Ночь наездницы

Я сидела сверху на нём, медленно двигаясь, как будто время растянулось в густую, тёплую патоку. Его член во мне было твёрдым, как корень старого дуба, уходящий в землю, а мои бёдра обхватывали его талию, скользя по потной коже. За окном ночь дышала чёрным бархатом — густая, безлунная, с редкими искрами далёких огней, что мерцали, словно глаза волков в лесу. Комната тонула в полумраке, только слабый свет уличного фонаря просачивался сквозь шторы, рисуя золотистые полосы на его груди, поднимающейся и опускающейся в такт моему ритму.

Боже, как же это идеально, — подумала я, чувствуя, как каждый мой медленный толчок посылает волны тепла от низа живота вверх, к груди, к кончикам пальцев. Его руки лежали на моих бёдрах — не сжимали, а просто держали, пальцы слегка впиваясь в кожу, как якоря в песке. Я наклонилась чуть вперёд, волосы упали на его лицо водопадом чёрных нитей, и он вдохнул их запах. Он мой сейчас, полностью. Не тот парень из офиса, не тот, кто спорит по мелочам. Здесь, подо мной, он — океан, а я — волна, что накрывает его снова и снова.

Ночь за окном шептала секреты: ветер шуршал листвой, как шёлк по голой коже, где-то вдали прогремел грузовик, эхом отдаваясь в моей груди. Я ускорила движение — нет, не резко, а плавно, как маятник старинных часов, — и увидела, как его глаза, полузакрытые, вспыхнули в полумраке. Зрачки расширились, чёрные омуты, в которых я тонула. Почему именно так? Почему не на спине, не сбоку? Здесь я королева, наездница на диком коне, что фыркает и дрожит подо мной. Его дыхание — горячий ветер в моей пустыне, а я веду его галопом сквозь ночь.

Мои движения стали глубже, медленнее, каждый подъём — как вдох, каждый спуск — выдох. Пот стекал по моей спине, капли падали на него. Он близко, я чувствую — мышцы напряглись, как струны скрипки. Но я не спешу. Эта ночь наша, бесконечная, как звёздное небо за стеклом.

Его руки сжались сильнее, и он прошептал моё имя — хрипло, надломленно. А........ Это слово ударило током, разнеслось по венам. Я наклонилась, губы коснулись его уха: "Не торопись. Наслаждайся." Мои мысли вихрились: Я люблю эту власть. Не грубую, а нежную, как шелк. Он думает, что ведёт, но здесь — я. Мои бёдра — рычаги, мои вздохи — команды. Ночь смотрит на нас, одобрительно моргая огнями.

Время растеклось. За окном проступил лёгкий туман, обволакивая улицу молочно-белым покрывалом, и комната наполнилась нашим запахом — солью, мускусом, чем-то первобытным. Я ускорилась чуть-чуть, чувствуя, как его тело отвечает, изгибается навстречу. Волны нарастали внутри меня: сначала лёгкие, как рябь на воде, потом — цунами, что сносит всё.

И вдруг он прошептал, голос хриплый, прерывистый: "А дочка наша спит? Ты уходя её проверила?" Его слова ударили, как холодный дождь в разгар жары. Я замерла, всё ещё сидя сверху, лицом к двери нашей спальни — той самой двери, что вела в коридор, где в соседней комнате спала наша малышка. Дверь была приоткрыта на щель, и в ней чернела тишина ночи. Сердце ухнуло в пятки. Проверила ли? Да, конечно, перед тем как мы заперлись здесь, я заглянула — крошка сопела во сне, кукла прижата к щеке, ресницы трепещут, как бабочкины крылья.

Я посмотрела на дверь, напряглась, прислушиваясь. Он тоже замер подо мной, дыхание затаено. Мы оба ловили каждый шорох: скрип половицы? Шаги босых ножек? Но за дверью — только ночь, густая и сонная, с далёким гулом машин и шорохом тумана по стеклу. Тишина. Полная, надёжная. Она спит, наша радость. Не проснётся. Не сейчас.

