Лейла стояла перед большим, во весь рост, роскошным зеркалом в одной из комнат для переодевания элитного клуба «Элизиум», медленно и тщательно поправляя почти невесомую, полупрозрачную ткань своего наряда, которая соблазнительно облегала её стройные бёдра. Однако вместо того, чтобы видеть вокруг себя богатый золотой багрянец интерьера клуба с его приглушённым, манящим освещением, хрустальными люстрами и атмосферой утончённой, запретной роскоши, её внутренний взор был полностью поглощён совершенно другими, далёкими образами — ослепительно белой, слепящей на ярком солнце солью далёкого морского побережья, где когда-то, в другой жизни, пробудилась её настоящая женская сущность.

Неожиданно, словно волна тёплого прибоя, ей вспомнился Абдалла. Первый учитель жажды, первый мужчина, который открыл ей дверь в мир запретных ощущений. Их тайные встречи у реки были похожи на настоящую партизанскую войну — смелую, рискованную, страстную войну одновременно против строгих законов Бога и не менее строгих правил их маленького консервативного селения. Они были очень молоды, и Абдалла был на три года старше. В родном селении её уже считали вполне «взрослой» девушкой, готовой к замужеству, но внутри она по-прежнему чувствовала себя запертой в тесном глиняном кувшине, где не хватало воздуха для настоящей жизни. Именно Абдалла смело открыл эту тяжёлую крышку и выпустил её на свободу.

«Я до сих пор помню, как грубый горячий песок впивался в мои обнажённые лопатки, — мысли Лейлы текли медленно, густо, словно сладкая патока в жаркий день. — Но я совершенно не чувствовала боли, потому что всё моё существо было заполнено только одним — обжигающим жаром его сильного молодого тела, который полностью перекрывал даже шум могучего океана рядом с нами. Мы не могли перейти последнюю черту — в нашей деревне девственность ценилась дороже самой жизни, и это правило было свято. Это был наш негласный, но железный договор: мы позволяли себе абсолютно всё... кроме главного. И это „всё“ было таким запредельным, таким ярким и насыщенным, что до сих пор заставляет моё тело трепетать при одном воспоминании».

Она прекрасно помнила тот самый первый раз, когда решилась на самую смелую ласку — взять его член в рот. Это не было выученной «техникой» из интернета, потому что в их отдалённой деревне даже самого интернета не существовало. Всё произошло исключительно на чистых, первобытных инстинктах, на горячем женском любопытстве и искреннем желании доставить любимому удовольствие. И, к её собственному удивлению, это оказалось вовсе не так страшно и неприятно, как она себе заранее представляла. Член Абдаллы пах тёплым солнцем, сухой пылью раскалённой земли и, совсем немного, естественным запахом овечьей шерсти — запахом её родины, запахом настоящей жизни. Когда она впервые робко взяла его в свой горячий рот, весь мир вокруг мгновенно схлопнулся до одной-единственной пульсирующей точки — этого горячего, живого стержня плоти.

«Это было похоже на то, как если бы я глотала само солнце, — продолжала вспоминать Лейла, чувствуя, как по телу пробегает сладкая дрожь. — Шершавая, бархатистая кожа, пылающая горячая головка, и этот неповторимый вкус — солоноватый, мускусный, живой, настоящий вкус мужчины. Я чувствовала, как его сильный таз непроизвольно дёргается в такт моему дыханию и движениям языка, как его пальцы до приятной боли сжимают мои густые чёрные волосы, пытаясь удержаться на самом краю бездонной пропасти наслаждения. Именно в те драгоценные моменты я впервые по-настоящему поняла: я больше не просто послушная дочь своего отца. Я — его хозяйка. Я та, кто может подарить жизнь или забрать её одним единственным движением языка, одним прикосновением губ».

Их тайные встречи были не слишком частыми, но каждая из них была тщательно спланирована до мельчайших деталей, чтобы никто и никогда не смог ничего заподозрить. Ни одна живая душа в селении не видела и не подозревала, что происходило между ними. Ни один посторонний взгляд, ни одно случайное касание не стало достоянием чужих глаз или злых языков. Через несколько недель Абдалла подарил ей невероятное наслаждение своим языком, и это ощущение она никогда не забудет до конца своих дней, потому что это было нечто по-настоящему неземное, божественное. А потом, набравшись смелости, она позволила ему войти... туда, где девственность официально не проверяли.

