Милли полулежала в кровати. Пшеничные ее локоны струились по подушке и по голым плечам, выглядывающим из-под одеяла. Оливер превосходно понимал этот намек, усиленный взглядом Милли — стыдливым, зовущим, смущенным и счастливым одновременно. И сам изнывал от предвкушения. Сейчас он подойдет, откинет одеяло, чтобы влезть под него — и успеет в этот миг увидеть всё-всё, все тайны и чудеса, окутанные пододеяльным сумраком, и проникнуться им сильнее, чем если бы сразу увидеть всё открыто. И вдруг озябнуть, и покрыться мурашками, и ужаснуться тому, что Милли, та самая Милли — лучший его друг, товарищ или как ее назвать, — сейчас превратится в это. В голое обжигающее существо, которое не вмещалось ни в какие слова и жило только в прикосновениях.

Особой жути этой метаморфозе добавляла мысль, сквозящая где-то на заднем плане: о том, что они с Милли не просто шурум-бурум, а делают дело. Их общее дело, которое и свело их вместе.

— Простите, я Оливер Смит... я по объявлению... это ведь здесь, да?

— Почему я должна тебе все объяснять! — орала на Оливера полная морщинистая секретарша в предбаннике. — Что, не видишь цифру “триста восемь” на двери? Или не умеешь читать? А? Не слышу?

Оливер кривился. Пора бы уже научиться отвечать на подобное хамство, благо тебе давно не пятнадцать. Местечко, конечно, еще то: надоедливая нищенка на входе, которой он отдал последний шиллинг, выдвижная дверь в коридоре, вылетающая из пазов (пришлось вставлять ее обратно), — и теперь еще эта мегера. Оливер нервно вскинул голову, набрал дыхания, чтобы что-то сказать, но вместо того толкнул дверь и вошел в кабинет.

Там сидел немолодой лысеющий мужчина невнятного вида. Он встретил Оливера неожиданно острым взглядом и улыбнулся:

— Мистер Смит?

— Да, сэр.

— Вашего отца звали Джон Смит?

— Да, сэр. Потому я и...

— Будьте любезны паспорт и свидетельство о рождении.

Оливер отдал ему документы. Негромко напевая, лысый внимательно изучил их, то и дело кидая в Оливера такие же взгляды. Тот осмотрелся: кабинет как кабинет, но в стене зачем-то прорублено окно, выходящее в коридор с той самой сломанной дверью.

— Хорошо, очень хорошо. Садитесь, — лысый отдал ему документы и кивнул на кресло. — Меня зовут Лоу, Ричард Лоу. Предвижу, что у вас множество вопросов, но вначале, если позволите, задам вам свои. Вы курите?

— Нет.

— Пьете?

— Тоже нет. Я помню все требо...

— Имеете какие-либо иные зависимости? Кокаин, морфин, опиум? (Оливер раздраженно качал головой.) Если мы предварительно убедимся, что вы нам подходите, мы возьмем у вас анализ крови. А также проведем экспертизу ваших документов...

— К чему подхожу?

— К делу, ради которого вы здесь, — прищурился Лоу. — К получению пяти тысяч фунтов.

— Вот как? — поднял брови Шерлок Холмс, восседая в своем кресле. — В объявлении так и было сказано?

— Именно, — хором ответили Оливер и Милли, одновременно кивнув.

— Оно у вас при себе?

Оливер достал газетные вырезки. Холмс выхватил их и громко прочитал вслух:

— “Пять тысяч фунтов стерлингов человеку по фамилии Смит! Условия на собеседовании. Все абсолютно законно, никаких махинаций. Требования: имя отца претендента должно быть Джон; имя самого претендента может быть любым; сирота; возраст до двадцати трех; привлекательная внешность; отсутствие вредных привычек; хорошее здоровье; добрый и мягкий характер. Женатых просьба не беспокоить. С собой иметь паспорт, свидетельство о рождении, медицинскую книжку. Бриджертон-роуд, сто пятьдесят три, пятое крыло, офис триста восемь, спрашивать Ричарда Лоу, с десяти утра до шести вечера с понедельника по пятницу...” Дэйли Экспресс, не позднее прошлого года, — говорил Холмс, вертя в руках объявление. — А второе?

