Охотница растворилась в тенях депо так же внезапно, как и появилась. Воздух, только что гудевший от статического электричества и запаха озона, стал тяжелым и затхлым. Олег стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки: чернота ушла, оставив лишь едва заметные желтоватые разводы, как после сильного химического ожога.

— Николаевич... она... она просто испарилась, — Паша вышел из-за вагона, потирая плечо. Его голос дрожал, но в глазах уже не было того парализующего ужаса, который сковывал его полчаса назад. — Что это было? Она ведь... она же их просто в пыль стерла.

Олег молча поднял с земли Рыжую. Она обмякла в его руках, став пугающе легкой — те самые «девять килограмм души», о которых писал Харон, казалось, испарились вместе с блеском её ошейника. Теперь это была просто изможденная женщина с пустым взглядом.

— В машину её, — бросил Олег, кивая на разбитую «Шкоду». — Паша, шевелись. Пока сюда не нагрянули «другие», о которых предупреждала эта мелкая с гвоздями.

— Холодно... Боже, как же мне холодно, — её голос был едва слышным шелестом, как сухая листва на ветру.

Рыжая Оксана зашевелилась на заднем сиденье «Шкоды». Её кожа, еще час назад напоминавшая бледный мрамор в морге, теперь начала наливаться жизнью, но эта жизнь возвращалась с мучительным трудом. Она обхватила себя руками, и Олег увидел, как её мелко трясет — настоящий, человеческий озноб, а не тот морозный пар, что шел от ошейника.

— Тише, Оксана. Свои, — Олег стянул с себя старую кожаную куртку, пахнущую табаком и порохом, и набросил ей на плечи. — Я Олег. Это Паша. Мы... мы те, кто вытащил тебя из очень плохой компании.

Она посмотрела на него огромными, испуганными глазами. В них больше не было пустоты — только туман, страх и боль.

— Где я?. .. я была у Марины. У своего психолога. Мы пили чай, он был какой-то странный, с привкусом хвои... а потом всё поплыло. Словно я провалилась в колодец, — она всхлипнула, прижимаясь к куртке Олега. — Почему на мне это странное платье, где моя одежда? И почему так болят руки и ноги?

Олег переглянулся с Пашей. Говорить ей, что её распинали гвоздями на двери, было бы слишком даже для опытного опера.

— Ты попала в аварию, — соврал он, сам не веря своей лжи. — Шок, потеря памяти. Поедем ко мне, тебе нужно согреться и прийти в себя. В больницу сейчас нельзя... поверь мне на слово.

По приезду он отправил Пашу в управу, а сам поддерживая Оксану пошли в квартиру.

Квартира Олега на «Татарке» встретила их запахом одиночества и застоявшегося алкоголя. Это было типичное жилье закоренелого холостяка: стопки бумаг, пустая бутылка «Десны» на столе, немытая чашка в раковине и полная тишина, которую нарушал только гул старого холодильника.

Оксану всё еще колотило. Она стояла посреди комнаты, кутаясь в огромную куртку, и выглядела как брошенный ребенок.

— Так, иди в душ. Горячая вода — направо. Я пока поищу что-то из одежды, — Олег начал судорожно рыться в шкафу.

С чистыми вещами была беда. Свитера пахли молью, футболки были в пятнах. Наконец, в самом углу он наткнулся на чехол. Там висела его парадная форма. Белая рубашка, накрахмаленная до хруста, которую он надевал последний раз года три назад на награждение.

— На, — он постучал в дверь ванной через пятнадцать минут. — Больше ничего чистого нет. Извини, оперский гардероб — не высокая мода.

Когда дверь открылась, Олег на мгновение забыл, как дышать. Оксана вышла из облака пара. На ней была только его белая рубашка. Она была ей велика, рукава пришлось закатать, а подол едва доходил до середины бедра.

Олег невольно сглотнул. Теперь, когда с неё смылись деготь и копоть депо, она была жива и... ослепительно, почти болезненно красива. Длинные рыжие волосы тяжелыми влажными прядями падали на плечи, подчеркивая белизну ткани. Её грация была какой-то врожденной, даже сейчас, в состоянии шока, она двигалась плавно, как кошка.

— Спасибо, Олег. В ней... в ней пахнет чем-то надежным и чистотой, — она прошла на кухню, и Олег невольно засмотрелся на её ноги. Стройные, длинные, с тонкими щиколотками... а когда она потянулась к верхней полке за туркой, его взгляд замер на изгибе бедер. «Жопа вообще отпадная», — некстати пронеслась в голове мысль, за которую ему тут же стало стыдно.

— Я сделаю кофе? — спросила она, заметив его взгляд. — Мне нужно чем-то занять руки. Они всё еще трясутся.

Она начала возиться с туркой. Олег сел за стол, пытаясь сосредоточиться на деле, но аромат её кожи — смесь мыла, словно запах какого-то дикого меда — забивал всё вокруг.

— Значит, чай у Марины... — начал он, пытаясь вернуть диалог в русло расследования. — Ты что-нибудь помнишь после того, как выпила его? Может, были какие-то голоса? Или ты видела других женщин в той приемной?

— Нет, — она покачала головой, аккуратно наливая кофе в его старую кружку. — Только туман. И холод. Как будто кто-то выкачивал из меня тепло через солому. Олег, почему вы на меня так смотрите? Я... я выгляжу как сумасшедшая?

Олег дернулся, осознав, что пялится на расстегнутую верхнюю пуговицу рубашки. — Нет-нет, — он поспешно потянулся за чашкой, которую она ему протянула, и рука его дрогнула. Горячий кофе плеснул на его серые брюки. — Черт!

— Ой, давайте помогу! — она вскрикнула и инстинктивно присела рядом, начиная вытирать пятно краем кухонного полотенца. Её лицо оказалось совсем близко к его коленям, а лицо Олега — прямо напротив её декольте.

В комнате стало очень тихо. Олег чувствовал жар, исходящий от неё, и понимал: эта женщина не просто «жертва №4». В ней было что-то такое, из-за чего Охотники и Собиратели готовы были перегрызть друг другу глотки. Осталось узнать, что, что именно... Красота, которая сводит с ума не только людей, это признаем, а вот что же еще...

— Оксана, — он мягко перехватил её руку. — Марина — не психолог. Она... она опасный человек. И те, кто тебя забрал — они заберут тебя снова, если мы не разберемся, что именно она в тебя «влила» вместе с тем чаем.

Оксана подняла на него взгляд. В её глазах мелькнула искра памяти — холодная и острая, как осколок обсидиана.

— Она говорила... что я могу стать... или стану сосудом для чего-то великого. Что моя душевная пустота — это дар. Олег, мне страшно. Я не хочу обратно в ту темноту... Она начала плакать...

В этот момент в дверь квартиры негромко, но очень уверенно постучали. Три коротких удара. Так стучат только те, кто знает, что им обязаны открыть.

Олег медленно потянулся к кобуре, которая лежала на табуретке рядом.

Олег замер, его рука мгновенно легла на рукоять пм. Он сделал Оксане знак молчать и прижал палец к губам. Она вжалась в дверной косяк, её глаза округлились, а белая накрахмаленная рубашка испуганно зашуршала.

Второй стук. Более настойчивый.

— Олег Николаевич, открывайте. Это я. Только я один, — голос Паши звучал приглушенно, но в нем слышались нотки искреннего отчаяния.

Олег выждал секунду, не смотря в глазок и, не убирая ствол за пояс, рывком открыл дверь. Паша влетел в квартиру, он был насквозь мокрый, волосы прилипли ко лбу, а пакет с остатками серебра он прижимал к груди, как щит.

— Там все с ума сошли! Я просто не понимаю! — Паша запер дверь на все замки и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. — У вас сорок минут, может, меньше. Потом сюда приедут. И не с повесткой, а со спецназом.

Олег молча прошел к столу, отодвинул чашку с пролитым кофе и сел, положив пистолет перед собой.

— Выкладывай, студент. Что там в управе?