И это тоже стало важным, незабываемым опытом. Абдалла был невероятно нежен, использовал чистый овечий жир как смазку, медленно, не переставая ласкать её тело проник тесную попу, и стал и двигаться очень осторожно, внимательно следя за её реакцией. Лейла навсегда запомнила то небывалое, наполняющее чувство полной женской наполненности и лёгкую, сладко-саднящую боль после, которая только усиливала ощущение близости.

Ну а потом наступила та страшная, роковая ночь. Внезапный налёт угонщиков скота. Отчаянные крики. Ужасный запах горелого мяса, пыли и смерти. Когда Абдаллу жестоко зарезали прямо у неё на глазах, Лейла потеряла не просто любимого мужчину — она потеряла право даже открыто горевать о нём.

«Самое страшное было даже не то, что он умер, — рефлексировала Лейла, внимательно глядя на своё красивое отражение в зеркале. — Самое невыносимое заключалось в том, что уже на следующее утро я должна была проснуться как ни в чём не бывало, налить отцу кофе, приготовить завтрак и улыбаться всем вокруг светлой, спокойной улыбкой, будто ничего ужасного не произошло. Никто в деревне не знал о наших отношениях. Никто не видел, как я медленно умираю внутри себя. Целый год после этого я перемещалась по деревне как живой труп.

Я ходила за водой к колодцу, стирала бельё в реке, выполняла все повседневные женские обязанности, а внутри меня бушевал настоящий ураган горя и отчаяния, который я заперла в самый глубокий, самый тёмный подвал своей души. Я научилась молчать так громко и так пронзительно, что у меня постоянно звенело в ушах от этого внутреннего крика».

Через год в их селение приехал Хабиб вместе со своим отцом — влиятельным и очень богатым человеком из самого Туниса. Хабиб уже тогда производил впечатление настоящего «зверя» — мощного, городского, уверенного в себе мужчины, который пахнул силой, деньгами и какой-то неведомой, притягательной уверенностью. Когда их глаза впервые встретились на деревенской площади, Лейла сразу поняла: это её настоящий шанс на спасение, на новую жизнь.

«Хабиб смотрел на меня как на желанную добычу, а я смотрела на него как на того, кто способен разрушить мой личный подвал боли и выпустить меня на свободу. Я знала, что он заберёт меня отсюда туда, где небо гораздо шире и свободнее. Когда он официально вошёл в меня в нашу первую брачную ночь — законно, при всех традициях — я не почувствовала никакой боли. Вместо этого я ощутила, как старая плотина внутри меня дала первую серьёзную трещину. Но одного Хабиба оказалось недостаточно. Мой внутренний ураган требовал гораздо большего масштаба, гораздо большей силы».

Эти почти два месяца, проведённые с Игорем, Дашей и Женькой, были лишь своеобразным «прогревом», подготовкой к чему-то гораздо более грандиозному. Но сейчас, здесь, в «Элизиуме» Лейла наконец поняла со всей ясностью: старый саркофаг её прежней жизни окончательно взорван изнутри.

«Бедный мой Абдалла... Надеюсь, ты не видишь с высоты своих небесных чертогов, как твоя когда-то „скромная жемчужина“ сейчас собирается выйти на Арену, где её будут жадно хотеть сотни пар глаз... и даже гораздо больше, чем просто глаз. Ты бы, наверное, в ярости зарезал всех этих бандитов второй раз, лишь бы только вернуться и навсегда запереть меня в безопасном доме. Но ты остался там, в горячем песке и соли. А я здесь. И сегодня моё долгое, мучительное молчание наконец превратится в такой громкий, такой мощный крик страсти, от которого в этом роскошном клубе лопнут абсолютно все люстры. Всё, хватит ждать. Пора идти».

И Лейла решительно направилась в самую дальнюю, самую уединённую кабинку женского сектора. Здесь было заметно прохладнее, чем в основном зале, воздух был наполнен ароматом дорогого полированного мрамора и каким-то утончённым, почти мужским парфюмом, в котором она сразу уловила глубокие нотки дикого жасмина и выдержанного, благородного коньяка.