— По второму пришла я, сэр, — кивнула Милли.

— “Требуется девушка-сирота, желающая получить пять тысяч фунтов стерлингов и улучшить свое семейное положение. Условия на собеседовании. Все абсолютно законно, никаких махинаций. Требования: возраст до двадцати трех; привлекательная внешность; отсутствие вредных привычек; хорошее здоровье; добрый и мягкий характер. Замужних просьба не беспокоить. С собой иметь паспорт, свидетельство о рождении, медицинскую книжку. Бриджертон-роуд, сто пятьдесят три, пятое крыло, офис триста восемь...” Та же Дэйли Экспресс. Любопытно, — чеканил Холмс, разглядывая объявление на просвет.

— О да, сэр, — почтительно подтвердил Оливер.

— Именно там, в офисе триста восемь, вы и познакомились с будущей миссис Смит?

— Да.

— Насколько я понимаю, оба объявления брачные. На такое предположение наводит то, что я имею удовольствие видеть вас супружеской парой. Но в мужском объявлении об этом не сказано, а в женском присутствует лишь неопределенный намек, к тому же оба объявления размещены в рубрике деловых, а не брачных объявлений. Очень, очень любопытно. Пожалуйста, продолжайте! — Холмс по-птичьи склонил набок седую голову.

— Было видно, что я понравился этому Лоу. Во всяком случае, мне так показалось, — снова начал Оливер. — Он сказал мне: “итак...”

— Итак, вы хотите узнать, что вам нужно сделать, чтобы получить пять тысяч фунтов?

— Хотелось бы, сэр, — кивнул Оливер.

— Отвечу сразу и без обиняков: вам нужно жениться.

— На ком?! — изумился тот.

— На девушке, с которой я вас познакомлю.

— Фиктивный брак?! — возмутился Оливер, приготовившись встать. — В объявлении написано, что все законно!

— Почему фиктивный? — обиженно переспросил Лоу. — Разумеется, настоящий.

— По принуждению?

— Разве вас кто-нибудь принуждал прийти сюда, мистер Смит? — осведомился Лоу.

— Меня нет, а бедную девушку?

— Она пришла по такому же объявлению, как и вы.

— Что?..

— Если вы соблаговолите выслушать меня, мистер Смит, — сказал Лоу, — то пять тысяч фунтов будут немного ближе к вам. Итак, для того, чтобы получить их, вам нужно вступить в законный брак. Скажу сразу: выбрать себе спутницу жизни вы не сможете. Вы или женитесь на девушке, которую вам предложу я, или отказываетесь от дела. Поверьте, кроме вас, желающих немало, хоть вы подходите и больше других.

— Чем же?!

— Всем сразу. Вы добры: подали нищенке у меня под окном, хоть и сами отнюдь не богач. Вы ответственны: приладили на место сломанную дверь, а не плюнули на нее, как многие. Вы мягки: не стали ругаться со сварливой секретаршей. И, наконец, вы привлекательны, а для девушки это едва ли не главное качество, перекрывающее все перечисленные, хоть и они важны...

— Для чего? Для чего важны?

— Для крепкого брака. Мне нужно, чтобы вы не разбежались в первый же месяц, а продержались столько, сколько нужно для рождения и воспитания ребенка.

— Вы хотите, — произнес Оливер вне себя от изумления, — хотите, чтобы я женился на вашей девушке и сделал ей ребенка? Для чего? Чтобы потом отнять его у нас?

— Ну вот вы опять, — упрекнул его Лоу. — Сказано же: все абсолютно законно. Никто не отберет у вас ребенка, растите его на здоровье. Но если в течение двух лет вы его заведете — получите по пять тысяч фунтов. 

— А... выходит, разойтись мы уже не сможем? А если я полюблю другую?

— Отчего же: сможете. Разводитесь, если хотите, но в этом случае не видать вам никаких пяти тысяч, даже если у вас будет ребенок. Мне нужна крепкая британская семья, а не “поматросил и бросил”.

