требует тишины. Это все понимали, без договорённостей.

Когда уже собирались, куртки, шарфы, поиск ключей, Лиля прислонилась к дверному косяку и спросила, как будто между прочим:

— Вы что делаете на Новый год?

Женя застёгивала сапог и ответила не сразу:

— В этом году хотим тихо. Сначала к родителям Димы, сына там оставим, потом к моим, потом домой. Никуда не идти, никаких компаний.

— Надо же, — сказала Лиля с лёгкой улыбкой, — у нас почти то же самое. Сначала к его родителям, потом ко мне и домой.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Лиля пожала плечами. — Так что, может, получится как-нибудь пересечься.

Женя выпрямилась. Посмотрела на неё, секунду.

— Может, — сказала она.

Не «да». Не «нет». Просто — может.

Лиля улыбнулась, улыбкой, в которой всегда было чуть больше, чем на поверхности и пошла обнимать Диму на прощание.

У двери обнялись, тепло, без лишних слов. Лиля крепко прижала Женю к себе, прошептала на ухо, так чтобы только она слышала:

— Если что — звони. В любое время.

Женя кивнула. Ничего не сказала.

Андрей обнял её за плечи, по-дружески, как обнимают человека, с которым провели хорошую ночь и которому не нужно ничего объяснять:

— Спасибо за компанию.

Домой

Дверь закрылась.

На улице было холодно и тихо. Снег скрипел под ногами, воздух был острым и чистым. Такси уже стояло у ворот, водитель молча смотрел в телефон. Женя шла рядом с Димой, сунув руки в карманы, и думала о том, что ночь была хорошей.

Просто хорошей ночью.

Больше ничего.

Заехали к родителям, забрали сына. Он забрался на заднее сиденье рядом с Женей и сразу начал говорить, быстро, перебивая сам себя, как говорят дети, когда хочется рассказать всё сразу и непонятно с чего начать. Она слушала, улыбалась, спрашивала, что ели, куда ходили, что смотрели, с кем играли. Сын отвечал обстоятельно, с деталями, иногда противоречил сам себе и не замечал этого. Дима сидел впереди, молчал, изредка усмехался чему-то, слыша их разговор.

За окном медленно плыл город, засыпанный снегом.

Приехали домой, заказали пиццу, поели прямо в коробках. Сын был доволен сверх меры. Потом портфель, домашка, фильм, который никто особо не смотрел, просто чтобы был звук и свет в комнате. Так проскользнуло воскресенье, тихо, привычно, ни о чём.

Легли спать. Женя уснула быстро.

А на следующий день после работы, просто мыла посуду. Обычная посуда, обычная кухня, обычный вечер.

И вдруг — стон.

Не настоящий. Не из коридора, там тишина. Но он был здесь, внутри, как будто записался где-то глубоко и теперь воспроизводился сам по себе, без спроса. Протяжный, низкий, с той ноткой, именно тот, последний, самый громкий. Женя замерла над раковиной. Почувствовала, как по телу прошла волна, снизу вверх, как тогда ночью. Почти физически.

Она потрясла головой. Продолжила мыть посуду.

Но оно возвращалось.

Не картинка, именно это. Звук. Голос Лили, протяжный, без стыда, без границ, который почему-то никуда не ушёл. На работе, и вдруг тихая волна изнутри, ни с того ни с сего. За рулём, снова, коротко, остро. В очереди в магазине, в душе, в лифте. Всегда одно и то же, не мысль, не образ, а именно этот звук. И то, что он делал с её телом.

Женя не знала, как это назвать. Может, просто так работает память на чужой секс — как порно, которое посмотрел однажды и забыть не можешь. Может, и всё.

Она отмахивалась, методично, почти раздражённо, как отмахиваются от назойливой мухи, которая всё равно возвращается. Ну и что. Подумаешь. Это ничего не значит. Она повторяла это себе так часто и так убедительно, что верила в это и это работало.

До следующего раза.

Но к пятнице она еле дожидалась вечера.

Не потому что соскучилась по мужу, хотя и это тоже. А потому что всю неделю внутри неё что-то тихо и настойчиво накапливалось, и она уже знала, чувствовала всем телом, что сегодня расскажет ему всё. И что это её заводит почти так же сильно, как сама та ночь. Мысль о том, что она скажет это вслух Диме, была острой, сладкой и немного пугающей одновременно.

Сын как всегда был у родителей мужа, каждые выходные. Квартира была их. Вся, целиком, без оговорок.

Она ждала вечера.

По пятницам у них был ритуал, негласный, никогда не обсуждавшийся вслух, но устоявшийся за годы сам собой, либо шли куда-нибудь ужинать, в какое-нибудь тихое место, где можно сидеть долго и никуда не торопиться, либо закупали много вкусного, бутылка хорошего вина, никаких планов и никаких будильников. Сначала разговоры, неторопливые, обо всём и ни о чём. А потом — море секса. Это тоже было частью ритуала, негласной, но уже совершенно обязательной.