Она дрожащими от волнения руками начала медленно снимать с себя своё прозрачное платье. Её бронзовая, гладкая кожа мгновенно покрылась мелкими мурашками — то ли от прохладного воздуха кондиционера, то ли от того самого древнего, первобытного страха, который всё ещё иногда шептал ей на ухо запретное слово «Харам». Но тело Лейлы уже давно не слушалось старых деревенских запретов. Оно жило теперь своей собственной, яркой, тяжёлой и влажной жизнью, настойчиво требуя продолжения того сладкого безумия, которое когда-то началось с Хабибом и продолжилось с Игорем и девочками.

Она почти полностью разделась, оставшись лишь в тонких кружевных лоскутках, когда внезапно поняла, что не может самостоятельно расстегнуть сложную, изящную застёжку на дорогом ожерелье — тонкая золотая цепочка предательски запуталась в её длинных, густых чёрных волосах.

— Позволь мне помочь тебе, маленькая жемчужина... — раздался низкий, бархатный женский голос прямо у неё за спиной.

Лейла резко обернулась, инстинктивно прикрывая груди руками. Из полумрака вышла очень красивая женщина, лет тридцати пяти, высокая, кожа цвета слоновой кости, ледяные голубые глаза, строгий мужской смокинг прямо на голое тело. В ухоженных пальцах она лениво крутила тонкий стек.

— Я Инна, — улыбка была холодной, как арктический лёд. — Я наблюдала за тобой в холле. Твой муж — зверь. А ты... ты — редкое вино, которое хочется пить медленно, глоток за глотком.

Инна подошла вплотную. От неё пахло властью. Длинные пальцы с идеальным маникюром ловко распутали цепочку, скользя холодными подушечками по разгорячённой шее Лейлы. Туниска невольно выгнулась.

— Ты дрожишь, — прошептала Инна ей прямо в ухо. — Боишься, что я увижу твою слабость? Или боишься, что я заставлю тебя забыть всех своих мужчин?

Она провела кончиком стека по животу Лейлы, спустилась ниже, зацепила край кружевных трусиков. Лейла тихо застонала — влага между ног уже текла ручьём.

— На колени, — приказала Инна тоном, не терпящим возражений. — Покажи, как ты умеешь служить настоящей красоте.

Лейла опустилась на мягкий ковёр. Инна расстегнула брюки смокинга, сбросила их и села на край кожаной банкетки, широко раздвинув длинные ноги в чёрных чулках. Перед Лейлой открылась безупречная белоснежная плоть, в самом центре пылала роза — гладкая, уже блестящая от возбуждения, с маленьким набухшим клитором.

Лейла придвинулась ближе. Запах Инны был тонким, мускусным, слегка терпким. Она робко провела языком по клитору — и Инна резко выгнулась, впившись пальцами в чёрные волосы туниски.

— Да... вот так, жемчужина... — хрипло выдохнула она. — Слизывай мой лёд, превращай его в пламя!

Лейла вошла в настоящий азарт. Её горячий язык работал жадно и ритмично: широкие плоские лизания по всей длине, потом быстрые круговые движения вокруг клитора, потом глубокие проникновения внутрь, где Инна была уже совсем мокрой и горячей. Она чувствовала, как мышцы влагалища Инны сжимаются вокруг её глубоко проникающего языка, как бёдра женщины дрожат, как пальцы до боли впиваются в волосы. Вкус Инны, солоновато-терпкий, совершенно не походил ни на сладкую Дашу, ни на горьковатую Женьку — и от этого Лейле становилось ещё жарче.

«Я пью её... я забираю её холод себе... это уже не грех, это новая музыка, и я хочу все ноты...»

Инна кончила резко и громко — длинный надрывный стон эхом разнёсся по зеркальной раздевалке. Бёдра сжали голову Лейлы, тело выгнулось дугой, а на язык туниски хлынул новый поток горячей влаги. Инна тяжело дышала целую минуту, не отпуская волосы.

А потом она улыбнулась — уже не холодно, а хищно и голодно.

— Хорошая девочка... — прошептала она. — Но я не люблю быть должна.

