Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 91891

стрелкаА в попку лучше 13644

стрелкаВ первый раз 6232

стрелкаВаши рассказы 5982

стрелкаВосемнадцать лет 4860

стрелкаГетеросексуалы 10290

стрелкаГруппа 15603

стрелкаДрама 3700

стрелкаЖена-шлюшка 4173

стрелкаЖеномужчины 2449

стрелкаЗрелый возраст 3065

стрелкаИзмена 14859

стрелкаИнцест 14018

стрелкаКлассика 565

стрелкаКуннилингус 4243

стрелкаМастурбация 2962

стрелкаМинет 15504

стрелкаНаблюдатели 9693

стрелкаНе порно 3818

стрелкаОстальное 1308

стрелкаПеревод 9966

стрелкаПереодевание 1534

стрелкаПикап истории 1071

стрелкаПо принуждению 12181

стрелкаПодчинение 8785

стрелкаПоэзия 1648

стрелкаРассказы с фото 3494

стрелкаРомантика 6357

стрелкаСвингеры 2568

стрелкаСекс туризм 782

стрелкаСексwife & Cuckold 3524

стрелкаСлужебный роман 2689

стрелкаСлучай 11354

стрелкаСтранности 3324

стрелкаСтуденты 4218

стрелкаФантазии 3954

стрелкаФантастика 3878

стрелкаФемдом 1941

стрелкаФетиш 3806

стрелкаФотопост 879

стрелкаЭкзекуция 3735

стрелкаЭксклюзив 454

стрелкаЭротика 2456

стрелкаЭротическая сказка 2879

стрелкаЮмористические 1718

По ту сторону век
Категории: Запредельное, Минет, Измена, Ваши рассказы
Автор: Voloheda
Дата: 5 марта 2026
  • Шрифт:

Утро, впрочем, наступило неизбежно, как наступает оно для всех, даже для тех, кому лучше бы вовсе не просыпаться. Будильник — эта адская машинка, изобретенная, верно, самим дьяволом, чтобы мучить человечество — заверещал пронзительно и гнусно, врываясь в сон, который только-только начал становиться сладок. Я открыл глаза — и тотчас же холодный пол обжег ступни, напоминая, что я существую, что я здесь, в этой квартире, в этой жизни, из которой, кажется, нет и не будет выхода. В ванной зеркало запотело, скрывая мое лицо — и слава Богу, подумал я, потому что видеть себя по утрам сделалось мне давно уже нестерпимо. Чистил зубы, глядя в мутное стекло, за которым угадывался чей-то помятый, постаревший за ночь человек с мешками под глазами и небритой щетиной. Потом закрыл глаза, чтобы сплюнуть пасту, — и тотчас же, будто кто-то дернул за ниточку в мозгу, явилась ОНА.

Девушка из лифта. Та самая, что живет этажом выше, с длинными русыми волосами и родинкой над губой, — стояла передо мной на коленях на кафельном полу, прямо здесь, в тесной ванной, где еще не осел пар от моего душа. Губы ее — пухлые, девичьи, совсем еще юные — были сомкнуты на моем члене, и голова двигалась ритмично, с какой-то пугающей, механической покорностью. Она смотрела на меня снизу, и глаза ее — Боже, эти глаза! — были влажны, и в них светилось что-то такое, отчего сердце мое заколотилось в дурном, сладком предчувствии. Я открыл глаза — ванная была пуста, только зубная щетка во рту, только паста стекает по подбородку, только тишина, нарушаемая шумом воды из крана. Я привык. Вытер лицо и пошел на кухню.