— Там... там филиал ада, Николаевич, — Паша вытер лицо рукавом. — Марина эта...она там. Она сидит в кабинете у полковника, пьет чай и... плачет. Представляете? Глубокая истерика, «самый уважаемый психолог» в шоке. Она подала заявление, что вы напали на не и её сотрудников под мостом, похитили ее клиентку — Оксану — и угрожали ей самой расправой.

Паша глянул на Оксану, замершую в дверях кухни в мужской рубашке, и на мгновение отвел взгляд.

— Но это не самое худшее. Харон... ну Коваль... он под протокол подтвердил, что вы вели себя неадекватно еще в морге. Сказал, что у вас был «психотический срыв», вы видели какую-то плесень на руках и несли бред про вампиров. На вас выписали ордер. Официально: похищение, превышение и... недееспособность.

— Дурка или срок? — Олег криво усмехнулся, доставая сигарету. Ему было всё равно на закон, он думал о том, как быстро Марина перехватила инициативу.

— И то, и другое, — Паша подошел ближе, понизив голос. — Вас хотят закрыть в спецблок на Глевахе «до выяснения обстоятельств». А на самом деле — чтобы изолировать. Марина убедила начальство, что вы «опасно больны на почве алкоголизма и старых травм». Весь отдел уверен, что вы слетели с катушек. Видео с камер под депо стерто. «Эскалейд» — чист, он принадлежит какому-то благотворительному фонду. Вы теперь — вооруженный сумасшедший, Олег Николаевич.

Оксана подошла к столу, её пальцы судорожно сжали воротник рубашки. — Значит... если они найдут меня здесь, они меня вернут ей?

— Они не просто вернут, — Паша посмотрел ей прямо в глаза. — Они скажут, что Олег вас похитил и мучил, а Марина — ваш спаситель. Вы снова станете «сосудом», только в этот раз гвозди будут забивать в тишине закрытой клиники.

Олег глубоко затянулся. В голове выстраивалась шахматная доска, где все его фигуры были сбиты, а ферзь противника — Марина — стояла прямо у его горла.

— Значит, дурка, — пробормотал он. — Они хотят сделать из меня овощ, чтобы я не мог рассказать про Охотников и упырей этих и про саму Марину.

Он посмотрел на Пашу. — А ты чего прибежал? Тебя же тоже под раздачу пустят как соучастника.

— Меня приперли сразу на входе... Вы простите меня... Я сказал, что вы меня выкинули из машины по дороге. Мне поверили — я же «зеленый», вы на меня всегда орали. Но я привез это, — Паша выложил на стол ключи от старой «Нивы», которая обычно стояла на заднем дворе управления. — Ваша машина засвечена, и уже в розыске наверняка. Уходите через гаражи.

Оксана посмотрела на Олега. В её взгляде было столько надежды и тихого ужаса, что у него внутри что-то дрогнуло. Она была красивой, чертовски красивой в этой белой рубашке, и она была единственным живым доказательством того, что он не сумасшедший.

— Ну что, «внучка», — Олег встал и убрал ПМ за пояс. — Парадная форма тебе идет, но для побега не лучший вариант. Паша, найди в шкафу мою старую «горку» или хоть что то, девочке одеться, и быстро!

Олег подошел к окну и осторожно отодвинул штору. Внизу, у подъезда, медленно припарковался неприметный серый фургон.

— Началось, — констатировал он. — Паша, уходите через черную лестницу к гаражам. Я задержусь на пару минут, нужно внимание отвлечь... Встретимся или за гаражкой через 10 минут...или у ювелира через час. Если я не приду... — он замолчал, глядя на Оксану. — Если не приду, вывези ее пожалуйста из города. Посмотрев на Оксану, шепотом произнес - К черту правосудие, просто живи.

Оксана вдруг шагнула к нему и быстро коснулась его щеки губами. От неё пахло свежестью и страхом. — Вернитесь, Олег. Пообещайте, что вернетесь.

Олег бесцеремонно впихнул Пашу и Оксану в узкий коридор, ведущий к черному ходу.

— Уходите. Быстро. Паша, головой ответишь за неё. Если я увижу её снова в ошейнике — найду из-под земли и заставлю съесть ту серебряную ложку, — прошипел он, захлопывая за ними дверь.

Он остался один. Через пару минут в дверь уже не просто стучали — в неё били плечом. Снаружи слышались знакомые голоса. Свои. Пацаны, с которыми он еще неделю назад пил пиво после смены.

Олег быстро взлохматил волосы, плеснул на рубашку остатки холодного коньяка из бутылки и схватил со стола пустую турку. Он присел на корточки прямо перед дверью, глядя в пустоту безумными глазами.

— Николаевич! Открывай, не дури! Мы знаем, что ты там! — это был Серега из убойного. Голос звучал виновато, но решительно.

Олег рывком сорвал цепочку и распахнул дверь.

Перед ним стояли трое в бронежилетах и с «калашами». Серега, увидев Олега, осекся.

— О, приехали... — Олег захохотал, и этот смех был настолько натурально-истеричным, что даже у него самого по спине пробежали мурашки. — А я вас жду! А где Марина? Где моя королева гвоздей? Вы принесли гвозди? Мне нужно покормить ногти, они голодны!

Он выставил вперед руки. Тени от ламп дрожали, и в полумраке его желтоватые пятна под ногтями выглядели как начинающаяся гангрена.

— Олег, спокойно... — Серега сделал шаг вперед, опуская ствол. — Положи турку. Давай поговорим. Мы вызовем врачей, они помогут. Ты просто переутомился, Николаевич, все хорошо...Бывает...

— Помогут? — Олег взвизгнул, пятясь вглубь комнаты. — Они выпьют мою кровь! Они вампиры! Вы видели её тень? Она здесь, в стенах! Она ест ваши отчеты!

Он начал размахивать туркой, выкрикивая обрывки латыни, которые запомнил из отчета Харона: «Solum initiset! Mors tua!». Парни из спецназа переглянулись — для них он выглядел как классический «белочник», окончательно съехавший с глухого кукухи. Пока они медлили, не желая стрелять в своего легендарного опера, Олег плавно смещался к окну.

— Она идет! — внезапно закричал он, указывая пальцем за спины оперов. — Марина заходите! Смотрите ребята на ней ошейник!

Все инстинктивно обернулись на пустой коридор. Этой секунды Олегу хватило.

Он резко развернулся, в три прыжка преодолел комнату, оттолкнулся от старого подоконника и, высадив плечом стекло, рыбкой нырнул в серую мглу киевского двора.

Второй этаж «сталинки» — это не смерть, но очень больно... Воздух свистнул в ушах. Удар. Олег еле успел сгруппировался, перекатился через плечо, чувствуя, как в лодыжке что-то противно хрустнуло, а осколки стекла впились в лицо и ладони.

— Стреляй по ногам! — заорали сверху.

Олег, прихрамывая и давясь матерщиной, рванул вглубь гаражного кооператива. Адреналин жег вены сильнее, чем проклятие Охотников. Через минуту он уже ввалился в старую «Ниву» Паши, которая ждала его за углом.

Оксана и Паша сидели внутри. Девушка, закутанная в его камуфляжную «горку», выглядела испуганной, но когда Олег запрыгнул на пассажирское сиденье, обливаясь кровью и тяжело дыша, она схватила его за руку.

— Вы... вы живы, — выдохнула она.

— Наполовину, — Паша рванул рычаг передач. — Паша, поздравляю Тебя, ты балбес, тихо проговорил он. Теперь мы официально банда сумасшедших террористов. Гони к ювелиру. Если он не знает, как нас «спрятать» от всего этого, то следующий наш прыжок будет уже с моста Патона.

«Нива» взревела и, лязгая всем своим железным нутром, скрылась в лабиринте подольских дворов.

Они ворвались в подвал ювелира через черный ход. Старик даже не поднял головы, он аккуратно паял что-то крошечное под увеличительным стеклом.

— Запах крови и дешевого коньяка, — проскрипел он. — Николаевич, ты стал предсказуем. И привел с собой «ее». .. Смело. Или очень глупо.

Оксана вышла вперед. Белая рубашка под камуфляжной горкой, на ногах берцы и взгляд, в котором начинала просыпаться какая-то иная, холодная сила. Абрамыч наконец отложил инструмент и посмотрел на неё. Его слепые глаза расширились.