Одним движением Инна подняла Лейлу на ноги, развернула и усадила на ту же банкетку. Холодная кожа приятно обожгла разгорячённую попу. Инна опустилась перед ней на колени — теперь уже она была внизу.

— Раздвинь ножки шире, жемчужина. Я хочу попробовать, насколько сладкая ты внутри.

Лейла послушно раздвинула бёдра. Инна не стала торопиться. Сначала она просто дышала горячим воздухом на мокрые губы Лейлы — от этого туниска задрожала всем телом. Потом прохладный и настойчивый язык Инны медленно провёл снизу вверх, собирая все соки. Лейла громко застонала.

Инна работала мастерски. Её язык был то мягким и широким, то жёстким и острым. Она облизывала каждую складочку, сосала клитор, втягивая его в рот и быстро вибрируя кончиком языка. Потом два длинных пальца медленно вошли внутрь — глубоко, уверенно, находя ту самую точку, от которой у Лейлы потемнело в глазах.

— О боже... Инна... — вырвалось у Лейлы.

Инна подняла взгляд — ледяные глаза горели.

— Не бога. Меня. Кричи моё имя.

Она ускорила движения: пальцы трахали быстро и глубоко, язык бился по клитору без остановки. Лейла чувствовала, как внутри всё сжимается, как ноги дрожат, как влага течёт по бёдрам и по языку Инны. Холодные пальцы контрастировали с горячим языком — это сводило с ума.

«Она... она выпивает меня... холодная луна пьёт моё солнце... я сейчас взорвусь...»

Оргазм накрыл Лейлу внезапно и яростно. Она закричала — громко, протяжно, почти по-звериному. Тело содрогнулось так сильно, что банкетка скрипнула. Горячая волна выплеснулась прямо на лицо и язык Инны. Инна не останавливалась — она продолжала лизать и пальцами до самой последней судороги, выжимая из Лейлы всё до капли.

Когда Лейла обмякла, тяжело дыша и дрожа всем телом, Инна медленно поднялась. Губы и подбородок у неё блестели от соков Лейлы. Она вытерла их тыльной стороной ладони, потом наклонилась и поцеловала туниску — глубоко, давая попробовать себя на её же губах.

— У тебя талант, жемчужина, — прошептала она. — Теперь ты не просто спутница Хабиба. Теперь ты — одна из нас. И помни: я была первой, кто попробовал тебя здесь... и ты была первой, кто попробовал меня. Но это явно не последняя наша встреча.

Инна поправила смокинг, улыбнулась неожиданно тепло и озорно и исчезла за служебной дверью.

Лейла ещё минуту сидела на банкетке, облизывая губы. На языке у неё теперь был смешанный вкус — свой собственный сладко-солёный и холодный, терпкий вкус Инны. Это пьянило сильнее любого шампанского.

Она наконец встала, накинула прозрачный наряд, поправила волосы и вышла в большой холл. Ноги всё ещё дрожали, а между бёдер приятно пульсировала сладкая тяжесть только что пережитого оргазма.

В холле были уже все, за исключением мужа. Но вот и Хабиб подошёл к ней, его рука привычно легла на её затылок. Лейла вздрогнула — прикосновение мужа теперь ощущалось иначе, через призму только что полученного опыта.

— Всё в порядке? — Хабиб заглянул ей в глаза.

— Да, Хабиб... — Лейла улыбнулась, и в этой улыбке больше не было робкой девочки. — Я... я просто очень хочу, чтобы этот вечер никогда не кончался.

Пятнадцать минут назад.

Пока остальные разбрелись по своим потаённым углам, Женька, насвистывая дерзкий мотивчик, уверенно зашла в дальнюю душевую зону «Элизиума». Она не искала тишины, только драйв, настоящий, животный драйв. Её поджарое, мускулистое тело уже звенело от предвкушения предстоящих приключений. Она представляла, как выйдет в зал, как софиты оближут её короткую стрижку, и как она начнёт дирижировать этим праздником плоти... но сейчас, в этой кабинке, всё пошло совсем не по её сценарию.