— Почему я не могу выбрать девушку? — спросил Оливер, помолчав. — Если у вас их много, как вы говорите?

— Потому что это порочный путь. Если вы ее выберете — непременно будете колебаться потом, ту ли выбрали, не ошиблись ли. А это ослабляет брак. Напротив, элемент роковой предопределенности сблизит вас с будущей женой, если вы, конечно, понравитесь друг другу. Никакого принуждения: чуть что не по вам или не по ней — можно выйти из игры в любой момент. И до свадьбы, и после. И вы ничего не теряете — кроме потраченных нервов, конечно, — равно как и не получаете. Итог один: пять тысяч — фьюить!.. — Лоу сделал пальцами в воздухе.

— Хорошо, — кивнул Оливер. И нервно рассмеялся: — Все-таки что-то здесь не то. Так мне кажется. Аморально как-то.

— Отнюдь, мистер Смит! То, что я вам предлагаю, гораздо моральнее тех отношений, в которые обычно вступают люди вашего круга. Прошу не принимать на свой счет: я ничего не знаю о вас лично и обобщаю на основе, ткскзть, общественных наблюдений...

— Хорошо, — в который раз уже сказал Оливер. — А вам-то что с этого? Какой у вас интерес дарить посторонним людям пять тысяч фунтов за рождение ребенка?

— Об этом не переживайте, — бесстрастно отозвался Лоу. — Лучше ознакомьтесь с этим, — и сунул ему какую-то бумажку.

— “Обязательство, — читал Оливер. — Я, нижеподписавшийся, обязуюсь передать Ричарду Лоу все деньги, полученные мною в этом банке от миссис Цинтии Форджер, за исключением пяти тысяч фунтов стерлингов, которые останутся на моем счету...” Цинтия Форджер? Я не знаю никакой Цинтии Форджер!

— Узнаете. Если сделаете ребенка.

— И она должна перевести мне премию за это, ткскзть, свершение, которой я должен поделиться с вами, оставив себе пять тысяч?

— Точнее, десять: ваша будущая жена подпишет точно такое же обязательство. У нее будет личный счет, но мы-то знаем, кто управляет семейными финансами, — подмигнул Лоу.

— Черт возьми, — вздохнул Оливер. — Черт возьми... Где девушка?

— Это какой-то абсурд, — пожаловалась Милли.

Оливер редко робел в женском присутствии, но она была так красива, что у него будто вата навязла в зубах.

— Абсурд, — кивнул он. — Вызванный жадностью. Моей, по крайней мере, — поправился он на всякий случай.

— Что же, по-вашему, у меня какая-то другая мотивация? — возмутилась Милли. — Думаете, я страдаю от недостатка ухажеров? Или, может, я старая дева? Мне девятнадцать, и... эээ... — замялась она, глядя на унылое лицо Оливера. — Правда, они все прохвосты.

— Ухажеры?

— Угу, — фыркнула Милли. Смех ее совершенно невозможно было выдержать. — Нет, я здесь затем же, что и вы: из-за денег. Абсурд, правда?

Они гуляли по Гайд-парку. Это была специальная ознакомительная прогулка, на которой Милли с Оливером должны были лучше друг друга узнать. Лоу дал им особый список тем, рекомендованных для беседы: любимые книги, фильмы, актеры, яркие впечатления, жизненные цели, заветные мечты. Пока что не вышло затронуть ни одну из них, да Оливер не слишком-то и старался, и Милли тоже. Говорили, о чем говорилось: с натугой, с запинками и постоянными смешками Милли, от которых по телу Оливера пробегали маленькие зябкие мурашки.

Милли была высокой кудрявой блондинкой с серыми глазами и пухлым живым лицом, как с голландских портретов. По ней как-то сразу было видно, что это душа без камня за пазухой и в чем-то, может быть, по молодости наивная, но при этом отнюдь не глупая. А ещё в ней было щемяще красивым буквально все: руки, округлое лицо с шелковой кожей, меняющее тысячу выражений в минуту, всегда розовые щеки, улыбчивый, чуть искривленный рот, золотистый пух волос, которые Милли не стригла, как другие — жалко было, — и эти глаза умного ребёнка, который уже во какой вымахал и все удивляется этому...