— О боги... — прошептал он. — Она не просто выжила. Она получила дар.

—Погоди, дед? — Олег присел на край верстака, пытаясь перебинтовать руку грязной тряпкой, параллельно вытирая второй рукой кровь с лица — Она ничего не помнит, её ищет половина Управы, а вторая половина хочет сдать её на опыты психопатке в кашемировом шарфе.

Абрамыч молча подошел к Оксане и, не касаясь её, провел рукой в воздухе вдоль её шеи, там, где раньше был ошейник.

— Скупщица душ совершила ошибку, — тихо сказал старик. — Она влила в неё слишком много «чистой энергии». Она хотела сделать идеального раба, ищейку, а создала... можно сказать - конкурента. Оксана, скажи мне, что ты видишь, когда закрываешь глаза?

Оксана замялась, а потом тихо ответила: — Я вижу нити. Золотые и черные. Они тянутся от каждого человека в этом городе. И я... я чувствую, как они дрожат. Нить Марины — она самая яркая. Она как солнце, которое выжигает всё вокруг.

— Это не нити, девочка, — Абрамыч повернулся к Олегу. — Это пути. Она видит карту города, как её видят Охотники. Теперь вы не можете просто бежать. Теперь вы должны сражаться... Да же уверен, что вам нужно ударить первым, пока она не поняла, что её «сосуд» начал протекать... в обратную сторону.

Олег сидел на табурете, тяжело дыша. Бинт на руке, наспех сделанный из старой тряпки, уже промок от крови. В голове всё еще звенело от прыжка, а перед глазами плыли цветные пятна. По щеке текла кровь...

— Дед, — Олег хрипло обратился к Абрамычу. — Она, в смысле та которая охотник... наверное... дала мне это. Сказала, если станет совсем темно — прижать к ране. А сейчас, по-моему, уже не просто темно, а наступила полярная ночь.

Он вытащил из кармана маленькую обсидиановую крошку. Она была чернее самого глубокого подвала, и казалось, что она впитывает свет слабой лампы над верстаком.

Абрамыч замер, его слепые глаза дернулись. Я один раз в жизни видел такое... давно... там... на лесоповале в Сибири... Мне один зек показал такой порошок... — Это крошка её кольца... — прошептал он. — Охотница пометила тебя, Олег. Это не просто вызов, это контракт. Ты отдашь ей часть своей жизни и боли, чтобы она нашла путь в этот подвал. Ты действительно к этому готов?

— У меня выбор небогатый: либо она, либо дурка в Глевахе, — Олег размотал бинт.

Ладонь была глубоко рассечена оконным стеклом. Рана выглядела скверно — края посинели, а внутри пульсировала та самая черная «скверна», которую он надеялся изгнать. Олег глубоко вздохнул и с силой вдавил острый кусок обсидиана прямо в центр раны.

Олег завыл, вцепившись свободной рукой в край верстака. Боль была не человеческая. Это не было похоже на порез — казалось, что ему в вены заливают жидкий азот. Крошка начала стремительно впитывать кровь, становясь из черной — багровой, а затем она просто... исчезла, уйдя под кожу.

Черные нити на его руке вспыхнули фиолетовым светом. Оксана вскрикнула, закрыв глаза. — Она идет! — прошептала она. — Нити... они все стягиваются сюда!

В углу подвала, где стоял старый массивный сейф, тень начала густеть. Она не просто лежала на полу, она начала подниматься, обретая объем. Сначала показались полы тяжелого кожаного плаща, затем — бледные руки с тем самым кольцом.

Охотница шагнула из абсолютной тьмы в тусклый свет лампы. Она выглядела уставшей, на щеке был свежий порез, светящийся серебром.

— Ты настойчив, опер, — сказала она, глядя на Олега. — Твоя боль — отличный маяк. Но ты понимаешь, что, вызвав меня сюда, ты окончательно перестал быть просто зрителем?

— Я в прыжке из окна это понял, — буркнул Олег, чувствуя, как боль в руке сменяется странным оцепенением. — Марина захватила Управу. Она делает из меня сумасшедшего. У неё мой отдел, мой город и, кажется, ключи от всех дверей. Что нам делать?

Охотница перевела взгляд на Оксану. Та стояла в накрахмаленной рубашке Олега и его «горке», и её рыжие волосы горели в полумраке подвала.

— Ты видишь их, да? — Охотница подошла к девушке вплотную. — Золотые нити.

— Да, — Оксана не отвела взгляда. — И я вижу вашу. Она... она как стальной трос. Но она надломлена.

Охотница на мгновение замерла, и в её черных глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — Марина недооценила «ресурс». Она влила в тебя память предков, надеясь на раба, но забыла, что память — это оружие.

Охотница повернулась к Олегу и Паше. — Слушайте внимательно. Марина готовит «Великую Жатву». Ей не нужны просто четверо убитых. Ей нужно, чтобы весь город стал единым сосудом. Сегодня в полночь она активирует архивы, которые Коваль спрятал в морге. Он был нашим хранителем... Там — книга Охотников, там заклинания, в которых запечатана великая сила... Я точно не знаю что там, но старейшины говорили что, если служитель тьмы... прочитает то, что там написано — мы будем беззащитны и лишимся своей силы... И тогда защищать город, да и весь этот мир будет некому.

— Значит, нам нужно в морг, — Паша подал голос, сжимая кулаки. — Опять.

— Не просто в морг, — Охотница достала свой серебристый гвоздь. — Нам нужно войти туда, когда она начнет. Олег, ты будешь моим «щитом». Твоя метка позволит тебе пройти сквозь её барьеры. Оксана... ты будешь «компасом и ключом». Твои глаза укажут, где они, а где — морок.

Она посмотрела на Олега. — И приготовься... В этот раз стрелять придется не просто в людей... Придется стрелять в твоих друзей из Управы. Они под её контролем.

Старик смотревший на все это казалось со стороны, полез в ящик стола и достал оттуда мешочек размером с кулак, и протянул Олегу... Возьми Николаевич, это...чем могу как говорится, и не спрашивай где и для чего я это хранил...пули...они из свинца, но... Внутри порошок из оникса, обсидиана, серебра и соли, все отмочено в святой воде и освящено в церкви... не много но чем могу...

Олег молча взял мешочек у Абрамыча. Это не было похоже на обычное оружие; это было нечто, предназначенное для убийства того, что и так мертво...На безумие похоже это...

— Паша, заводи свою колымагу. Заедем ко мне в гараж на Лукьяновке. Там лежит то, что не числится ни в одной базе, — Олег посмотрел на Оксану. Она выглядела странно — как ангел, собравшийся на войну в трущобах.

Гараж встретил их запахом старого масла и сырого бетона. Олег откинул ворох ветоши в углу и поднял одну из досок пола. Из тайника он достал тяжелый, потертый «Стечкин» с двумя запасными магазинами.

— Мой старый трофей. С ним не страшно идти даже в ад, — Олег начал аккуратно потрошить патроны меняя пули на те которые дал старик через одну с настоящими вставляя в магазины. Это была отчасти кропотливая, почти медитативная работа. — Паша, бери обрез. Дистанция там будет короткая, коридоры морга не для снайперов.

Оксана стояла у входа, глядя на ночной Киев. Город казался тихим, но она видела другое. — Нити... — прошептала она. — Они чернеют. Марина начала. Она тянет их к себе, как паук. Морг сейчас — это не просто здание. Это... словно воронка.

Охотница сидела на старом ящике, оттачивая серебристый гвоздь о кусок обсидиана. Звук был противный, режущий зубы. — Мы не вернемся, ты же понимаешь, опер? — она подняла на него свои темные глаза. — Если мы не остановим её до полуночи, «Жатва» поглотит город, но, если остановим... мы станем частью этой тишины. У тебя нет страха... Яэто чувствую... Это хорошо. Страх пахнет для них как жареное мясо.