В эту пятницу Женя настояла — остались дома.

Как только сели за стол, она перешла к своему секрету, явно сгорая от нетерпения, как человек, который всю неделю нёс что-то тяжёлое и наконец может поставить на землю.

Рассказала всё. Сначала про ту ночь. Как проснулась. Как пошла в туалет. Как услышала. Как остановилась у двери и не смогла уйти. Что видела, подробно, с теми деталями, от которых у неё самой перехватывало дыхание прямо сейчас, пока она говорила. Про свет торшера. Про Лилю на коленях. Про то, как Андрей взял её за бёдра и вошёл. Про стоны, которые проходили сквозь неё волнами прямо там, в темноте коридора.

Муж иногда уточнял, почти невинно:

— Ты долго стояла у двери?

Она пожала плечами:

— Не считала. Долго.

Он кивнул. Отпил вино. Помолчал немного.

— Ты долго лежала одна, до того, как я проснулся?

Женя на секунду замерла. Совсем коротко, но он это заметил, она знала, что заметил.

— Немного, — сказала она. И добавила, не глядя на него: — Не хотела тебя будить.

Дима ничего не сказал. Просто кивнул, как будто принял это к сведению и положил куда надо.

Потом, чуть погодя:

— А наш секс — каким он был для тебя? Там, в темноте.

Женя подняла на него взгляд. Он смотрел, без подтекста, без ловушки, просто ждал.

— Сильным, — сказала она честно. — Очень.

— Из-за меня?

Пауза. Она не отвела взгляд.

— Из-за всего, — сказала она наконец.

Вопросы звучали естественно, как будто просто интересуется, просто хочет понять картину полностью. Но Женя, если бы присмотрелась внимательнее, заметила бы, он не просто слушает. Он измеряет. Каждый её ответ, каждую паузу, каждое слово, которое она выбирает и то, которое умалчивает. Он искал что-то конкретное, не в рассказе, а в ней. Пытался понять, это просто сильное впечатление, как от хорошего порно, или что-то другое.

Ему нужна была правда. Не та, которую она сформулирует вслух, а та, которую она сама ещё не знает. И он понимал, один неверный вопрос, одно слово раньше времени и она закроется, или испугается, или скажет то, что считает нужным сказать, а не то, что есть на самом деле.

Поэтому он пил вино. Кивал. Уточнял, осторожно, по чуть-чуть. И ждал.

Когда она замолчала, он некоторое время не говорил ничего.

Потом спросил тихо:

— И как ты сейчас?

— Завелась, — сказала она честно. — Всю неделю.

Он помолчал. Потом, почти небрежно, как будто между прочим:

— И что ты сама обо всём этом думаешь? Уверен, какие-то ответы ты уже давно нашла.

Она смотрела на него и почувствовала, как в уголках губ сама собой появляется улыбка. Она знала этот тон. Знала эту небрежность, за которой он всегда прятал именно то, что ему было важнее всего. Она видела его насквозь, так же, как он видел её и он это знал.

И она знала, что он знает.

— Солнышко, — сказала она тихо, с той улыбкой, которую не стала скрывать, — я тебя вижу насквозь. Ты хочешь знать, не хочу ли я переспать с ними?

Он на секунду замер. Совсем коротко, но она заметила. Удар выдержал, но заметила.

— Ну, — сказал он ровно, — и каков вердикт?

Она не ответила сразу.

Прокрутила это слово внутри — *свинг* — и прислушалась. Ничего. Тишина. Ни страха, ни желания, ни даже лёгкого укола где-то внутри. Просто — пусто.

— Нет, — сказала она наконец. — Честно. Нет.

Дима кивнул — медленно, глядя на неё. Покрутил бокал в руках. Помолчал.

И она вдруг поняла, прямо здесь, за столом, глядя на его лицо в свете кухонной лампы, что эта пауза не пустая. Они много говорили об этом. Не сейчас — давно. Это не была новая для них территория, не неожиданный разговор. Но он ждал своего момента. Сдерживался и ждал.

— Дима, — сказала она тихо. — Ты этого хочешь?

Он посмотрел на неё, спокойно. Его глаза светились тем, что она знала лучше всего на свете.

— Повторю в который раз, — сказал он. — Только тебя. Только тебя хочу.

— Это не ответ. Точнее, ты так всегда увиливаешь.

— Я знаю. — Он чуть наклонился к ней. — Слушай, я тебе это уже не раз говорил, если тебе это не нужно, мы к этому вопросу никогда не вернёмся. Я захочу этого только если ты этого захочешь.