Кабинка выглядела как футуристический капсульный отсек: матовое стекло, чёрный гранит, десятки хромированных форсунок. Стоило двери закрыться, как свет сменился на густой, вибрирующий ультрафиолет, а вместо воды на неё обрушился мелкий, пахнущий лемонграссом и афродизиаками туман. Голова мгновенно стала лёгкой и пустой.

«Опа... Тамара, сука, ты решила меня удивить? Ну давай, детка. Я видела всё — от берлинских подземелий до тайских распашонок. Меня не сломаешь неоном...»

Она рывком стянула с себя одежду. И тут стены открылись. Узкие бархатные прорези. Из них высунулись руки. Много рук. Целый оркестр.

Холодные женские пальцы с длинными ногтями сразу впились в спину, оставляя красные дорожки. Грубые мужские ладони обхватили талию, сжали сильные бёдра, грубо раздвинули ноги. Женька ахнула — её привычная уверенность начала плавиться.

Руки завели её запястья за спину и зафиксировали мягкими, но стальными кожаными петлями, вышедшими из стены. Она оказалась распята в тумане — ноги широко разведены, тело полностью открыто.

— Какого чёрта... — выдохнула она, но голос уже дрожал от возбуждения.

Шутки кончились мгновенно.

Один рот жадно присосался к левому соску, сильно втягивая его и покусывая зубами. Другой язык прошёлся по шее, оставляя мокрые следы. Внизу сразу двое: толстые пальцы грубо вошли в мокрую киску, растягивая её, а горячий язык начал яростно работать по клитору — быстро, жадно, безжалостно.

Женька зарычала, дёрнувшись в путах. Но это было только начало.

Сзади к ней прижалось мощное мужское тело. Толстая, горячая головка члена упёрлась в её уже текущую щель и одним мощным толчком вошла до самого основания. Женька громко застонала — горбатый чужой и пупырчатый член заполнял её полностью. Его обладатель начал трахать сразу, жёстко, глубоко. Комната наполнилась громкими чавкающими звуками.

Ха, это еще не всё, потому что ту же секунду второй член — такой же огромный и горячий — скользнул ей в рот. Женька инстинктивно обхватила его губами, чувствуя солёный вкус кожи и возбуждения. Её трахали в рот и в пизду одновременно, в одном ритме, как настоящую куклу.

«Блядь... меня используют... как мясо... и мне это так нравится... я не стратег и не режиссёр спектакля, а просто дырка...»

Если Женька думала, что на этом её удивление закончится, то ошибалась. Третий член, обильно смазанный, придвинулся к её тугой попке, головкой пощекотав анус. Женька напряглась на секунду — а потом сама подалась назад. Навершие медленно, но неумолимо раздвинуло тугое мышечное кольцо и вошла внутрь. Боль смешалась с острым удовольствием. Теперь в ней были сразу три члена: толстый в киске, толстый в заднице и толстый во рту.

Двойное проникновение было безжалостным. Члены двигались в противофазе — один входит, другой выходит. Она чувствовала, как они трутся друг о друга через тонкую перегородку, как её тело растягивается до предела. Пальцы продолжали яростно тереть клитор, чьи-то зубы кусали соски, чьи-то руки шлёпали по бёдрам и сжимали горло.

Женька кончила первой волной так, что в глазах потемнело. Тело содрогнулось, киска сжалась вокруг члена, из неё брызнул сквирт — горячая струя ударила на пол. Но её не остановили. Члены продолжали долбить ещё быстрее.

Второй оргазм накрыл через минуту — ещё сильнее. Ноги задрожали, колени подогнулись, но петли держали её на весу. Изо рта вырвался сдавленный стон вокруг члена. Сперма из первого члена хлынула ей глубоко в глотку — густая, солёная, горячая. Она глотала, давясь, но не могла остановиться.

Третий член в жопе ускорился, шлёпая яйцами по её мокрым губам. Женька почувствовала, как вторая порция спермы заполняет её прямую кишку — густо, обильно, вытекая наружу по бёдрам.

Четвёртый оргазм был самым жестоким. Её буквально вывернуло наизнанку. Тело билось в конвульсиях, киска и жопа сжимались вокруг членов в ритме, сквирт бил фонтаном, глаза закатились. Она орала, но крик тонул в члене во рту.