— Страх я пропил еще лет десять назад, — Олег защелкнул магазин в рукоятку пистолета. —Остальное, человеческое... забрала жена при разводе... У меня осталась только злость. И желание посмотреть, как эта тварь в кашемировом шарфе будет гореть. Скажи охотница, он смотрел в ее черные глаза, Оксана сказала, что твой трос...или нить... надломлен... это что такое?

Она отвела глаза и шепотом протянула, давно... в одной схватке... я была ранена вампиром, очень сильно ранена... и почти умерла, но...его кровь попавшая мне в раны... не убила меня а изменила, я стала немного похожа на них, но не ушла из братства...вскоре когда все узнали... меня изгнали... я осталась одна... но через время, я узнала, что их почти всех уничтожили... и... я конечно не знаю...но я не встречала своих уже давно...видимо я последняя тут... но не смотря на это, я готова к последней битве... Для меня каждая стала последней... я получила немного вампирского дара...теперь могу двигаться во тьме и через тьму... стала быстрее и выносливее...

«Нива» ревела, прорываясь сквозь туман, который наползал со стороны Днепра. Улицы были подозрительно пустыми. Фонари горели тускло, их свет казался грязным, словно его процедили через ту самую обсидиановую пыль.

Оксана сидела на переднем сиденье, закрыв глаза. Её пальцы мелко дрожали, выписывая в воздухе невидимые узоры. — Пятеро на входе, — тихо говорила она, «прощупывая» морг через свои новые чувства. — Это не люди. Это пустые оболочки.... Внутри... внутри много боли. Марина стоит в прозекторской, там, где Коваль... Она держит книгу. Старую, пахнет сухой кожей и костями.

— Книга Охотников, — подтвердила охотница, с заднего сиденья. — Если она обретет старые знания, круг замкнется.

Олег крепче сжал руль. Лодыжка, которую он повредил при прыжке, ныла, но эта боль помогала ему оставаться в реальности. Он чувствовал, что этот выезд — последний в его карьере. Больше не будет рапортов, выговоров, дешевого коньяка и одиноких вечеров. Будет либо свет, либо окончательная тьма.

Они припарковались за два квартала, чтобы не привлекать внимания. Морг Харона выглядел заброшенным. Вокруг здания клубился неестественно густой туман, в котором застыли тени.

Олег вышел из машины, проверил ПМ и «Стечкин». Он посмотрел на Пашу. — Студент, слушай сюда. Если внутри всё пойдет по пизде — твоя задача вывести Оксану. Спаси ее пожалуйста... Понял?

Паша, бледный, но с решительно сжатым обрезом в руках, кивнул. — Понял, Николаевич. Но я из этого морга без вас не выйду. У нас еще дело не закрыто.

Охотница вышла вперед. Её плащ развевался на ветру, хотя воздуха в тумане не было. Она подняла гвоздь, и тот вспыхнул холодным пламенем. — Идем, — сказала она. — Пора вернуть долги смерти.

Они двинулись к массивным дверям. Олег чувствовал, как обсидиановая крошка под его кожей пульсирует в такт шагам. Он больше не был опером Олегом Николаевичем. Он был частью древнего ритуала. Щитом, который должен выдержать первый удар.

На ступенях морга стояли тени. Их глаза светились тем же фиолетовым светом, что и ошейники Собирателей.

— Работаем, — скомандовал Олег и первым нажал на спусковой крючок.

Выстрел разорвал тишину. Первая тень вспыхнула и осыпалась черным пеплом, не успев даже издать звук.

Двери морга не просто открылись — они выдохнули. Из глубин здания пахнуло не формалином, а чем-то гораздо более древним: запахом застоялой озерной воды, перепревших папирусов и озона, который бывает перед бурей, способной стереть города.

— Это не просто морг, — прошептала Охотница, переступая порог. Её серебристый гвоздь горел так ярко, что тени в углах начали корчиться, словно живые существа. — Геометрия здесь... надломлена...Раньше...Тут было «наше» святилище, тут хоронили наших павших...место нашей силы и последнее пристанище павших...

Олег вошел следом, сжимая «Стечкин». Он сразу почувствовал, как мир вокруг начал терять четкие очертания. Коридор казался бесконечно длинным, а углы стен подрагивали, словно были нарисованы на холсте, который кто-то яростно трясет. Потолок уходил в невозможную вышину, теряясь в клубах фосфоресцирующего зеленого тумана.

— Николаевич, смотрите на пол... — голос Паши дрогнул.

Вместо кафеля под ногами была субстанция, напоминающая застывшую черную смолу, в которой были видны тысячи замерших лиц. Они не кричали, они просто смотрели вверх с немым укором.

Внезапно из тумана впереди вынырнула фигура. Это был Серега, тот самый опер, который час назад ломился к Олегу в квартиру. Но это был уже не человек. Его лицо вытянулось, кожа стала серой и влажной, как у глубоководной рыбы, а вместо глаз зияли две дыры, сочащиеся чернильной пустотой.

— Олег... — прохрипело существо, и этот звук доносился не из горла, а словно из самой бездны. — Зачем ты сопротивляешься? Гниль — это лишь форма вечности...

— Извини, Серый, но вечность — это не мой профиль, я алкаш. - Олег нажал на спусковой крючок.

Пуля, начиненная смесью Абрамыча, ударила существу в грудь. Вместо крови из раны вырвался вихрь серых искр. Существо не упало — оно начало распадаться на тысячи мелких, извивающихся теней, которые с шипением исчезали в трещинах стен.

— Не смотрите им в глаза! — крикнула Охотница. — Они не едят плоть, они пьют вашу суть!

Они прорвались к массивным дверям прозекторской. За ними слышался не человеческий голос, а ритмичный гул, от которого зубы начинали крошиться. Оксана схватилась за голову, воротник её белой рубашки теперь светился мягким золотистым светом, словно защищая её от ментального давления.

— Она там... — выдохнула Оксана. — Она читает... там слова тех, кто никогда не рождался.

Олег, по привычке, вышиб дверь ногой, с дежурной мыслью -Горбатого, могила исправит.

Зал был преображен. Столы для вскрытия были сдвинуты в круг, образуя подобие гигантского глаза. В центре, над телом Коваля-Харона, в буквальном смысле парила Марина. Её кашемировый шарф превратился в живые жгуты, которые сплелись в некое подобие трона. В руках она держала Книгу — фолиант, обтянутый кожей, которая всё еще пульсировала, словно под ней билось сердце.

Коваль лежал на столе, его грудная клетка была вскрыта, но вместо органов там копошились светящиеся личинки из чистого света. Его рот был широко открыт, и из него, как из граммофонной трубы, лился тот самый заупокойный гул.

— Посмотрите на них, — Марина обернулась. Её глаза теперь были абсолютно черными, без белков и зрачков. — Маленькие, жалкие людишки... еда.... Вы пришли остановить прилив? Вы пришли запретить океану быть соленым?

Она подняла руку, и пространство в комнате свернулось. Олег почувствовал, что его тянет в разные стороны. Пол под ногами стал прозрачным, и под ним он увидел бездну, заполненную гигантскими, медленно шевелящимися кольцами чего-то колоссального.

— Паша! — крикнул Олег, чувствуя, как рассудок начинает трещать под натиском неевклидовой реальности. — Ложку! Бросай в эту хрень!

Паша выхватил серебряную десертную ложку и с силой швырнул ее как будто кирпич. Звон серебра разрезал оккультный гул, как скальпель. На мгновение морок рассеялся.

— Теперь мы! — Охотница метнула свои серебристые гвозди прямо в Книгу.

Марина взвизгнула - звук был похож на разрыв металла. Книга вспыхнула фиолетовым пламенем. Охотница бросилась вперед, скрестив пальцы с обсидиановым кольцом в сложном жесте.

— Олег, стреляй в Коваля! — крикнула Охотница. — Он уже мертв! Без него она не удержит связь с Пустотой!

Олег навел «Стечкин» на своего старого друга. Палец замер на спусковом крючке. Коваль, или то, что от него осталось, вдруг повернул голову к Олегу. В глубине его пустых глаз на мгновение промелькнуло что-то прежнее, человеческое...