Она смотрела на него, на то, как он держит бокал, как чуть сжаты губы и говорила медленно, выбирая каждое слово:

— Я боюсь тебя потерять. Вот в чём дело. Просто я тебя знаю. И я не хочу играть в игры, из которых нет выхода назад. — Она помолчала. — Разве тебе не приятно, что я хочу только тебя?

Дима слушал, по-настоящему слушал, не перебивал, не спорил.

— Тогда не будем, — сказал он наконец. — Никакого свинга. Договорились.

— Договорились. — Она помолчала секунду. — Но разговаривать и фантазировать об этом мы, пожалуй, продолжим. Иногда это дико заводит.

— Это я заметил, — сказал он и в голосе его была улыбка.

— Заткнись, — сказала она.

Встала из-за стола. Взяла его за руку и потянула за собой в спальню, не оглядываясь.Она была уже возбужденной, с того момента, как начала рассказывать.

31

Тридцать первого декабря Женя стояла на кухне. «Ирония судьбы» бубнила с телевизора, заезженное кино, которое она знала наизусть, но всё равно смотрела каждый год, потому что так положено. Запах мандаринов, оливье в большой миске, что-то булькало на плите. Она помешивала рассеянно и вполглаза следила за экраном, как раз тот момент, когда к Наде приходят гости, шумные и в маленькой квартире сразу становится тесно и тепло и немного громко, все смеются и непонятно почему так хорошо.

Дима вошёл на кухню, в домашнем, со стаканом воды. Остановился в дверях, посмотрел на телевизор. Потом на Женю.

Она тоже смотрела на экран.

Секунду они оба молчали и что-то в этом молчании было общим, почти без слов, вот оно, то самое, когда приходят люди и сразу иначе.

— Может, и нам пригласить сегодня друзей? — сказал Дима, как будто между прочим.

Женя не обернулась сразу. Продолжала помешивать, краем глаза всё ещё на экране, секунду, может две. Но что-то зацепило, она не оборачиваясь, поняла, не «друзей» вообще. Конкретно.

— А не поздно? Может, у людей уже планы.

— Напишу — там посмотрим.

Она пожала плечами и вернулась к плите.

Через пятнадцать минут Муж снова появился, с телефоном и тем видом, когда всё получилось:

— Спрашивают, на сколько приехать.

— Пусть к одиннадцати.

Пауза. Звук уведомления.

— «Ждите!» — прочитал он вслух.

Женя нарезала салат. На экране Надя Шевелёва следит за своим незнакомцем и ещё не знала, чем это закончится.

Женя тоже не знала.

Потом муж ушёл, и она осталась одна с плитой и мандаринами и бубнящим телевизором. Минут через десять она потянулась за полотенцем и краем глаза поймала себя в тёмном стекле над плитой. Остановилась. Краешки губ чуть подняты. Глаза живые. Какая-то лёгкость во всём лице, которой там не было с утра.

Она прислушалась к себе, коротко, без особого повода.

Ничего такого. Просто Новый год. Просто придут люди, которых она любит. Лиля будет говорить не переставая, с порога, не сняв пальто. Андрей будет подшучивать над ними обеими, и они обе будут делать вид, что это не смешно, хотя это смешно.

Вот и всё.

Она пожала плечами своему отражению и вернулась к приготовлению.

День проскользнул так, как всегда проскальзывают последние часы уходящего года, быстро, немного суетливо, с ощущением, что надо успеть что-то важное, хотя непонятно что именно. Заехали к родителям, отдали подарки, посидели немного, выпили по бокалу, расцеловались. Сына оставили там же, он уже вовсю строил планы с дедом на полночь.

Вернулись около девяти. За окном темно и тихо, то особое предновогоднее затишье, когда город уже опустел, а праздник ещё не начался.

Женя сразу пошла на кухню, сервировать стол, расставлять тарелки, доделывать недоделанное. Дима крутился рядом, наблюдал за ней.

Эта ее лёгкость никуда не делась, всё та же, что он заметил ещё днём. Она переставляла тарелки, поправляла скатерть, напевала что-то под нос, и в этом была какая-то необъяснимая живость, которую он не стал трогать словами.

Просто смотрел.

Потом сказал, как будто между прочим:

— Слушай. Я помню, как в прошлый раз они на тебя повлияли. — Пауза. — Может, сегодня мы тоже что-нибудь придумаем?

Женя подняла взгляд, настороженно:

— Ты что уже задумал?

— Просто думаю, — сказал он невинно, — что если ты сегодня наденешь пробочку... — он сделал паузу, давая слову осесть, — весь вечер будешь сидеть за столом, разговаривать, смеяться, и никто ничего не будет знать. Только ты и я. — Он чуть наклонился к ней.