Когда всё наконец стихло, петли медленно отпустили. Руки исчезли в стенах. Туман рассеялся. Женька сползла по стене на пол — вся в сперме, в своих соках, с дрожащими ногами и пустой головой. Она сидела, тяжело дыша, и впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему отъебанной. Побеждённой. И эта победа была такой сладкой, что она улыбалась, как идиотка.

«Тамара... ты гениальная сука... я только что прошла через мясорубку удовольствия... и хочу ещё...»

Евгения пришла в себя быстрее, чем пришла бы любая другая, сказалась тренерская закалка. Она встала, включила ледяной душ, который обжёг кожу и привёл в чувство. Вытерлась жёстко, до красноты. Ноги всё ещё подрагивали, между бёдер приятно ныло, а в попе чувствовалась сладкая тяжесть. Она надела своё дерзкое платье, поправила короткую стрижку и вышла в холл с горящими глазами.

Чтобы никто не заметил слабости, она сразу переключилась на Игоря:

— И чего ты такой красный, Игорёк? — спросила она с привычным ехидством. — Неужели климат Оазиса так быстро на тебя подействовал?

Игорь улыбнулся:

— Климат здесь... что надо, Жень. Идёмте. Нас ждут на арене.

Женька встретилась взглядом с Хабибом. Тот стоял у стены и сразу всё понял по её горящему взгляду и чуть дрожащим ногам.

— Жень? Ты как будто через центрифугу прошла.

— Хабиб, — она подошла и ткнула кулаком в его плечо, но уже без привычной силы. — Ты даже не представляешь, какие тут «тренажёры». Идём. Пора показать этим эстетам, как выглядит настоящая, дикая страсть.

Пятнадцать минут назад.

Итак, Хабиб не спешил. Он вошёл в мужской сектор «Палата Обсидиана» — пространство, вырезанное из чёрного базальта, освещённое только узкими полосками красного неона. Воздух пах разогретым металлом, оружейным маслом и древними пещерами его родины.

Он сбросил всю одежду и остался абсолютно голым. Мощное тело, покрытое шрамами и тугими жгутами мышц, казалось частью этого каменного интерьера. Он подошёл к зеркалу поправить бороду, когда стена бесшумно разошлась.

— Хабиб... — низкий, бесстрастный голос. — Ты пришёл как атлант. Сегодня ты станешь богом. А боги не знают усталости и не знают предела.

Из тени вышли двое. Чёрные маски-капюшоны, кожаные фартуки на голое тело. Они выглядели как палачи из будущего.

Хабиб напрягся, кулаки сжались. Но его уже вели. Уложили спиной на холодную каменную плиту. Руки и ноги зафиксировали тяжёлыми меховыми грузами — он оказался полностью распят, член уже начал твердеть от самого предвкушения.

— Сегодня ты будешь только плотью, — сказал первый мастер. — Только одним большим кончающим членом.

Началось.

Сначала по всему телу прошлись ледяными кубиками — от шеи до пальцев ног. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели. А потом — поток почти кипящего масла с запахом амбры. Контраст был таким резким, что Хабиб выгнулся дугой и зарычал.

Страусиное перо, смоченное мятным раствором, начало медленно водить по самым чувствительным точкам: подмышки, внутренняя сторона бёдер, вокруг сосков, по мошонке. Хабиб дёргался, но грузы держали крепко.

Затем на его уже стоящий член надели «Вакуумную трубку Оазиса» — прозрачный цилиндр с бархатной внутренней поверхностью. Внутри мгновенно включился мощный пульсирующий вакуум. Член всосало внутрь так глубоко, что головка упёрлась в мягкий силиконовый купол. Сотни микрогуб начали работать — быстро, ритмично, безжалостно.

— Первый оргазм, — спокойно сказал второй мастер и ввёл два толстых пальца, обильно смазанных, прямо в тугую попку Хабиба.

Пальцы сразу нашли простату и начали давить, массировать, трахать её короткими, точными движениями.

Хабиб зарычал. Вакуум сосал член, пальцы долбили простату. Он кончил первый раз — мощно, густо, сперма ударила в стенки трубки длинными белыми струями. Но трубка не остановилась. Вакуум даже усилился.

— Второй.