Воздух в прозекторской стал густым, как ртуть. Стены пульсировали, а пол под ногами окончательно превратился в бездну, где шевелились тени древних богов.

Олег поймал этот момент. Его рука со «Стечкиным» была неподвижна, как скала. Он смотрел в глаза Коваля.

— Спи спокойно, друг, — выдохнул Олег и дважды нажал на спуск.

Пули, вошли точно в светящееся сплетение личинок в груди Коваля. Произошел не взрыв, а схлопывание. Весь фиолетовый свет, который Коваль транслировал в Книгу, втянулся обратно в его тело, и через секунду на столе остался лишь пустой, высохший скелет, обтянутый кожей как будто завернутый в пергамент...

Марина закричала — этот звук мог бы расколоть гранит. Огромный сгусток высвобожденной черной энергии, начал хаотично расширяться, готовый разнести морг и половину Киева в клочья.

— Отойди! — крикнула Охотница Олегу, но было поздно.

Энергетический шторм должен был испепелить их всех, если бы не Оксана. Девушка молча шагнула прямо в эпицентр бури. Её рыжие волосы развевались, как живое пламя, а кожа светилась изнутри золотом. Она развела руки, принимая на себя весь удар. Со стороны она была похожа на древнюю ведьму в каком то ритуале...

— Моя пустота... — прошептала она, и в её голосе зазвучала мощь тысячи поколений. — Мой дар!

Черные молнии вонзались в её тело, но вместо того, чтобы убить, они впитывались в неё, как вода в сухую землю. Оксана стала живым громоотводом, запечатывая в себе хаос, который Марина вызвала из бездны. Она стояла, грациозная и страшная в своем новом обличии, удерживая на своих плечах тяжесть чужого ада. На их глазах она поглощала всю тьму, но не умирала...А как будто перерождалась...

Марина, обескровленная потерей связи и ослепленная сиянием Оксаны, на мгновение стала уязвимой. Охотница не упустила шанс. С рывком, напоминающим полет хищной птицы, она взмыла над алтарем.

Её рука с обсидиановым кольцом сжалась в кулак, в котором был зажат последний серебристый гвоздь. Она обрушила его прямо в сердце Книги.

— Вернись в тишину! — прозвучал приговор.

Гвоздь прошил кожу фолианта. Книга издала последний хрип, и из неё брызнул не свет, а густая, черная пыль, которая мгновенно начала оседать на пол, превращаясь в обычный пепел. Марина, лишившись опоры, рухнула вниз. Её кашемировый шарф истлел на лету, обнажив бледную, испуганную женщину, которая внезапно осознала свою смертность и безмерную старость.

Пространство вокруг начало стабилизироваться. Потолок опустился, пол снова стал бетонным, а запах озона сменился обычным холодом подвала.

Марина лежала у ног Оксаны, скуля и прижимая руки к лицу. Её глаза были пустыми — она больше не видела нитей, не чувствовала прежнего бытия... Она была просто преступницей в дорогом пальто.

Оксана медленно опустила руки. Золотое сияние погасло, оставив лишь усталую девушку в мужской рубашке, на которой теперь проступили странные, тонкие татуировки в виде черных нитей. Она пошатнулась, и Олег успел подхватить её.

— Всё, — тихо сказал он, чувствуя, как его собственные силы уходят. — Смена закончена.

Охотница стояла у окна, через которое пробивался первый луч холодного зимнего рассвета. Она посмотрела на Олега, затем на Пашу, который всё еще сжимал серебряную цепь в руке.

— Город остался стоять, — сказала она. — Но вы двое... вы теперь отмечены. Завтра вы проснетесь другими...Как по мне...лучше бы вам было умереть...

Она накинула капюшон и шагнула в тень, которая на этот раз была просто тенью от шкафа. Через мгновение её уже не было.

Олег посмотрел на свои руки. Желтые пятна исчезли, но под кожей на запястье теперь четко просматривался рисунок — маленькое обсидиановое кольцо.

— Паша, — Олег достал из кармана помятую пачку сигарет. — Вызывай областников. Скажи, нашли похищенную Оксану, задержали подозреваемую Марину... А про остальное... про остальное напишем в рапорте, который никто, и никогда не прочтет. Пока будут ехать, нам надо сочинить легенду...

Паша кивнул, доставая телефон. Его руки больше не дрожали.

Оксана прижалась к плечу Олега, глядя на рассвет над Днепром. — Олег... а что теперь будет...

Олег зажег сигарету и глубоко затянулся, глядя на пепел, оставшийся от Книги. — Теперь..., А что будет теперь... Оксана..., мы будем учиться жить с тем, что осталось. И поверь мне, это самая сложная часть любого расследования...вернее его окончания...

Когда через два часа к дверям центрального управления подкатила битая, заляпанная грязью «Нива», дежурный едва не выронил табельный ПМ. Из машины вышел Олег — в изорванном пиджаке, с забинтованной рукой, безумным блеском в глазах и посечённым лицом с запеченной кровью. Он волок за собой Марину, скованную его старыми «браслетами». Следом шли Паша, прижимающий к груди какой-то сверток, и Оксана, закутанная в оперский камуфляж.

— Николаевич?! Ты же... ты же из окна... — заикаясь, выговорил дежурный.

— Прыгал, — отрезал Олег, швыряя Марину на скамью для задержанных. — Тренировка у меня такая. Я ж спортсмен гребаный, ты не знал? Эту дамочку — в одиночку. По статье «похищение» и еще по паре десятков, которые в УК даже не прописаны. И позовите Серегу. Скажите, я готов обсудить мой «психоз».

Разбор полетов длился двенадцать часов. Марина не произнесла ни слова — она смотрела в стену пустыми глазами, из которых выпили всю энергию. Полковник Котов трижды перечитывал рапорт Олега, в котором «черные нити» превратились в «наркотическую сеть», а «Охотница» — в «неустановленного осведомителя».

— Значит, прыжок из окна был частью плана по дезориентации слежки? — полковник потер виски. — Так точно, товарищ полковник. Методика внедрения в среду маргиналов, так сказать... — Олег не моргнул и глазом.

Дело замяли. Слишком много влиятельных имен всплыло в записной книжке «психолога», и управе было выгоднее признать Олега героем-одиночкой со странными методами, чем копать в сторону того, что на самом деле произошло в прозекторской.

Вечером того же дня, когда здание Управы опустело, Олег вернулся в морг. Зона оцепления уже была снята, тело Коваля увезли, а запах озона почти выветрился.

В углу, под столом, где стоял гроб со скелетом Харона, Олег нашел то, что не заметили эксперты. Маленькая сейфовая ячейка, открывающаяся тем самым обсидиановым кольцом-печаткой. Внутри лежала не пачка денег и не компромат.

Там была старая кожаная папка и тяжелый железный ключ с гравировкой в виде переплетенных гвоздей. В папке — адреса. Десятки адресов по всему Киеву: подвалы, чердаки, старые заброшенные флигели на Подоле.

— Это архивы, — раздался за спиной голос Паши. Лейтенант стоял в дверях, его взгляд стал взрослее на добрый десяток лет. — Харон не просто резал трупы. Он был хранителем «карты теней». Теперь, когда Охотница ушла, кто-то должен приглядывать за дверями.

Олег посмотрел на ключ, потом на Пашу. — Откуда знаешь? Тихо спросил он, рука в кармане куртки, непроизвольно сжала рукоять пм... Паша сглотнул, - мне охотница рассказала когда мы ехали... сказал вам рассказать, я поехал за вами, думал вы домой, я подумал, что там, вам, как раз все расскажу, а вы прямиком сюда...

Оксана осталась в квартире Олега. Возвращаться ей было некуда а главное она пока была не готова остаться самой, без этого странного мужика, который ее спас, — её старая жизнь сгорела в тот момент, когда Марина налила ей первый стакан чая.

Она сидела на подоконнике, глядя на огни ночного города. Татуировки на её руках — те самые тонкие черные нити — теперь едва проступали под кожей, но Олег видел, как они иногда начинают пульсировать...