Это было как сигнал ему — будто именно эта пауза разожгла в нём огонь. Его руки сомкнулись на моей талии стальным захватом, пальцы впились в кожу, оставляя следы, как клеймо. Он подтянул меня к себе резко, мощно, и я упёрлась ладонями в подушку над его головой — ткань смялась под пальцами, пахнущая нашим потом. О боже, вот оно. Он берёт контроль. И он стал неистово меня трахать — толчки снизу, дикие, как бури в океане, каждый удар отдавался во мне эхом грома. Мои бёдра дрожали, волосы хлестали по лицу, как плети, а я упиралась руками в подушку, тело изгибалось в такт его натиску.

В вихре этого я приблизила своё лицо к его — близко, так что наши дыхания смешались в горячий пар. Мои губы были влажными, набухшими, пухлыми — как спелая вишня, пропитанная росой. Перед тем как заскочить на него сверху, я знатно отсосала ему: взяла глубоко, языком кружа по головке, чувствуя, как он набухает во рту, пульсирует от моих движений. Я умею сосать — с наслаждением, с огоньком в глазах, глядя снизу вверх. Если честно, люблю это делать: власть над ним в моих губах, его хриплые стоны, вкус, что остаётся на языке, как тайный эликсир.

От минета мои губы всегда такие — сочные, припухшие, блестящие от слюны и его следа. И он обожает целовать меня после — именно в этом состоянии. Даже сейчас, в разгар бури, его глаза потемнели от желания, и он потянулся, захватывая мои губы. Поцелуй вспыхнул ярче, чем раньше: жадный, дикий, язык ворвался внутрь, смакуя наш смешанный вкус — солёный, первобытный. Зубы прикусили мою нижнюю губу, руки в моих волосах, тянут вниз, ближе, пока толчки не ослабевают ни на миг. Да, вот так, — пульсировала мысль сквозь стоны. Целуй меня после моего минета — сильнее, жарче, как будто я твоя королева похоти.

Я всегда замечала, как меняюсь в такие моменты. Если я просто сосу ему, и он кончает в рот, не успев войти — магии нет, просто разрядка, как вспышка фейерверка в дождь. Но стоит мне отсосать, а потом ему войти в меня — что-то происходит. Я из домашней девочки, мамы с фартуком и сказками на ночь, превращаюсь в шлюху. Конечно, ему я не разрешаю даже думать такое — пусть и не смей материться, называть меня так, это табу. Но про себя я знаю: в эти мгновения я именно она, с вкусом его хуя на губах, во рту, и тут меня изнутри что-то раздвигает. Он входит в меня, а ощущения минета не пропадают — они пульсируют, эхом отдаются внутри, особенно если он прервал процесс на пике, я не довёла до конца.

Вот как было сегодня: я сосала ему знатно, губы скользили, язык ласкал, он стонал, хватая за волосы, близко-близко к краю... И вдруг — он меня приподнял, вошёл одним толчком. Вкус остался — солёный, густой, на языке, на губах, — и теперь каждый его удар снизу разжигает это в пламя. Я шлюха сейчас, — шептала я себе, пока поцелуй разгорался ярче: его губы жадно смаковали мой рот, язык вылизывал следы, а внутри меня — вулкан. Домашняя А..... ушла, осталась она — голодная, дикая шлюха.

Он приподнял мои бёдра чуть больше, держа их на весу легко, как всегда ему удавалось, словно я пёрышко в его сильных руках. Шлепки наших тел — тот громкий, мокрый ритм — прекратились мгновенно, воздух замер. Я опомнилась резко: Дочька! Она у нас уже большая, если услышит — поймёт, что происходит. А мне так не хочется ей объяснять, отнекиваться. Она и так многое знает, эти глаза взрослые в детском личике. Я отклонилась назад, потянула за одеяло — тяжёлое, тёплое, пахнущее нами.