— А когда они уйдут, я не буду торопиться. Сначала вытащу медленно. Очень медленно. Ты будешь уже готовая... — он помолчал секунду, что когда я войду туда ты сама этого уже будешь хотеть больше моего.

Женя смотрела на него секунду. Потом улыбнулась, искренне:

— Звучит заманчиво. Но я точно спалюсь. И мне весь вечер будет неудобно — ты же знаешь, я с ней нормально сидеть не могу.

Дима отступил. Но ненадолго.

Когда она уже стояла у гардероба, он появился в дверях с видом человека, которого только что осенило:

— А может, наденешь то синее длинное и без трусиков?

Женя повернулась. Посмотрела на него с той смесью нежности и совершенно прозрачной усталости, которая бывает у женщин, когда мужчина абсолютно предсказуем и при этом почему-то всё равно симпатичен:

— Отличное предложение. Но ты же знаешь, если вы меня насмешите, а вы насмешите, я как всегда немного того... — она сделала паузу, —. ..солнышко, мне без ежедневки никак. Прости.

— Ну ладно, — сказал Дима с видом человека, у которого отобрали подарок.

Женя смотрела на его огорчённое лицо и что-то в ней дрогнуло. Не жалость. Что-то игривое, тёплое.

— Слушай, — сказала она медленно, — давай так, когда я пойму, что никакой опасности нет, я сама их сниму. Во время вечера. Только не проверяй постоянно на мне они или нет. Я сама дам тебе знать.

Дима смотрел на неё. В глазах что-то загорелось.

— Снимешь и покружишь ими над головой? — спросил он серьёзно.

Они засмеялись оба, звонко, в полный голос.

Потом смех утих, и Женя пошла в спальню переодеваться.

Из гостиной сразу донеслась музыка, муж включил громко, как он любил. «Останусь. Город 312». Женя на секунду остановилась, эту песню она помнила с самого начала, с две тысячи шестого, ещё с той жизни, когда всё было другим. Мелодия вошла в комнату и осталась там, заполнила углы.

Она открыла гардероб. Начала перебирать, без спешки, двигаясь в такт. Достала одно платье, приложила к себе, повернулась к зеркалу и вдруг замерла.

Смотрела не на платье.

Отложила его. Просто стояла и смотрела на себя, внимательно, почти с удивлением, как смотрят на что-то, что давно знаешь, но вдруг видишь по-новому.

Потянулась за бюстгальтером. Надевала медленно и в какой-то момент взгляд остановился на груди. На тяжёлой, красивой, своей. На соске, тёмном, чуть выступающем. Она коснулась его пальцем, мельком, почти случайно и отвела руку. Просто так. Просто потому что захотелось коснуться.

Из гостиной плыло: “останусь пеплом на губах...”

Она нагнулась за трусиками и снова зеркало поймало её. Повернулась боком. Медленно, спиной. Задница круглая, упругая, она смотрела на неё долго, с тем спокойным откровенным удовольствием, с которым смотрят на что-то безусловно хорошее. Покрутилась. Остановилась.

Трусики всё ещё в руках.

Повернулась лицом. Взгляд скользнул вниз по животу, по бритому лобку, гладкому, светлому, по длинным бритым ногам. Она стояла так несколько секунд — голая, в своей спальне, под музыку из-за стены и просто смотрела на себя. Без мыслей. Без причины.

Просто — нравилось.

Потом натянула трусики, вернулась к гардеробу. Выбрала платье, уже не раздумывая.

И снова поймала в зеркале ту улыбку ставшую за эти несколько минут чуть шире.

Из гостиной всё ещё плыло: “...я для тебя останусь свееетооом...”

Андрей и Лиля появились без десяти одиннадцать с вином, с чем-то в фольге, которое Лиля немедленно понесла на кухню, не спрашивая разрешения. Андрей обнял Диму, потом Женю, крепко, по-свойски, как обнимают людей, которых давно знают. От него пахло морозом.

— С наступающим, — сказал он просто.

В коридоре сразу стало шумно, куртки, бутылки, Лиля что-то говорила не останавливаясь ещё с порога, Дима смеялся, Женя принимала пакеты и думала только о том, что она так и забыла поставить лёд для шампанского в холодильник.

Потом они сели за стол.

И всё завертелось, как всегда вертится в эту ночь: тосты, смех, чьи-то истории, перебивающие друг друга, бой часов с поднятыми бокалами, мандарины, которые никто не просил, но все ели. Лиля подшучивала над Андреем, Андрей подшучивал над всеми остальными, Дима ловил взгляд Жени, иногда просто так, иногда с той едва заметной улыбкой, которую она хорошо знала.

Было хорошо. Просто хорошо, шумно, тепло, своё.