— Ты чувствуешь их, да? — Олег подошел сзади, набрасывая на её плечи свой старый свитер. — Да, — она обернулась. Её глаза на мгновение вспыхнули золотом. — Они кричат, Олег. Город полон пустоты, которая хочет быть заполненной.

Она прижалась к нему, и Олег почувствовал, что его метка на запястье — обсидиановое кольцо — теплеет. Они были связаны теперь не только делом, но и этой странной, пугающей силой.

— Мы будем учиться, — сказал Олег, зажигая сигарету. — Ты будешь видеть их, а я... я буду напоминать им, что в этом городе у закона иногда бывают очень длинные и очень острые гвозди.

Олег замер, когда она забрала у него сигарету рукой, а её губы, всё еще хранящие привкус холодного озона и страха, коснулись его небритой щеки, а затем нашли его рот. Этот поцелуй не был нежным — в нем была отчаянная жажда жизни человека, который только что вернулся с того света.

Он мягко, но решительно положил ладони ей на плечи и отстранился. Дыхание его было тяжелым. — Послушай... — тихо прошептал он, глядя в её золотистые глаза, в которых всё еще мерцали искры недавней бури. — Мы из разных миров... Оксана. Ты — чудо, которое не должно было случиться, а я... я старый мент, пропахший табаком и безнадегой. Это наверняка ошибка. Я не то чтобы против... просто у меня не было женщины уже очень давно... Я сомневаюсь что смогу тебе что то дать...я уже и забыл, как это...

Оксана лишь слабо улыбнулась, и эта улыбка была древнее и мудрее всех его оперативных инструкций. — Значит, тебе пора наверстать упущенное время, Николаевич, — её голос вибрировал, отзываясь в его груди низкой нотой. — А наши разные миры... по-моему, они соприкоснулись и стали одним. Единым. Новым.

Она медленно, не сводя с него взгляда, расстегнула верхнюю пуговицу его же накрахмаленной рубашки. Затем вторую. Ткань соскользнула с её плеч, обнажив безупречную белизну кожи, на которой, словно живые узоры, едва заметно пульсировали те самые черные нити. В полумраке кухни она казалась статуей из живого мрамора.

Олег не выдержал. Он притянул её к себе, сминая пальцами плотную ткань камуфляжных брюк, которые она так и не сняла. Его губы накрыли её шею, спускаясь к ключицам. Оксана выгнулась в его руках, издав низкий, гортанный стон. Её кожа была горячей, почти обжигающей, и там, где его ладони касались её тела, черные узоры вспыхивали мягким светом.

Он подхватил её под бедра, усаживая прямо на край старого кухонного стола, среди пустых чашек и пепельниц. Это было грубо и честно. Олег целовал её так, словно пытался выпить всю ту тьму, что она впитала в морге, а она вплетала пальцы в его жесткие волосы, притягивая еще ближе. Её ноги в обманчиво хрупком замке обхватили его поясницу, и Олег почувствовал, как его собственная метка на запястье жжет кожу — кольцо принимало этот союз.

Когда его ладонь скользнула по её бедру, Оксана вздрогнула. Её реакция была обостренной, электрической; каждое прикосновение вызывало у неё волну мелкой дрожи, которая пробегала от кончиков пальцев до самых корней волос.

— Кровать... — выдохнула она ему в губы.

Олег подхватил её на руки, удивляясь тому, насколько легкой и одновременно весомой она была. В спальне, где пахло старыми книгами и дождем, он опустил её на смятые простыни. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи, её тело казалось переплетенным из света и тени.

Он раздевался быстро, не сводя с неё глаз, а она наблюдала за ним, прикусив губу. Когда он накрыл её своим телом, Оксана встретила его всем своим существом. Её ласки были инстинктивными: она вела ногтями по его шрамам на спине, словно считывая его историю, и каждый её вздох, каждый надрывный шепот был ответом на его движения.

Она реагировала на него пугающе ярко. Когда он касался губами её груди, она запрокидывала голову, открывая горло, и её тело напрягалось, как струна. Она не была пассивной жертвой — она была стихией, которая нашла своего укротителя. В моменты наивысшего напряжения черные нити на её коже начинали двигаться, перетекая на его кожу, связывая их в единый кокон из плоти и магии.

Олег чувствовал, как его многолетняя броня из цинизма и усталости рассыпается в прах. В этой тишине, нарушаемой только их прерывистым дыханием и скрипом старой кровати, он впервые за долгие годы почувствовал себя не «инструментом закона», а просто мужчиной.

Когда оргазм накрыл их, Оксана вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи, и Олег увидел, как в её глазах на мгновение вспыхнуло чистое, незамутненное золото. Это был не просто секс — это была окончательная фиксация их связи.

Они лежали в темноте, переплетенные руками и ногами, слушая, как выравниваются их сердца.

— Теперь ты веришь? — прошептала она, прижимаясь щекой к его груди. — Теперь ты чувствуешь, что мы — одно целое?

Олег молча поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос. — Чувствую, — негромко ответил он. — И, кажется, теперь у меня есть еще одна причина дожить до следующего рассвета.

Она, смотря ему в глаза, тихо прошептала - Завтра поедем покупать мне трусы и одежду... и обязательно наймем клиниг! Оба засмеялись, до боли в легких...и еще долго лежали, так, не двигаясь... думая о чем-то своем или чем-то общем...

Утро наступило не с солнечных лучей, а с серого, вязкого тумана, который лип к стеклам квартиры, как грязная вата. В комнате было холодно — центральное отопление в старом доме на Татарке окончательно сдалось.

Олег открыл глаза. Оксана спала рядом, свернувшись калачиком, натянув одеяло до самого подбородка. В полумраке татуировки на её плече казались не рисунком, а глубокими трещинами в мраморе. Он смотрел на неё, чувствуя странную смесь нежности и животной тревоги. Вчерашняя близость не принесла покоя — она лишь спаяла их судьбы в один узел, который теперь затягивался.

Тишину разорвал дребезжащий звук мобильника на тумбочке. Олег схватил его раньше, чем Оксана успела проснуться. На экране светилось: «Паша».

— Николаевич... — голос лейтенанта в трубке звучал так, будто он провел ночь в холодильнике морга. — Вы должны это услышать. Я все еще в подвале у Харона. Я пересмотрел все что было там у Харона... Тут не только адреса. Тут личный дневник Коваля.

Олег сел, спуская ноги на ледяной пол. Он нащупал сигарету, зажег её, прикрывая огонек ладонью. — Говори, Паша. Только коротко.

— Коваль писал о «Первом Сосуде», — голос Паши дрожал от смеси ужаса и профессионального азарта. — Это не просто жертва Марины. Это древний чертеж. Собиратели не создают сосуды с нуля, они ищут тех, в ком течет «пустая кровь». Тех, кто способен вместить в себя не энергию, а саму Смерть.

Олег затянулся, глядя на спящую Оксану. Она вздрогнула во сне, её пальцы судорожно сжали край одеяла.

— Тут описание, Николаевич... — продолжал Паша, и на заднем плане послышался шелест старой бумаги. — «Рыжий огонь в волосах, кожа цвета первого снега и глаза, способные видеть изнанку». Но самое жуткое не это. Коваль пишет, что Первый Сосуд — это не тюрьма для тьмы. Это её матка. Если тьма задержится в Сосуде дольше трех дней, она начнет... прорастать. Она подчинит себе волю, память, чувства. Сосуд перестанет быть женщиной. Она станет Вратами.

Олег почувствовал, как обсидиановая метка на его запястье кольнула ледяной иглой. — И сколько у нас времени, Паша?

— По датам Коваля... ритуал в морге был лишь инициацией. Сегодня — второй день. Если до завтрашнего рассвета не найти способ «заземлить» энергию, которую она впитала... Николаевич, она не просто станет сильнее. Она начнет «кормиться». Ей будет нужно тепло. Человеческое тепло.

Олег посмотрел на Оксану. В этот момент она открыла глаза. Золото в её зрачках больше не мерцало — оно горело ровным, холодным пламенем, в котором не было ничего человеческого. Она посмотрела на Олега, и на мгновение ему показалось, что он видит не девушку, которую целовал ночью, а бесконечный колодец, полный звезд и пепла.