Жена моя, Анна Ильинична, хлопотала у плиты, и спина ее, чуть согнутая, в старом, застиранном халате, выражала всю многолетнюю усталость нашего совместного существования. Дочь, Катерина, шестнадцати лет, сидела за столом, ковыряя ложкой кашу и уткнувшись в телефон — этот маленький ящичек Пандоры, из которого лезут теперь все несчастья рода человеческого. Я сел на свое место, взял чашку с кофе, глотнул — обжигающе горячо, как сама жизнь. Закрыл глаза на секунду — и вот она, Катерина, под столом. Моя дочь, с бантом в волосах, в школьной форме, сидит на корточках между моих ног и дрожащими пальцами расстегивает ширинку. Пальцы ее, тонкие, с розовыми ногтями — такими же, как у матери в молодости — касаются меня, и я чувствую это прикосновение так остро, так реально, что мне делается дурно. Я открываю глаза. Катерина пьет чай, смотрит в телефон, на меня — ноль внимания. Анна Ильинична жарит яичницу, напевает что-то глупое, из вчерашней радиопередачи.

— Ты сегодня рано, — говорит она, не оборачиваясь. — Успеешь позавтракать?

— Успею, — отвечаю я ровно, и голос мой не дрожит. Ничего не дрожит во мне внешне. Внутри же — там все ходуном ходит, все кипит и стынет одновременно. Но я привык.

На работе, где я служу бухгалтером вот уже пятнадцать лет, происходило то же самое. Сижу в кабинете, смотрю в монитор, правлю отчеты, и цифры плывут перед глазами, складываясь в иные, совсем не бухгалтерские комбинации. Секретарша наша, Настенька, девица двадцати трех лет, в узкой юбке, обтягивающей формы, входит с кофе, ставит чашку, улыбается мне — дежурно, как улыбаются всем мужчинам старше сорока. Киваю, беру чашку. Она выходит, цокая каблучками, и я закрываю глаза.

Она под столом. Стоит на коленях на грязном коврике, задрав голову, глядя на меня снизу вверх, как смотрят на икону. Член мой у нее во рту, и она двигается медленно, с какой-то остервенелой старательностью, обводя языком головку, заглатывая глубоко, до самого горла, до спазмов. Руки ее гладят мои бедра, сжимают яйца, и я чувствую, как по спине течет пот, как воздух в кабинете становится плотным, как кисель. Открываю глаза. Кофе остыл. Отчеты ждут. Член упирается в джинсы, мешает сидеть, но я привык. Поправляю, сажусь удобнее и продолжаю работать. А что делать? Жить надо.

В столовой, куда я хожу обедать каждый день уже много лет, все повторилось. Взял поднос с борщом, сел за свободный столик. Напротив — девушка в очках, с хвостиком, читает книгу, жует бутерброд. Незнакомая, никогда прежде не виданная. Моргнул — и вот она уже верхом на мне. Сидит, двигается, вжимаясь в мой пах, прикусив губу до крови, чтобы не закричать. Поднос с ее едой сдвинулся на край стола, книга упала на пол, полная грудь под свитером колышется в такт, а по стволу моего члена течет влага, капает на кафель, оставляя темные пятна. Открываю глаза. Девушка читает книгу, жует бутерброд. Даже не взглянула. Доел борщ и вышел.

И так весь день. В магазине, куда заехал вечером за хлебом и молоком, — женщина с ребенком в очереди стояла на коленях передо мной у кассы, сосала, глотая глубоко, а сын ее, лет пяти, сидел в тележке, жевал шоколадку и даже не глядел. В метро, в вагоне, битком набитом народом, — девушка с портфелем, в одних только гетрах ниже пояса, ерзала безволосыми губками вдоль моего пульсирующего члена, вжавшись спиной в поручень, и никто не видел, никто не оборачивался, все читали книги, смотрели в телефоны, дремали. А я смотрел на них и видел — обычные лица, обычную жизнь, обычный ад, в котором мы все варимся, сами того не замечая.

