Тёплый выходной

Выходной день, суббота. Муж ушёл в гараж ещё затемно, когда мы с дочкой спали сладким сном под одним одеялом — я даже не услышала, как дверь щёлкнула, только смутно почувствовала пустоту рядом. Проснулись мы поздно, от солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы, — дочка потянулась, зевнула, прижалась ко мне тёплым комочком: "Мамочка, утро!" Я поцеловала её в пухлую щёчку: "Доброе, моя пчёлка!"

На кухне, в пижамах — моя шёлковая, её с мишками, — мы наслаждались ленью. Я, примерная мама, не спеша готовила блинчики: тесто золотистое, пузырится на сковородке, аромат ванили и масла наполняет воздух уютом. Дочка на стульчике, ножки болтаются, смотрит, как я переворачиваю первый блин лопаткой — идеально круглый, румяный. "Мам, с клубникой?" — просит она, глаза сияют. "Конечно, солнышко, " — улыбаюсь, мажу вареньем, режу тонко, кладу стопку на тарелку, поливаю сиропом. Мы едим вместе, хрустя, смеясь над тем, как сироп капает на носик — я вытираю салфеткой, она хихикает.

Звоню мужу — коротко, тепло: "Привет, любимый, как гаражный фронт? Мы тут блинчики, всё ок?" Он бурчит ласково: "Скоро, цыплята мои, целую." Дочка посидев немного со мной — облизывая пальчики, болтая про сон про фею, — вдруг спрыгнула: "Мам, поиграю в детской!" — и убежала, топот босых ножек эхом по коридору, к своим кубикам и куклам.

Я осталась за столом, допивая чай, слушая её смех из комнаты — сердце тает от этой простой радости.

Ближе к обеду дочка стала явно уставать — и от этого всё больше проказничать. То пирамидка летит на пол с весёлым визгом, то куклы вдруг "дерутся", то она уже карабкается мне на колени с громким: "Мам, ну поиграем ещё!" Я смотрю на её раскрасневшиеся щёчки, блестящие глаза и понимаю: батарейка садится, просто она сама этого не замечает.

"Солнышко, знаешь, что я думаю?" — мягко притягиваю её к себе, усаживаю на колени, поглаживаю по спинке. "Нашей принцессе пора немного отдохнуть, хотя бы часок. Тогда вечером успеем и мультик, и игру с феями." Она сначала хмурится, крутит в руках куклу, делает вид, что не слышит, но зевок выдаёт её с головой. Я целую её в лоб: "Пойдём, я тебя обниму, почитаю две странички сказки — и даже можно брать в кроватку того мишку, которого обычно нельзя."

Мы идём в детскую, я поправляю одеялко, помогая ей лечь, укрываю любимым пледом с облачками. Она ещё немного вертится, чтото рассказывает наполовину про игру, наполовину про сон, а я сижу рядом, тихо глажу по волосам. Голос мой становится почти шёпотом, когда читаю короткую сказку, и через несколько минут её ресницы уже тяжелеют. "Спи, моя пчёлка, хоть часок.

Когда я тихо укладывала дочку, читая последние строки сказки, в коридоре щёлкнул замок и послышались тяжёлые знакомые шаги. Муж вернулся. Я наклонилась, поцеловала дочку в макушку, осторожно поднялась с кровати и прикрыла за собой дверь, оставив её чуть приоткрытой, чтобы слышать ровное детское дыхание.

Вышла в коридор — он уже снимал ботинки, с потёртой курткой в руках. От него пахло металлом, сваркой, чуть гарью — этим особым запахом гаража, мужской работы. И в этот момент меня будто кольнуло: вспыхнуло чтото похожее на флешбек, лёгкое дежавю с бригадиром на площадке — та же усталость в плечах, рабочие руки, не офисные, сильные. Странно... почему я вижу в нём сейчас те же черты?

Я прошла мимо, почти не задержавшись, тихо бросив: "Привет....." — и ушла в зал, сама не своя. Встала перед окном, глядя на двор, где медленно тянулись машины и гуляли редкие прохожие. Пыталась разобраться, что это было — почему образ другого мужчины вдруг так легко наслаивается на моего собственного? Сердце стучало неровно, мысли путались: Он же мой. Почему в голове вспыхивает чужой силуэт?

Я даже не сразу заметила, как он вошёл в зал. Тихо, без слов, просто подошёл сзади, и его присутствие накрыло, как тёплое одеяло. Крепкие руки мужа легли мне на талию, скользнули выше — на грудь, уверенно обхватили через тонкую майку, пальцы сжали соски, уже набухшие от внезапных мыслей, потянули слегка, грубо, как я люблю. Я выдохнула стон, прижавшись задницей к нему, чувствуя, как его хуй наливается в штанах, твёрдый, знакомый, тычется в меня сквозь ткань. Как же приятно... свой, родной.

Шлюха в коридоре.

Его ладони всё ещё мяли мою грудь через майку, пальцы грубо сжимали соски, тянули их, заставляя меня стонать тихо, пока я тёрлась задом о его пах — чувствуя, как хуй наливается под тканью штанов, твердеет, тычется в меня горячим бугром. Но в голове бригадир: его холодный взгляд, обручальное кольцо, пряный парфюм, и похоть взорвалась ракетой, тело горело: Блядь, хочу чужака — чтоб он впихнул свой хуй мне в глотку, кончил густо, пока жена дома ждёт, а я глотаю каждую каплю.

Не выдерживаю — оборачиваюсь в его руках, губы у его уха, шепчу хрипло, голос дрожит от желания: "Дочка спит... полностью вырубилась, часик у нас чистого времени." Он замирает, дыхание сбивается, переспрашивает низко, сипло: "Что сказала, родная? Повтори." Я выгибаюсь сильнее, прижимаясь сиськами к его груди, рука скользит по его бедру: "Дочка спит крепко, как убитая. У нас часик... Хочешь, отсосу тебе? Знатно, по-шлюшьи — возьму глубоко в рот, по яйцам, выжму всё до капли, чтоб ты рычал."