— Олег... — её голос изменился. Он стал глубже, в нем появилось эхо, как будто говорили несколько человек одновременно. — Паша нашел правду?

Олег медленно опустил телефон. — Он нашел теорию, Оксана. Но мы на практике проверим, насколько Харон был прав.

— Он прав, — она села, и одеяло соскользнуло с её плеч. Те самые черные нити на её коже теперь стали рельефными, они медленно шевелились, словно вены под тонкой кожей. — Я слышу их, Олег. Всех мертвецов в радиусе километра. Они шепчут мне, что я — их дом. Они хотят войти.

Она протянула к нему руку, и Олег увидел, как от её пальцев тянутся тонкие, едва заметные струйки черного дыма.

— Паша! — рявкнул Олег в трубку. — Ищи в записях Харона, как закрыть «Врата». И делай это быстро. Потому что, кажется, в моей спальне сейчас открывается филиал преисподней.

Воздух в квартире начал густеть. Запах табака сменился тяжелым ароматом ладана и сырой земли. Зеркало в прихожей пошло мелкими трещинами, а за стеной завыла соседская собака — завыла так, будто её заживо сдирают кожу.

Оксана медленно встала с кровати. Её движения были пугающе грациозными. Она подошла к окну и прикоснулась к стеклу. Иней на нем мгновенно превратился в сложный узор, напоминающий лицо Марины.

— Она не проиграла, Олег, — Оксана обернулась. По её щеке катилась слеза, но она была не прозрачной, а густой и черной, как деготь. — Она просто переложила ношу на меня. И если ты не убьешь меня сейчас... я уничтожу этот город.

Олег прижал трубку к уху, чувствуя, как пластик нагревается от его ладони. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в ванной капает кран, и каждая капля отдавалась в мозгу ударом молота.

— Паша, стой. — Олег перебил сбивчивую речь напарника. — Откуда у этого старого костоправа такие подробности? Он что, Гёте перечитал на досуге? Откуда Харон — обычный, по сути, патологоанатом — знал про «матки», «врата» и «пустую кровь»?

В трубке воцарилось тяжелое молчание. Олег слышал, как Паша там, в подвале морга, перелистывает плотные, пожелтевшие страницы.

— Николаевич... Харон не был «обычным». Я смотрю на его личное дело, которое он вклеил в конец дневника. Настоящее дело, а не ту липу, что лежала в отделе кадров. Коваль — это фамилия его матери. А по отцу он — Левий.

Олег нахмурился, пытаясь выудить что-то из памяти. — И что мне это должно сказать?

— Семья Леви — это потомственные хранители «санитарных зон» еще с давних времен, — голос Паши стал сухим, лекторским. — Они не просто вскрывали тела. Они были теми, кто запечатывал «неправильных» покойников. Харон — это была не кличка, это была его должность, передаваемая по наследству. Он знал всё это, потому что его дед в тридцать седьмом году вскрывал таких же «Сосудов», которых НКВД пыталось использовать как оружие.

Паша судорожно вздохнул.

— Он всё фиксировал, Олег. Тут чертежи... анатомические атласы, где нарисованы не нервы, а каналы тени. Он понял, что Оксана — «Первый Сосуд», когда узнал тайну её матери... — голос Паши в трубке сорвался на шепот. — Николаевич, мать Оксаны не просто «пропала без вести» двадцать лет назад. Она была первой, на ком Харон и его предки пытались провести «обратную сепарацию». Она не умерла, Олег. Она была... как бы это сказать... биологическим инкубатором.

Олег почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он посмотрел на Оксану. Она замерла, её рука, тянувшаяся к его плечу, застыла в воздухе.

— Дневник говорит, что её мать принадлежала к роду «пустокровных», — продолжал Паша, лихорадочно листая страницы. — Харон нашел её в психиатрической лечебнице. Она была способна рожать детей, чья кровеносная система — это идеальный проводник для эфира. Но мать Оксаны не выдержала «заполнения». Она сгорела за три дня, превратившись в пепел. А перед смертью она родила Оксану. Харон сам принимал эти роды в подвале того самого морга. Он подделал документы, отдал девочку в приют и следил за ней всю жизнь, как за бомбой с часовым механизмом.

Оксана медленно опустилась на пол, закрыв лицо руками. Из-под её пальцев начал сочиться густой черный туман.

— Он ждал, когда за ней придут Собиратели, — Паша почти кричал. — Он знал, что Марина её вычислит. Он использовал Оксану как наживку, чтобы выманить Марину и уничтожить её вместе с «Сосудом». Но он не учел тебя, Николаевич! Он не думал, что ты... что ты сделаешь её живой. Для него она была просто «объектом №1».

Олег отбросил телефон на кровать. Ему хотелось разнести эту квартиру в щепки, поехать в морг и еще раз пристрелить Харона, даже если тот уже скелет.

— Так вот почему он так старался мне помочь, — прорычал Олег. — Он не помогал мне. Он передавал мне полномочия тюремщика.

Оксана подняла голову. Её лицо было бледным, как саван, а черные нити на шее уже начали превращаться в пульсирующую сеть, напоминающую живую кольчугу.

— Моя мать... — её голос звучал так, будто он доносился из-под земли. — Я помню... я помню запах формалина и его холодные руки. Он приходил в приют, Олег. Он приносил мне яблоки, но никогда не смотрел в глаза. Он проверял мои вены... он всегда искал там «чернильницу».

Она резко встала, и в комнате лопнула люстра. Осколки стекла зависли в воздухе, удерживаемые гравитацией тьмы.

— Олег, он пишет, как это остановить! — голос Паши из трубки, лежащей на одеяле, звучал приглушенно. — Есть только один способ «заземлить» Сосуд, если Семя уже проросло. Нужно замкнуть каналы тени на того, кто носит обсидиановое кольцо. На Хранителя. Но это... это не просто ритуал. Ты должен впустить её тьму в себя. Твоё тело станет фильтром. Но ты человек, Олег. Твоё сердце не выдержит такого давления дольше нескольких часов.

Олег подошел к Оксане вплотную. Стекло, висевшее в воздухе, медленно осыпалось на пол, звеня, как похоронные колокольчики. Он взял её за руки. Её ладони были ледяными, но обсидиановая метка на его запястье горела так сильно, что кожа начала дымиться.

— Слышь, «внучка»... — он криво улыбнулся, глядя ей прямо в золотые, полные слез глаза. — Кажется, наш вчерашний «единый мир» — это было только предисловие. Харон думал, что я то ли тюремщик то ли палач. Но он плохо знал старых оперов. Мы своих свидетелей в обиду не даем. Даже если свидетель — это Врата в ад.

Он повернул её ладони вверх и прижал своё запястье с пылающей меткой к её венам.

— Паша! — крикнул он, не оборачиваясь. — Говори, что делать. Как мне выкачать из неё эту дрянь?

— Олег! Слушай меня! — голос Паши в трубке сорвался на визг, перекрываемый грохотом падающих стеллажей в подвале морга. — В дневнике сказано: ты должен стать её тенью. Прижми метку к её венам и не отпускай, что бы ты ни увидел! Если разорвешь контакт до того, как золото в её глазах потухнет — вы оба сгорите изнутри!

Олег стиснул зубы. Он прижал своё горящее запястье к её ледяной коже.

— Давай, Оксана... отдавай это мне. Слышишь? Весь этот груз — на мои плечи. Я вывезу. В ту же секунду мир взорвался.

Олег перестал чувствовать пол под ногами. Стены его квартиры растворились, и на него обрушился Киев — но не тот, который он знал по патрулям, а его гнилое, пульсирующее нутро. Через контакт с Оксаной он увидел город глазами Сосуда.

Он видел Бабий Яр, где земля до сих пор шевелилась от неупокоенного эха. Он видел старые подвалы НКВД на Владимирской, где в стенах замурованы крики, ставшие черным камнем. Он видел тысячи нитей, тянущихся от каждой многоэтажки на Троещине до каждой заброшки на Подоле. Каждое самоубийство, каждое нераскрытое убийство, каждый вздох отчаяния в этом городе теперь вливался в него через руку Оксаны.