— Ведь я, по сути, почти согласилась торговать своим телом, — говорила она.

— Почти согласились? — переспросил Оливер.

— Эээ... нууу...

Таких неловких пауз в их разговоре было уже предостаточно. И на этот раз он не выдержал:

— Честно говоря, я бы... ну... если бы даже не было никаких пяти тысяч фунтов, — завел Оливер, — то...

— Вы пытаетесь сказать мне, — помогла ему Милли, — что я вам понравилась?

— Да, — со смехом выдохнул тот. — Именно. Очень. Я... я понимаю, — не дал он ей продолжить, — понимаю, что вряд ли могу рассчитывать на взаимность, но... Расскажите хотя бы, что вас привлекает в людях. И что вас бесит. Чтобы я не попал впросак. А то...

— А то? — прищурилась Милли.

— Честно говоря, уж очень хочется тоже вам понравиться.

— Вам это почти удалось, — буркнула Милли себе под нос.

Они подошли к фонарю, и Оливер увидел, что она вся малиновая до кончиков ушей.

— Чрезвычайно любопытно, — качал седой головой Холмс. — Стратегия загадочного мистера Лоу явно оправдала себя: он отобрал именно вас — и вы сразу подошли друг другу.

— Мало того, — добавила Милли. — Мы женаты уже больше года — и ни разу не поссорились.

— Мы сдружились как-то сразу, — кивнул Оливер. — Не просто подошли, а именно сдружились. Наша жизнь во многом похожа: оба сироты, обоим пришлось самим пробиваться... Впрочем, всеведущий мистер Лоу предусмотрел и это, — рассмеялся он.

— О да, — кивнул Холмс. — Он предусмотрел все.

— Что вы имеете в виду, мистер Холмс? — спросила Милли после паузы. — Вам уже что-то ясно в этом деле?

— Мне все ясно в этом деле, — кивнул он. — Как, впрочем, и вам. Остается уточнить некоторые детали. Для этого необходимо выслушать ваш рассказ о встрече с Цинтией Форджер.

— Нам точно стоит иметь с ней дело? — спросила Милли. — Мы ведь потому и пришли к вам.

— Мы колеблемся, — кивнул Оливер. — Пять тысяч фунтов, конечно, сумма огромная...

— А десять — еще больше, — ввернул Холмс.

—.. .но, понимаете, нам неплохо и так. Чудесный мистер Лоу подарил нам друг друга, и... Конечно, деньги не помешали бы, но...

— Но мы боимся, — подключилась Милли, — не будет ли это опасно для нашей маленькой Оливии. Что замыслил этот Лоу?

— Что замыслил этот Лоу? Как думаешь? — спросил Оливер. Не для столько для того, чтобы услышать ответ, сколько для того, чтобы хоть что-то спросить.

Что-то, отвлекающее от того, что должно произойти.

Сегодня.

Сейчас.

Черт возьми, почему так страшно? — думал он.

— Понятия не имею, — сказала пунцовая Милли. — Наверняка у него какая-то своя игра... но с виду вроде все чисто. Да?

— Наверно...

Они замолчали, стоя друг против друга: Милли в скромном белом платье, сошедшем за свадебное, Оливер в брючном костюме, купленном в долг. Оба знали, что сейчас должно быть — и оба не понимали, как начать. Казалось бы — давай, прикоснись, обними-поцелуй; но совершенно очевидно было, что с Милли так нельзя. Вот нельзя и всё. Почему — Оливер и сам не понимал. Если вот так нельзя, тогда как можно?

— Что делать? — все-таки спросила Милли. Вот наивная душа. — Раздеваться?

— Наверно, — отозвался Оливер.

— Кто первый?

— Не я точно, — возмутился Оливер, подтянув для верности штаны.

— Почему?

— Потому, — бормотал он. — Не знаю. Неправильно так.

— Значит, все должны делать женщины?.. Ну ладно. А может, — жалобно-возмущенно спросила Милли, — может, вообще можно не раздеваться?