Его руки скользнули по моему телу: по животу, вверх, к груди. Один набухший сосок — он взял в пальцы, покрутил нежно, но твёрдо, как винтик в механизме желания, потом второй. Волна жара прошла по коже, соски встали торчком под его касаниями. Я накрыла нас одеялом до плеч, плотным коконом, и позволила ему продолжить. Он приподнял меня за бёдра снова — теперь всё было тихо, без звука тел, без шлепков. Одеяло глушило всё: только наши дыхания, тяжёлые, синхронные, и лёгкие скрипы кровати, как шёпот ветра.

Он это понимал — как отец заботился о моём статусе матери, замедлил, сделал бесшумным. Но я чувствовала: он хочет секса, жадно, до конца. Странная ситуация для нас — мы примерные родители днём, с утренними хлопатами и школьными рюкзаками, а ночью... это же неприлично, запретно. Под одеялом, как воровки, — думала я, пока его толчки снизу возобновились плавно, глубоко, без единого шума. Его пальцы всё крутили соски, посылая искры вниз, к тому месту, где мы соединялись. Дверь в коридор молчала, туман за окном скрывал нас от мира, и я сдалась этому ритму — тихому, но яростному, как подземный пожар.

Мы — родители, но и любовники. Неприлично? Может быть. Но это наше.

Под одеялом, в этой душной тишине, он держал мои бёдра на весу и трахал снизу — медленно, но глубоко, каждый толчок вгонял его толстый, венозный хуй в мою мокрую киску до упора. Я чувствовала его целиком: головка раздвигает складки, как горячий нож масло, растягивает стенки, заполняет пустоту набухшим стволом — твёрдым, пульсирующим, как живое животное внутри меня. Сок тек по нам обоим, смачивая всё — мои губы там внизу опухли, хлюпают тихо при каждом движении, а его яйца шлёпают по моей заднице, оставляя липкие следы.

Блядь, как он меня растягивает, — думала я, кусая губу под одеялом, пока его пальцы мяли соски. Каждый удар — как удар кузнеца: вбивает глубже, трется о точку внутри, что посылает молнии в клитор, заставляя бёдра дрожать. Он выходит наполовину — вакуум тянет меня за ним, стенки сжимаются, жадные, — а потом врывается снова, грубо, до матки, булькая в моей слизи. Жар от его хуя растекается, как расплавленный металл.

В этом ритме, под глухим одеялом, в голове стали всплывать образы — сначала спокойно, как лёгкие тени. Губы обхватывают член, твёрдый, горячий, язык скользит по венам, вкус соли на нём. Мой минет ему, — подумала я, — ничего такого. Но с каждым его толчком в киску образ ярче: головка пульсирует во рту, яйца шлёпают по подбородку, а лицо сверху... не его. Чужое — незнакомец, с резкими чертами, потными волосами, глазами, что жадно смотрят вниз. Как же так? Это чужой мужчина, чужой, не родной хуй я сосу!

Сердце заколотилось паникой. Откуда он? Как вполз в мою голову? Я попыталась отбросить образ — сжала глаза, вцепилась в одеяло, но следующий удар мужа вгоняет его глубже: теперь я вижу ясно — этот чужак хватает меня за волосы, трахает рот грубо, сперма брызжет на язык. Потерялась. Нет, нет, это предательство!

Он почувствовал — мои бёдра напряглись, я зашипела сквозь стон, стала яростной сверху: впиваюсь в него сильнее, двигаюсь дико, ногти царапают его плечи. Что со мной? Но в этот миг я смирилась с образом — он не ушёл, а разгорелся: чужак передо мной, я сосу его жадно, а муж снизу трахает мою киску. Два хуя — один в фантазии, другой в реальности. Это желания, — осознала я, кончая яростно, сжимаясь вокруг него. — Хочу, чтоб меня трахали другие, чтоб сосать чужака, пока мой ебёт меня. Запретное пламя.