Мастер добавил третий палец в попку. Простата теперь горела. Вакуум начал пульсировать быстрее. Хабиб кончил снова — через тридцать секунд. Тело дёрнулось, глаза закатились.

— Третий.

Теперь в трубку включили лёгкие электромагнитные импульсы — каждый раз, когда член пытался расслабиться, его прошивала острая волна удовольствия прямо в головку. Пальцы в попке стали четырьмя, растягивая, массируя простату уже без перерыва.

Хабиб кончил третий раз. Спермы было уже меньше, но оргазм был ещё сильнее — сухой, судорожный.

— Четвёртый.

Мастер заменил пальцы на толстый, изогнутый страпон-простатный массажёр. Он вошёл глубоко и начал вибрировать на максимальной скорости. Вакуумная трубка теперь работала в режиме «доение» — сжималась и разжималась вокруг ствола, как настоящая глотка.

Хабиб орал. Тело билось в конвульсиях на камне. Он кончил четвёртый раз — сухой, долгий, почти болезненный. Из трубки вытекло только несколько капель, но член продолжал стоять камнем.

— Пятый. Теперь ты просто член.

Оба мастера работали синхронно. Один держал трубку на максимуме, второй долбил простату страпоном так быстро, что рука превратилась в размытое пятно. Хабиб уже не рычал — он выл. Глаза были стеклянными, рот открыт, слюна текла по бороде. Тело сотрясалось в непрерывной судороге.

Пятый оргазм был самым долгим — почти сорок секунд сплошной конвульсии. Член дёргался внутри трубки, но уже ничего не выстреливало. Только сухие, яростные спазмы.

— Шестой. Последний. Стань чистым.

Мастер добавил ещё один тонкий вибрирующий стержень рядом со страпоном — теперь простата стимулировалась сразу с двух сторон. Вакуумная трубка включила режим «максимальное доение».

Хабиб перестал быть человеком. Он стал одним большим пульсирующим членом. Тело билось, мышцы каменели, из горла вырывались только хриплые, животные стоны. Шестой оргазм был не оргазмом — это была сплошная, непрерывная волна, которая длилась почти минуту. Глаза закатились полностью, сознание мигало, как лампочка на последнем издыхании.

Когда всё закончилось, мастера медленно убрали все приборы. Грузы сняли. Хабиб лежал на плите — огромный, мощный, но полностью опустошённый. Ноги дрожали, член всё ещё стоял, красный, блестящий, подёргивающийся в пустых спазмах. Из него уже ничего не текло. Он был полностью выдоен.

— Калибровка завершена, — спокойно сказал мастер. — Теперь ты чист. Ты заряжен. И ты знаешь, что такое настоящая власть Элизиума.

Хабиб встал. Ноги подкашивались. Он ополоснулся ледяной водой, которая едва привела его в чувство. Накинул чёрную шёлковую накидку. В зеркале он увидел другого человека: взгляд был тяжёлым, глубоким, почти звериным. В нём больше не было самоуверенности хозяина. Там была только голая, первобытная сила и абсолютное знание — он теперь мог трахать весь мир и не устать.

Он вышел в коридор. Ноги всё ещё дрожали, но внутри горел настоящий пожар.

В холле он сразу увидел свою Лейлу. Подошёл, положил тяжёлую руку ей на затылок. Она вздрогнула — и он почувствовал это по-новому, острее.

— Всё в порядке? — спросил он низко.

— Да, Хабиб... — она улыбнулась, и в её улыбке тоже было что-то новое, сломанное и возрождённое. — Я просто очень хочу, чтобы этот вечер никогда не кончался.

Женька уже стояла рядом и ехидно спросила:

— И чего ты такой красный, Игорёк?

Хабиб посмотрел на Женьку, потом на Игоря, потом на свою жену. Улыбнулся медленно, хищно.

— Климат здесь... что надо. Идёмте. Нас ждут на арене.

Он положил руку на плечо Женьке и тихо, только для неё, добавил:

— Сегодня мы не просто будем трахаться. Сегодня мы будем богами.

Вся пятёрка стояла перед огромными дверями главного зала — пять человек, каждый из которых только что прошёл через свой личный момент истины

Мосты были сожжены. Арена ждала.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