— То есть? — удивился Оливер. — Постой. Ты что, не знаешь, как... как это делаетс...

— Да знаю я! Не маленькая. Но не обязательно же все снимать. Можно юбку приподнять, приспустить там что-то, — бормотала абсолютно малиновая Милли, глядя вбок.

— Ну уж нет, — теперь уже всерьез возмутился Оливер. — Так у меня точно ничего не получится. Или раздеваться, или... может, потом? — вдруг сменил он тон. — В другой раз как-нибудь? Не обязательно же все сразу.

— Нет, — обреченно отозвалась Милли. — Потом будет то же самое. Раз уже взялись — надо делать.

— Да, — поддакнул Оливер, как дурачок.

Они помолчали, морщась от неловкости.

— Отвернись, что ли, — чужим голосом сказала Милли. — А лучше выйди.

— Да... конечно, — суетливо отпрянул тот и выскочил за дверь.

Прикрыл её. Застыл, вытянув шею. Несколько раз тянулся к дверной ручке, но всякий раз отдергивал руку. Потом спросил из-за двери:

— Можно?

Голос Милли неразборчиво проговорил что-то.

— Не слышу! Можно к тебе?

И, уловив, как ему показалось, утвердительные интонации, Оливер медленно приоткрыл дверь, предварительно постучав.

Сердце его колотилось так, что, казалось, его удерживала в груди только одежда. У кровати стояла полностью обнаженная Милли, прикрываясь двумя руками. По лицу её текли слезы.

— Эээ, — замер Оливер, разрываемый противоположными импульсами. Было непонятно, какому из них управлять голосом. — Эээ... Милли... ты что... ты чего... бедная моя...

— Я не могуууу!!! — вдруг выгнуло ее. Пару секунд Оливер смотрел, скрипя зубами, как она корчится в плаче, затем кинулся к ней и, не соображая, что творит, обхватил за все голое и принялся гладить и целовать, приговаривая — «ну Милли, ну не надо, не плачь, маленькая моя, бедная моя, ну не надо, не надо...»

Милли почти сразу уткнулась в Оливера, пряча лицо в его пиджаке, — а он целовал её, целовал везде, куда дотягивались губы, чувствуя эту волну, идущую от розового дрожащего тела, целовал и вминал в себя всю Милли, упругую, живую, невозможно голую и близкую, и все видел на ней, все тайные места — и сливочные пудинги с вишенками, и кошачью холку между ног, — и трогал, и мял, и был все ближе и плотнее, и почему-то был уже полуголый, ибо нельзя сраститсь сквозь тряпки, можно только голым к голому, и ещё крепче и туже, до судорог, до горящих обожженных языков, до боли в лобках, вжатых друг в друга...

Оливер не понял, как это, а просто в какой-то миг осознал: малиновая Милли извивается под ним, колыхает вишенками в пудингах и таращит на него изумленные, будто единорога увидела, глаза, — а он глубоко и туго в ней, плотненькой, терпко-сладкой, подмахивающей не в такт, — толкается, прыгает зверем и хрипит, ибо только что лизал ей нёбо её так, что забыл дышать. И чувствует, что вот уже совсем, совсем, совсем скоро... и она тоже чувствует, потому что влипла в него взглядом, и глаза будто спрашивают: это что, это правда со мной, это на самом деле сейчас будет... будет... будет... аааааааааааа!..

Вначале у них была странная двойная жизнь. Днем они общались, проводя все свободное время вместе. Оба не имели близких друзей и изголодались по настоящей дружбе; оба сразу почуяли, что друг другу можно доверять — и часами болтали, гуляли и читали вслух, ничем не напоминая обычных молодоженов. Не было охов-вздохов, томно закатанных глаз, не было объятий и поцелуев — разве что в носик, — зато были шквалы веселых шлепков и пинков, будто оба в детство вернулись; были руки за руку, были прически, которые Оливер увлеченно делал Милли, как любимой кукле, и прочие невинные удовольствия, которым он мог бы предаваться с сестренкой, если бы у него имелась таковая.

А ночью у них было Дело.