Вечером мы ужинали все вместе. Анна Ильинична, Катерина и я. Говорили о школе, о работе, о планах на выходные, которые никогда не сбудутся, потому что никаких планов у нас нет, а есть только тягучая, бесконечная череда дней, похожих один на другой, как близнецы. Я смотрел на них и видел — лица родные, любимые, единственные — и чувствовал, как внутри меня разверзается черная, липкая бездна. Потому что стоило мне закрыть глаза — и они обе были здесь, со мной, но не так, не так, Боже мой, не так!

Катерина сидела откинувшись на локотки на четвереньках на столе, среди тарелок, опрокидывая чашки, разливая чай. Анна Ильинична вылизывала ее, спиной ко мне, двигаясь быстро, ритмично, как заведенная. Дочка смотрела на меня, обе улыбалась — и лицо их были то же, что за ужином, но выражение... выражение было иное, такое, отчего душа моя разрывалась на части, отчего хотелось выть и биться головой об стену.

Открыл глаза. Катерина ест салат, смотрит в свою тарелку. Анна Ильинична наливает чай, спрашивает, не хочу ли я варенья. Хочу, говорю. Варенья хочу. Клубничного. Она улыбается, достает из шкафа банку. Все как всегда. Все как у людей.

Потом Катерина ушла к себе, делать уроки. Мы с Анной Ильиничной остались вдвоем. Посидели перед телевизором, посмотрели какие-то глупости, потом она сказала, что устала, и мы пошли в спальню.

Она легла рядом, обняла меня, прижалась теплым своим, знакомым до каждой родинки телом. Пахло от нее ее шампунем, ее кожей, ее — такой родной, такой обычной, такой человеческой — сутью.

— Устал? — спросила она.

— Устал, — ответил я.

Она поцеловала меня в плечо, положила голову мне на грудь. Рука ее — теплая, мягкая, с кольцом, которое я надел ей шестнадцать лет назад, когда мы были молоды и счастливы, когда еще верили, что жизнь можно прожить иначе — легла мне на живот, потом ниже, расстегнула пижаму, взяла в ладонь. Я почувствовал мягкое кольцо губ, щекотку. Ее нос уперся в мой живот.

Я был мягкий. Весь день стоявший колом, готовый разорвать штаны, сейчас был вял и спокоен, как старая, никому не нужная вещь.

Она не удивилась. Легонько пощекотала яички, прикусила вялый член зубами у основания, буравчиком прошлась языком под кожицей обводя головку.

— Давай, — шепнула она. — Я соскучилась.

И я закрыл глаза.

О Господи! Что я увидел, когда закрыл глаза! Они были здесь все. Девушка из лифта, Катерина, Настенька, женщина из магазина, незнакомка из столовой, студентка из метро — все они лежали на нашей кровати, стояли на коленях, сидели на мне верхом, брали в рот, вставляли в себя. Все сразу, все вокруг, сплетение рук, ног, ртов, вагин — горячо, влажно, безумно, дико, сладко до одури, до крика, до боли. И Анна Ильинична была с ними — двигалась на мне сверху, тихо постанывала, целовала в губы, шептала что-то ласковое, глупое, родное. А я видел их всех, чувствовал их всех, тонул в них всех — и кончал, кончал, кончал глубоко, долго, судорожно, в темноту закрытых век, в бездну, из которой нет возврата.

Потом открыл глаза.

Анна Ильинична лежала рядом, тяжело дыша, улыбаясь той самой улыбкой, какой улыбалась мне шестнадцать лет назад, в нашей первой, студенческой, общажной постели.

— Я тебя люблю, — сказала она.

— Я тебя тоже, — ответил я.

Она уснула почти сразу, прижавшись ко мне, довольная, теплая, живая. Я смотрел, как в слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавеску, движется ее грудь при дыхании, как шевелятся седые волосы на виске, как подрагивают веки — ей что-то снится, хорошее, наверное, доброе. И думал я, глядя на нее, о том, что она — единственное, что у меня есть. Единственное настоящее в этом моем существовании, разорванном надвое, между явью, где я — бухгалтер, муж, отец, просто человек, и тем, что является мне за закрытыми веками.