Его глаза темнеют мгновенно, зрачки расширяются, он кивает резко: "Давай." Хватаю его за руку — мозолистую, тяжёлую, ещё пахнущую сваркой и гаражным маслом — и тяну в коридор, мимо приоткрытой двери детской, где тишина и ровное дыхание малышки. Шаги наши тихие, но сердце колотится, как барабан. Он моргает, упирается слегка: "Стой, зачем в коридор? Давай в зал вернёмся, дверь закроем на замок — вдруг дочка проснётся, услышит?" Голос его встревоженный, практичный, но я уже не та — во мне вселяется шлюха, похотливая, что жаждет не мужа, а бригадирова хуя: грубого, женатого.

Игнорирую, толкаю его к пуфику у входной двери — низкому, обитому потёртой экокожей, для сбрасывания сумок. "Обуйся сначала, " — командую я тихо, в голове — фантазия взрывается: я под столом бригадира в вагончике, на коленках по шершавому полу, мелкие камушки впиваются в кожу, больно, реально, пока я жадно сосу его хую, он молчит холодно, рука на затылке. Блядь, хочу так по-настоящему, чтоб камушки рвали колени, а он кончал в глотку. Муж моргает, не понимая, а я лижу губы, ускоряя — фантазия жжёт сильнее реальности.

Командую тихо, но властно, видя его полное не-понимание: брови нахмурены, он стоит, как баран, штаны комкаются от стояка. Сажаю его силой — толчок в грудь, он плюхается на пуфик, ноги расставлены, пах на уровне моих глаз. Опускаюсь на колени перед ним, прямо на холодный линолеум прихожей — колени ноют, но похоть глушит всё: сапоги его грязные, чёрные, рабочие, жмут мне в бёдра, оставляя следы грязи на пижамных шортах.

Пока обуваю его медленно, пальцы дрожат на шнурках — затягиваю узлы туго, глаза мои на уровне его ширинки: ткань натянута, бугор пульсирует, очертания головки проступают сквозь джинсы. Он, не выдержав моей медленной пытки, сам медленно расстёгивает ремень — звякает пряжка, тихо, но эхом в тишине коридора, трусы выпирают, и хуй выскакивает полутвёрдый, тяжёлый, горячий, венки набухли, головка розовая, уже блестит от предсемени. Запах мускуса, гаража, соли — бьёт в нос, и шлюха во мне рычит: Сейчас заглотишь, сука, представляя чужака — овладей его членом, высоси душу.

Я наклоняюсь ближе, губы обхватывают его головку — горячую, солоноватую, знакомую до дрожи, — язык скользит по венам, сосу медленно, глубоко, слюна течёт по стволу, капая на линолеум. Но чувства — чистое предательство: каждый заглот, каждый хлюп — как измена, будто я коленопреклонённая шлюха бригадира в вагончике, сосу его женатому хую под столом, пока муж дома греет ужин. Блядь, я ему изменяю в голове, — пульсирует мысль, — его кольцо блестит в фантазии, мозоли на руках тянут за волосы, а не нежные пальцы мужа.

Мозг захатила фантазия целиком: вижу не мужа, а бригадира — холодный взгляд сверху, парфюм корицы в ноздрях, камушки впиваются в колени, хуй толще, грубее, бьёт в горло, сперма густая, чужая. Глаза затуманиваются — зрачки расширяются, взгляд стеклянный, пустой, муж меня не узнаёт: его жена исчезла, осталась похотливая шлюха, стонущая в глотку.

Я сосу его хуй жадно, по самые гланды, слюна хлюпает, язык лижет яйца, фантазия о бригадире жжёт мозг — но вдруг отрезвление бьёт, как холодный душ: Стоп, что я натворила? Муж на пике, бёдра напряжены, хуй дергается во рту, он заводится не на шутку — пальцы в моих волосах стискивают сильнее, не отпускают, толкают глубже, рычит: "Да, сука, глотай!" Он включился в игру полностью, не хочет меня отпускать, а я чувствую — вот-вот кончит, венки пульсируют, головка набухла до предела.

Паранойя накрывает лавиной: Он поймёт, что я не с ним мыслями — глаза стеклянные, стоны не те! Дочка услышит, увидит маму-шлюху на коленях с хуем во рту! Я пытаюсь отстраниться, давлю ладонями на его бёдра, мычу "хватит", но он не даёт — держит голову железной хваткой, прижимает к себе: "Ещё, родная, почти!" Я встаю на ноги, колени ноют, голова всё ещё одета по самые яйца на его члене — стою полусогнутая, рот набит, слюна капает на пол, а он сидит на пуфике, вгоняя глубже снизу вверх.

Он тоже встаёт резко, синхронно — теперь мы стоим лицом к лицу, его хуй торчит вертикально в моей глотке, и он начинает накачивать спермой: первый поток бьёт в горло, густой, горячий, много, слишком много — переполняет рот, просачивается через полное кольцо моих губ, белые струйки текут по подбородку, капают на майку, пачкая соски. Я давлюсь, кашляю тихо, пытаюсь проглотить, но он держит секунду дольше, рыча: "Всё бери!" Наконец отпускает — я отшатываюсь, сплёвывая излишки в ладонь, вытираю рот, сердце колотится в панике: Запах, следы... Дочка прибежит сейчас! Он заметил мои глаза? Конец всему... А он ухмыляется, поправляя ширинку: "Дикая ты сегодня."

Шлюха отступает, остаётся только вина.