Днем они стеснялись, да и ночью Милли пряталась под одеялом до последнего, — но... Насколько крепка была дневная плотина приличий — настолько же бурно ее прорывало ночью. Милли бывала страстна до воя, до надсадных воплей и расцарапанной Оливеровой спины. От ночи к ночи плотина таяла: вот уже и днем Милли нет-нет, да и чмокнет Оливера в висок, в щеку, а то и в губы, а то и лизнет влажным язычком, а то и щекотнет им шею, влижется в ухо, в шею, в те же губы, раскупорит их, чтобы влипнуть в мужа всем своим голодным ртом прямо среди бела дня...

Впервые это случилось днем на третьей неделе брака. Милли не прикрывалась (нечем было) и, распакованная Оливером догола, хныкала от стыда, — но вдруг поняла, что такое этот стыд. Он как озеро, в котором ты плавала в детстве: если не бояться, если отдаться ему — не утонешь, а будто переселишься в чужое тело, в котором бывает то, чего не бывает в твоем. У нового бесстыжего тела Милли были груди, которыми хотелось трясти и шлепать Оливера по лицу — и она так и делала, задыхаясь от бесстыдства; были бедра, которыми хотелось вилять и юлить, талия, которая хотела гнуться по-змеиному; и была, наконец, она — сокровенная глубь ее тела, которую хотелось распахнуть, разведя ноги циркулем — и Милли далеко не сразу решилась на это, но когда все-таки распялилась перед Оливером всей стыдобой, умирая одновременно от смущения и от доверия, которому уже не было границ, — тогда Оливер взревел и буквально вломился в нее, одним толчком вогнав свой брандспойт на всю длину, и это была гонка на выживание, в которой первой не выдержала и сломалась его кровать. Пришлось сползти на пол восьмилапым пауком, не разлепляясь, и продолжить прямо там:

— Ы! Ы! Ы! — яростно толкалась Милли: ей казалось, что Оливер недостаточно глубоко в ней, хотелось глубже, глубже, до горла и до мозгов, чтобы не было внутри ничего, кроме этого, долбящего, пихающего и льющего огненную влагу прямо в ее сердце.

Она игралась им, шлепала и чесала Оливеру яйца, лизала взбухшую лиловую башку этому червю, который был так глубоко в ней, сосала ее и ловила ртом брызги семени, из которых появляются дети, если набрызгать там. Она заставляла Оливера мочиться при ней и мочилась сама, обмирая от бесстыдства, острого как сон, о котором не расскажешь никому, даже себе.

Прошел месяц — и Милли было не узнать. Если раньше она прятала все телесное, сколько это возможно, то сейчас наоборот — выпячивала его, дразня себя и Оливера. Она взяла моду ходить по дому в чем мать родила, орудовать в таком виде на кухне, подавать на стол и чинно завтракать, капая медом себе на соски и заставляя Оливера слизывать тягучие золотые капли. Она обожала, когда он сосет ее — а он готов был это делать часами, опаздывая на службу, — и опаздывала сама, и бегала в уборную, чтобы потрогать себя под одеждой, воображая, что с ней будет вечером дома...

Забеременела Милли на третьем месяце брака. Ее шатало, мутило, иногда рвало, — но все равно Смиты были счастливы: кажется, их Дело удалось.

В положенный срок маленькая Оливия выбралась из Милли без лишних проблем, о чем немедленно доложили мистеру Лоу, — а тот, в свою очередь, таинственной миссис Цинтии Форджер, которая тотчас же отплыла в Англию из своей Америки, чтобы вручить Смитам честно заработанные десять тысяч.

— Это вздорная сварливая старуха-миллионерша, — рассказывала Милли. — Лоу предупредил нас и мы были готовы, но все равно обидно.

— Она считает Милли какой-то, простите... неприличной женщиной, — скорчил рожу Оливер. — И имеет наглость так говорить. Мне не впервые, конечно, приходится унижаться из-за денег, но... впервые из-за такой суммы.

— О да, — кивнул Холмс. — Тут есть ради чего потерпеть. И как же прошла ваша встреча?