Думал я и о том, что скоро утро. И все повторится сначала. Незнакомки — все они будут со мной, за моими закрытыми глазами, будут сосать, двигаться, стонать, смотреть на меня снизу вверх с той самой покорностью, которой нет и не может быть в реальной жизни. А я буду просто жить, потому что я привык. Привык к этому раздвоению, к этой шизофрении, к этому аду, который ношу в себе и который, кажется, уже неотделим от меня, сросся со мной, въелся в самую суть моего естества.

Но было в этой ночной тишине, в этом покое, в этом тепле спящей рядом женщины что-то еще, кроме привычки и отчаяния. Была, если хотите, правда. Самая простая и самая страшная правда: я любил ее. Любил Анну Ильиничну, свою жену, мать моей дочери, женщину, с которой прожил полжизни. Любил не за то, что она делала со мной ночью, а за то, что она просто была. Была здесь, рядом, настоящая, теплая, живая, дышащая. За то, что просыпалась по утрам и жарила яичницу, и наливала чай, и спрашивала, не хочу ли я варенья. За то, что верила мне, не знала, не догадывалась о том, что творится со мной, когда я закрываю глаза.

И я понял вдруг, лежа в темноте, глядя на спящую жену, что это, быть может, и есть самое страшное мое наказание. Не видения эти, не безумие, не раздвоение личности — а любовь. Любовь к ней, чистая, светлая, настоящая, которая не может, не должна уживаться с моим безумием. Но уживается. Живет. Дышит. Согревает.

И от этого противоречия — самого чудовищного, какое только можно вообразить — мне делалось и светло, и горько, и страшно до холодного пота на лбу. Потому что если любовь может существовать рядом с таким падением, значит, в человеке действительно нет ничего святого? Или, напротив, есть в нем нечто такое, что никаким падением не истребить?

Анна Ильинична пошевелилась во сне, что-то пробормотала, прижалась крепче. Я обнял ее, закрыл глаза — и провалился в темноту, где меня ждали. Ждали всегда.


1380   38 2  Рейтинг +10 [1]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Комментарии 1
  • Anfisa+T.
    07.03.2026 01:31
    НАВАЖДЕНИЕ искренние заметки от Анфисы Т. к рассказу «По ту сторону век» автор =Voloheda=

    При всей развратности и неуёмной пошлости эротических мыслей в голове главного героя, при взгляде на любую тетку или девицу, включая собственную дочь. Сам рассказ получился на удивление уютным и теплым, как пушистый махровый халат и домашние тапочки.

    А при прочтении мне даже показалось, что от него пахнет сдобной выпечкой и молотым кофе. Признаться, я удивилась, что мурлыкающая кошка не вертится под ногами у этого озабоченного бухгалтера. Что само по себе никак не испортило повествование.

    Тем более, что сам текст построен как философская притча. Где порочные грёзы вступают в непримиримое противоречие с безмятежным уютом семейной жизни и робко отступают под воздействием обволакивающей вязкости этого самого уюта.

    Иными словами, штормовые волны порока разбились даже не о гранитный утёс семейных уз и брачных обязательств, а об утлую лодчонку тёплого домашнего быта, бутера с сыром, яичницы со свежей зеленью и поцелуйчика в носик.

    И если меня станут убеждать, что этот рассказ, про мужские эротические фантазии или жалобы на личную, читай семейную жизнь, то я осмелюсь робко возразить, что с семейной жизнью ГГ откровенно повезло.

    Во всяком случае тот факт, что девочка Аня, которую он «отодрал» в студенческой общаге, в свои юные годы, в итоге согласилась выйти за него замуж. Это изначально был его билет в счастливую семейную жизнь. Другой вопрос что ГГ пребывает в перманентной растерянности и метаниях на тему: -А является ли моя жизнь счастливой…???

    Парадокс в том, что никто кроме него самого ему на этот вопрос не ответит, потому как это его жизнь, его картина мира и его суждения о добре и зле. А сами душевные терзания этого дядечки вызваны тем, что любую из окружающих женщин, он моментально представляет в роли своих любовниц. Причём эти видения настолько откровенны, чувственны и материальны, что мужчинка только что в штанишки не кончает, как школьник на физ-ре при виде полуголых одноклассниц.

    Сказать по совести, то такая реакция сорокалетнего мужичка на половозрелых девиц и молодящихся теток, уж не ах какой грех что бы из за этого так сильно переживать. Во всяком случае мне, в мои юные годы мужички постарше всегда нравились больше, чем ровесники.

    В том смысле, что не то что бы я любила совсем пожилых, но 35-40 лет, казалось мне самое то, для необременительных и циничных взаимоотношений. Во всяком случае в этом возрасте дядечки ещё следят за собой, вполне респектабельно выглядят, очень ничего в постели, и самое главное не станут тебя преследовать с шекспировской ревностью и навязывать неземную любовь. А в качестве аргумента, если заиграется, всегда можно намекнуть, что я ему в дочери гожусь.

    Кстати окружающие тётки, относятся к нему благосклонно, хоть и не вешаются на шею. Объяснить это невозможно, но женщина мозжечком чувствует, когда её воспринимают не просто как соседку или коллегу по работе, а как объект сексуального вожделения. И конечно она не станет признаваться или откровенно реагировать на подобные эротические флюиды, но можете поверить, ей больше нравится, когда в ней видят привлекательную женщину, а не бесполое приложение к рабочему месту.

    Я уже не говорю о том, что ГГ был бы несказанно удивлён, если узнал какие на самом деле мысли в этот момент мелькали в женских головках окружающих женщин включая собственную дочь. Можете быть уверены, что по пошлости эротических фантазий, ни один мужик не может сравниться с сексуально проголодавшейся женщиной. К примеру, просто уверена что юная девушка из лифта с сожалением подумала, что жалко, что этот дядька такой ссыкун…))) Типа был бы посмелее, уже отодрал бы меня прямо в лифте, а не пялился раздевающим взглядом, и не пускал слюни…

    Про дочь школьницу, я вообще молчу, ибо эротические грёзы пошлых девственниц это такой гибрид откровенной порнухи и возвышенной романтики, где хочется что бы все окружающие особи мужского пола тебя и возвышенно любили днём и темпераментно драли по ночам.

    К примеру, в школьные годы, я была конечно далека от мысли о сексе с собственным отцом, однако вполне откровенно размышляла о том, насколько родители страстны в супружеской спальне. Подглядывать не подглядывала, но несколько раз слышала, и признаюсь, что была настолько впечатлена темпераментными стонами собственной матери, что даже поглядывала на папочку с уважением.

    Тем более, что он ещё и мужчинка был вполне спортивный и настолько харизматичный, что даже одноклассницы признавали, что вполне себе может сойти за эталон для женских романтических грёз. Он и сейчас вполне элегантно выглядит, а в те годы и подавно был «Very imposing man». И я представьте себе периодически размышляла, на тему: А интересно у него есть молодая любовница…???

    Представьте себе, что даже у меня, несмотря на абсолютно юные годы уже был взрослый любовник, и больше всего я комплексовала именно по поводу того, что тот дядечка был даже старше моего отца. И не то что бы у нас тем самым дядечкой был полноценный секс, но эротическая составляющая присутствовала и отношения были откровенно «неподобающими»

    Конечно особой любви у меня к нему не было, но сам факт, что у меня был взрослый и абсолютно женатый приятель, по отношению к которому я, как не крути, являюсь тайной любовницей. Так вот меня просто распирало от собственной взрослости и развратности. Хотя я была не столько «любовница», сколько «любопытница»…)))

    Но это я отвлекалась, а в разрезе авторского сюжета я смотрела на своего отца и мысль о том, что у него есть юная любовница, после моего грехопадения, вовсе не казалась совсем уж дикой или неисполнимой. А волновала меня только мысль, чувствует ли он себя растлителем и инцестником, когда интимно общается с девицей, которая ровесница его дочери.