— Как по мне, то отвратительно, — хмыкнул Оливер. — Хотя Лоу утверждает, что все идет прекрасно. Эта миссис Форджер почти ничего не говорит по делу, только ругается. Но, судя по всему, она и правда собирается дать нам какие-то деньги. Точнее, мне.

— Вот как? И почему вы сделали такой вывод, мистер Смит?

— Ну, она явно приплыла именно для этого. Расспрашивала меня и даже проверяла, не вру ли я, с помощью какой-то новенькой адской машинки...

— Детектор лжи? Я слыхал, что таким обзавелись в Скотланд-Ярде, — оживился Холмс, — но еще ни разу не видел собственными глазами. В старости неохота лишний раз отходить от камина. И вы прошли проверку, мистер Смит?

— Судя по всему, да. Лоу сказал, что на все вопросы нужно отвечать чистую правду. Я и отвечал.

— Проверку проводила миссис Форджер?

— Да. Она и какой-то чиновник, наверно, сотрудник банка. Пожалуй, она говорила даже больше моего. Бубнила что-то о бедовом Джонни, которому туда и дорога, и о шлюхах, которые вечно сбивают мужчин с пути. Видимо, она имела в виду моего отца и, стыдно сказать...

— Какие же вопросы она задавала вам, мистер Смит?

— Самые простые. Как меня зовут, где и когда я родился, кто мои родители. Я честно рассказал, что родился в Ист-Энде двадцать два года назад, что никогда не знал матери, что отца моего звали Джон Смит и что он умер, когда мне было около пяти лет. О приюте рассказывал, о работном доме... моя биография довольно скудна, мистер Холмс. Единственное яркое событие в ней — то, из-за которого мы здесь.

— Понимаю, — прищурился Холмс. — Что ж, молодые люди...

Снизу донесся детский плач. Милли подхватилась.

— Не волнуйтесь, миссис Смит, — усадил ее жестом Холмс. — Ваша дочь в надежных руках миссис Уорреншип, моей домохозяйки. Впрочем, прежняя домохозяйка, покойная миссис Хадсон, наверно, успокоила бы ее эффективнее. В любом случае сядьте и скажите мне: что вы намерены делать?

— Я? — округлила глаза Милли.

— Да, вы и ваш муж. Как вы намерены поступить с предложением миссис Форджер?

— Эээ... ну, вы имеете в виду — если она предложит нам деньги?

— Именно. Точнее, не если предложит, а когда предложит. Ведь она приехала ради этого из Америки. Чтобы вручить, — Холмс вдруг подался вперед в своем кресле, — вручить целое состояние сыну бедового Джонни, которого она очевидно считает своим наследником.

— Я... мы... эээ... — Смиты переглянулись. Наступившую тишину ничто не нарушало: миссис Уорреншип удалось-таки успокоить маленькую Оливию.

Наконец Милли вздохнула:

— Именно поэтому мы и здесь, мистер Холмс. Дайте нам совет. Искушение велико, но...

— В конце концов, потому мы и вместе, — неожиданно горячо подхватил Оливер. — Все началось с этих денег. И что, когда они уже совсем рядом — нужно отступать?

— Если это может быть опасно для Оливии, то...

— Как это может быть опасно для нее? — запальчиво спросил Оливер, нахмурившись.

Но Холмс поднял руку:

— Дело не в этом.

— Не в этом? — переспросила Милли. — Не в чем?

— Не в опасности для вашей дочери. Уверен, ей ничего не угрожает. Дело в другом.

— В чем?

— В том, согласны ли вы стать соучастниками преступления.

Смиты растерянно моргали, глядя на старого Холмса, который не без труда поднялся со своего кресла, чтобы встать в позу у камина.

— Я старею, друзья мои. И вместе со мной стареют преступления. После жесточайшего из них, которое назвали мировой войной, а правильнее было бы назвать мировой бойней, преступный мир измельчал до противного. Тем не менее ваше преступление, признаюсь, могло бы претендовать на титул идеального, не вздумай вы зайти ко мне, беспокоясь за судьбу своей дочери.