    Справедливости ради, папочка нигде никогда не спалился, и я не исключаю, что внебрачных связей у него не было от слова «совсем». А вот на меня взрослеющую, он смотрел с некоторым недоумением если не сказать испугом. Так бывает, что когда ты общаешься с человеком, которого знаешь с самого детства, то уже по выражению лица прекрасно понимаешь, о чём он думает.

    Помню, отмечала с одноклассниками и друзьями-приятельницами свои 16 лет. Происходило сиё действо на даче, где предки были не столько участниками вечеринки, сколько обслуживающим персоналом. Типа приготовь-принеси-подай-убери. Всё было в формате опен-эйр и предки накрыли столы, выпили по бокалу шампусика в честь новорожденной дочери и деликатно растворились, не то на заднем дворе, не то верхних этажах этого особнячка. В самой вечеринке не было ничего особо фривольного или беспредельно алкогольного. Слегка выпили, закусили, потусили, пели караоке, от души поплясали, а в сумерках увлеклись медленными танцами.

    И в самих танцах ничего развратно-пошлого тоже не было, ибо каждая приятельница была приглашена «со своим самоваром», что бы не испортили мне «Днюху» своими разборками и упрёками, и каждая девочка интеллигентно «висела» на своём мальчике, а я на своём. Но не в том, смысле, что мы были сложившейся парой, а в том, что знала, что ему нравлюсь и пригласила в качестве «Типа Бойфренда».

    Признаюсь, что ментальный дискомфорт, я хоть и не сразу но почувствовала. Есть у меня такая особенность, что я взгляд в спину не только чувствую спинным мозгом, но даже умею улавливать настроение этого взгляда. Типа, сексуальный интерес, зависть, ревность, или недобрые намерения.

    А это наверняка был взгляд не только мужской, но и очень ревнивый почти злой. И конечно же меня пробило на любопытство, а кто же из парней меня так ревнует, что только что зубами не скрежещет. Кстати когда кружишься в танце, прелесть в том, что не надо вертеть головой чтобы обозреть всю поляну целиком. Однако все ухажеры были одинаково увлечены своими девицами. На заборе и на сарае тоже никто не висел и из деревьев или с веток никто кроме белок не подглядывал…

    Я уже было списала всё это на пьянящее действие белого сухого вина которого выпила аж пару бокалов, однако боковым зрением уловила движение занавесок в комнате на втором этаже и моментально вспомнила дедовскую присказку, что если у Вас паранойя или мания преследования, то это ещё не значит, что за вами не следят…)))

    Конечно, я виртуозно увела своего партнера по танцу в «слепую» от этого окна зону, и мой шпион преследователь был просто обречен появиться в боковом окне на лестнице. И мне было просто любопытно шпионит за мной собственная матушка, двенадцатилетний племянник, или его младшая сестра…)))???

    Признаюсь, что собственного отца, я меньше всего ожидала увидеть в качестве шпиона-преследователя, но это оказался именно он…))) Мне казалось, что он всегда на моей стороне, и заботливо защищал, как от избыточных мамочкиных нравоучений, так и от дежурных советов разных тетушек, бабушек и прочих родственниц.

    Однако получалось, что когда я строчу смски за завтраком, шлындаю по киношкам с одноклассниками, или тусю на озере с соседскими пацанами, это по его мнению нормально, а когда на закате танцую с парнем, целуюсь взасос, и он откровенно наглаживает изгиб спины и жмакает мою ягодицу это кошмар кошмар кошмар…)))???

    Сейчас мне конечно стыдно за эту свою выходку, но тогда… Возможно, это просто алкашка, но я целовалась взазос, а из под дрожащих приопущенных ресниц наблюдала за эмоциями и выражением лица своего папочки. И я вам так скажу, что любые гении немого кинематографа отдыхают перед этой «киноплёночкой» которая по сию пору запечатлелась в моей памяти.

    Было понятно, что и мыслительный процесс в его голове и сомнения, и подозрения, разные сценарии происходящего в моей личной жизни прокручиваются с бешеной скоростью и он мрачнеет с каждой минутой, если не секундой. Конечно мне хотелось вырваться из этой мизансцены, помахать ему ручкой и сказать папа забей и расслабься, я тебя вижу…)))

    Однако во мне проснулась та самая женская суЧность, которая иногда заставляет делать больно даже самым дорогим и важным мужчинам в твоей жизни. И я эту жестокую роль отыграла до конца… И мне конечно было приятно, что он за меня так сильно переживает, если не сказать ревнует.

    А одновременно хотелось крикнуть: Папа опомнись, я твоя дочь, а не жена и не любовница… Неужели ты не рад, что я нравлюсь мальчикам, что за мной ухаживают, меня танцуют, обнимают, целуют, я увлечена…. Я счастлива, у меня всё хорошо в личной жизни…

    Впрочем мыслительный процесс на отцовском лице выдавал совершенно другой ход мысли….))) Там было и понимание, что девочка уже выросла, созрела и совершенно искренне нравится мальчикам, не просто как приятельница, а как объект сексуального интереса. И одновременно на его лице читалась паника, типа: А вдруг она с парнями не только танцует и целуется, но эти скоты бесцеремонно ставят милого ребенка на коленки, достают свой немытый член, суют ей в рот и заставляют сосать как последнюю шлюху, после чего кончают ей в рот и ждут пока девочка всё проглотит давясь слезами соплями и рвотными позывами…

    Или того хуже, её уже &бут, на разных там вписках, толпой и в очередь. И даже презиками уроды не пользуются, а она такая наивная робкая и беззащитная, что не отказать, ни настоять на безопасном сексе не в состоянии… И обречена терпеть это по животному скотское к себе отношение.

    Мой мальчик этому моменту, уже так разошелся, что одна рука уже давно шуровала на голом бедре под поим сарафаном, а сама я запрокинув голову наслаждалась его поцелуями в шейку, ключицы и те места, которые называются декольте…))) И если кто в формате материала, то эта сценка называется, «За пять минут до того, как девочка отдалась…»

    И я не буду скрывать, что минут на пять выпала из реальности. Было реально кайфово и мозги просто отключились. А когда я пришла в себя, то отца в окне уже не было. И я сперва удивилась, а потом испугалась. Самый благополучный сценарий дальнейшего развития событий, виделся мне в том, что он просто набросится на моего ухажера с тумаками.

    Однако внутренний голос упрямо шептал мне, что папа метнулся в каминный зал возле сауны в полуподвале, где у них с дедом в оружейных сейфах, не только полдюжины двустволок но и несколько карабинов, помповые ружья и наградной дедовский пистолет.

    Полагаю что такой искренней паники и настоящего животного страха, я не испытывала никогда в жизни. А дальше я с выпученными глазами бежала на поляну где танцевали все мои гости и истошно орала, что всем надо прятаться за деревьями камнями, углами и заборами ибо сейчас будет полный ПиZдец…

    Паника, если кто не в курсе, штука очень заразная. А возможно, что я сама настолько поверила в грядущий апокалипсис, что была очень убедительна в роли обезумевшей истерички. Но все реально разбежались и попрятались, а отец действительно появился через пару минут, однако не с помповиком или карабином наперевес, а с большой римской свечкой в руках, а за ним семенила моя мамочка с огромным тортом, на котором горели шестнадцать свечек….)))

    Всех люблю,
    Всем добра.

    Автору десятка, рассказ супер…)))

    Анфиса Т.

    Ответить 0

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора Voloheda