Смиты молча слушали его. Казалось, что и маленькая Оливия где-то там внизу внемлет хрипловатому голосу, в котором вдруг прорезались молодые нотки:

— В ваших взглядах читается недоумение, но это самообман. Вы не хуже меня знаете, что за преступление задумал Лоу. Вас отличает от меня лишь то, что вы отворачиваетесь от этого знания, а я выставляю его на свет Божий. Да, преступный мир измельчал: это дело даже не требует расследования, ибо вы уже принесли мне его раскрытым. “Элементарно, Ватсон”, как сказал бы я своему покойному другу, будь он сейчас с нами... Очевидно же, — рокотал Холмс все громче, — очевидно, что у миссис Цинтии Форджер умер родственник, вероятнее всего, сын, которого звали Джон Смит. Вероятно, она была с ним в отвратительных отношениях, но сейчас осталась без наследников. Видимо, в ней проснулся некий сентимент: она высказала намерение обеспечить своего правнука или правнучку. Прознав об этом, мистер Лоу решил провернуть блестящую авантюру. Смит — самая распространенная фамилия в Англии. С учетом всех требований — возраст, сиротство, отец по имени Джон и прочая, и прочая, — охват сужается с десятков тысяч до нескольких десятков. Думаю, именно столько у вас было конкурентов, мистер Смит. Разумеется, вероятность того, что ваш отец — родственник миссис Форджер, ничтожна, и мы не будем брать ее во внимание. Будем исходить из очевидного: Лоу нанял вас, чтобы вы убедительно изобразили того, кем не являетесь. Он принял меры, чтобы все было максимально правдоподобно; видимо, он знал и детекторе лжи, и о том, что миссис Форджер наверняка устроит строгие проверки. Даже ее пуританские нравы он принял во внимание, организовав не фиктивный, а самый настоящий брак, который должен не производить впечатление добропорядочного, а быть им. Все его расчеты оправдались: комар носа не подточил, и наивная, какими часто бывают эксцентричные миллионерши, миссис Форджер теперь свято уверена, что вы, мистер Смит, и есть ее родной внук. Как таковому она собирается вручить вам некую сумму — можно только догадываться, какую, — на обеспечение маленькой Оливии. Эту сумму хитрый Лоу собирается присвоить, отделавшись от вас десятью тысячами, — которые, уверен, составляют незначительный ее процент. А теперь скажите мне, что вы всего этого не знали, — переводил Холмс насмешливый взгляд с Оливера на Милли и обратно.

Милли была цвета молодых томатов на Ковент-Гардене:

— Вы правы, мистер Холмс, — тряхнула она головой. — Но что же нам делать?

— Что нам делать, мистер Холмс? — подхватил Оливер.

— Вы и правда колеблетесь, друзья мои? — поднял Холмс изогнутую седую бровь. — Выбор между преступлением и его разоблачением разве не очевиден для вас?

На минуту зависло молчание, в котором сквозь толщу дома слышался лепет маленькой Оливии.

Затем Милли вздохнула:

— Вы правы, мистер Холмс. Но... жалко Лоу, — неожиданно сказала она. —

— Он столько сделал для нас, — кивнул Оливер.

— Что ж, — прищурился Холмс. — Вы всегда сможете отблагодарить его.

— Чем?..

Афера века была изобличена: Смиты набрались мужества и сказали миссис Форджер, что они не ее родственники, а деньги Лоу собирался присвоить себе. Миллионерша впала в ярость и едва не поколотила его своей клюкой. Успокоившись, она вдруг поблагодарила Смитов за честность и выписала им чеки по десять тысяч фунтов каждому.

Обалдевшие Смиты, обретя дар речи, уговорили ее не заявлять на Лоу в полицию. Из полученных денег они переслали ему тысячу фунтов — в знак благодарности за самое приятное преступление в истории, которое так изменило их жизнь, — и сто фунтов Шерлоку Холмсу, который помог им принять правильное решение.

Немногим позднее они купили себе небольшой коттедж к северу от Ноттинг-Хилла. Аферист Лоу заходил к ним, чтобы отблагодарить за подарок, и, уходя, украл у них большое серебряное блюдо из серванта. Больше они его никогда не видели.