Его мозг плавился. Перед глазами заплясали тени тех, кого он не догнал, тех, кого не спас за двадцать лет службы.

— Держать... строй... — прохрипел Олег. Его лицо исказилось, вены на лбу вздулись и почернели.

Оксана выгнулась дугой, её рот открылся в беззвучном крике, а из глаз вместо слез повалил густой фиолетовый дым. Она была как оголенный провод, через который через Олега проходило напряжение всей преисподней.

В этот момент, когда рассудок Олега уже готов был окончательно лопнуть, входная дверь квартиры, запертая на три замка, словно взорвалась.

Охотница вошла неспешно, её тяжелый плащ волочился по полу, усыпанному осколками люстры. Она увидела этот сплетенный в агонии клубок из оперского тела и древней магии.

— Глупый, упрямый смертный, — её голос прозвучал как удар колокола, пробивающий морок в голове Олега. — Ты пытаешься выпить океан через соломинку. Твоё сердце лопнет через минуту.

Она оказалась рядом мгновенно. Её рука, украшенная обсидиановым кольцом, легла поверх их сцепленных рук.

— Отойди в сторону, опер. Позволь мне направить поток.

Охотница не прервала контакт, она изменила его. Она вонзила свой серебристый гвоздь прямо в обсидиановую метку на запястье Олега, соединяя их троих в единую цепь.

— Теперь смотри не в бездну, а сквозь неё! — приказала она.

Боль Олега внезапно трансформировалась. Вместо хаотичного ужаса он почувствовал ледяную дисциплину. Охотница выступила в роли трансформатора — она пропускала через Олега ровно столько, сколько его человеческое тело могло выдержать, а остальной избыток энергии она как будто заземляла через себя.

Под ними начал плавиться паркет, по стенам поползли глубокие трещины, но Оксана начала дышать. Золотое пламя в её глазах стало тускнеть, перетекая в спокойный янтарный свет. Черные нити на её коже перестали шевелиться и начали бледнеть, впитываясь глубоко в поры.

— Заканчивай, — прошептала Охотница, глядя Олегу в глаза. — Прими её память, но отдай её боль мне.

Олег почувствовал последний, самый мощный толчок. В его сознание хлынули образы матери Оксаны, холодные руки Харона в приюте, вкус того самого чая у Марины... и всё это схлопнулось в одну единственную точку тишины. Олег рухнул на колени, увлекая за собой Оксану. Он тяжело ловил ртом воздух, чувствуя, как по его лицу течет кровь из носа. Оксана обмякла в его руках, её дыхание стало ровным и глубоким. Она просто спала — впервые за много лет без кошмаров.

Охотница стояла над ними, убирая светящийся гвоздь под плащ. Её кольцо медленно гасло.

— Она больше не Врата, — тихо сказала женщина. — Но она навсегда останется Эхом. Ты спас её жизнь, опер, но ты проклял свою. Теперь ты не можешь просто уйти на пенсию. Ты принял «пустую кровь» через метку.

Олег поднял голову, вытирая кровь рукавом. — И что это значит? Сколько мне осталось?

Охотница посмотрела на него с тенью чего-то, похожего на печаль. — Времени у тебя ровно столько, сколько ты сможешь удерживать себя в равновесии. Ты теперь официальный помощник Харона. Его преемник. Только без его безумия... я очень надеюсь.

Она повернулась к двери. — Береги её. Она — единственное чистое зеркало в этом гнилом городе. И не забудь ответить Паше... он там, кажется, пытается вскрыть вены от ужаса, слушая тишину в трубке.

Охотница исчезла в утреннем тумане, заполнившем коридор.

Олег посмотрел на Оксану, находящуюся без сознания, затем на своё запястье. Обсидиановое кольцо на коже теперь не просто было рисунком — оно казалось выжженным клеймом, которое слабо светилось в такт его сердцу.

Телефон на кровати всё еще шипел статикой. Олег потянулся и поднял трубку. — Паша... отбой. Мы живы.

— Николаевич... слава богу. Я уже думал, там всё. Слушайте, я тут перевернул последнюю страницу дневника. Там не только про «Врата». Там... там список «Спящих».

— Каких еще спящих? — Олег потер переносицу, чувствуя, как обсидиановое клеймо на запястье пульсирует под кожей. Слушай, может хватит читать на сегодня, а? Я не уверен что вынесу еще одно такое чтиво...

— Собиратели не успели активировать только Оксану, — быстро заговорил Паша. — Марина была верхушкой айсберга. В городе остались «закладки». Харон пометил одну точку на Байковом кладбище, в старом склепе заброшенного польского сектора. Он пишет, что там «проснулось» нечто, что питается не страхом, а памятью. Оно стирает людей из реальности. Родственники забывают имена, полиция теряет дела, а человек просто... исчезает, оставляя после себя пустую одежду.

Олег посмотрел на Оксану. Она открыла глаза. Золотой блеск ушел, сменившись глубоким, спокойным янтарем. Она села, кутаясь в его свитер, и молча кивнула — она слышала всё, что сказал Паша, прямо через связь, которая теперь соединяла их мысли.

— Я вижу это, Олег, — тихо произнесла она. — Там, на горе... серая воронка. Она засасывает жизни. Кто-то открыл склеп.

Через час старая «Нива» уже карабкалась по крутым склонам Байковой горы. Паша ждал их у ворот, сжимая в руках тяжелый кожаный саквояж Харона, который он успел прихватить из морга.

— Сюда, — Паша указал вглубь кладбищенских аллей, где вековые склепы заросли плющом. — Сектор семь. Склеп семьи Вишневских.

Атмосфера здесь была другой. Птицы не пели, а воздух казался густым, как сироп. Олег первым вошел в заросли, сжимая «Стечкин». Его новое зрение — дар Охотницы — работало без осечек. Он видел не просто надгробия, а черные пульсирующие вены, уходящие глубоко под землю.

— Стой, — Оксана резко схватила его за локоть. — Видишь?

Прямо перед входом в склеп на земле лежала куча вещей: дорогое пальто, мобильный телефон, ключи и пара ботинок. Человека внутри не было. Но что самое жуткое — Олег поймал себя на мысли, что он не может вспомнить, чье это пальто, хотя на нем висел бейдж сотрудника их Управы. Имя на бейдже таяло на глазах, превращаясь в чистый пластик.

— Оно стирает след, — прошептал Паша, открывая саквояж. — Харон писал, что против «Пожирателей Имен» помогает только мертвое серебро.

Он достал из сумки странный предмет — старую чернильницу, наполненную темным металлом, и хирургическую иглу.

— Николаевич, нужно нанести печать на вход. Оксана, ты должна «позвать» его. Оно не выйдет на свет, пока не почувствует вкус Сосуда.

Оксана сделала шаг вперед, к черному зеву склепа. — Я здесь... — её голос разнесся над могилами, вибрируя нечеловеческой силой. — Приди и возьми мою память, если сможешь.

Из темноты склепа донеслось шуршание, похожее на шелест тысяч сухих страниц. Тень, не имеющая формы, медленно поползла по ступеням. Это не был монстр с когтями — это был комок серого тумана, внутри которого мелькали лица, фрагменты фотографий и обрывки писем.

— Олег, сейчас! — крикнул Паша, протягивая иглу. — Кольцо! Прижми кольцо к печати!

Олег прыгнул вперед, накрывая ладонью с обсидиановым клеймом порог склепа, на который Паша уже успел плеснуть «мертвого серебра».

Вспышка была не яркой, а темной — как будто весь свет в радиусе десяти метров мгновенно всосало внутрь. Олег почувствовал, как Пожиратель попытался коснуться его мозга, вытягивая воспоминания о первом дне в полиции, о лице матери, о вкусе утреннего кофе с Оксаной.

— Хрен тебе, — прорычал Олег, вдавливая руку в камень. — Это мой город. И мои мертвецы.

Обсидиановая метка вспыхнула яростным фиолетовым светом. Энергия, которую он принял от Оксаны утром, теперь работала как таран. Он не просто держал дверь — он выжигал туман изнутри. Пожиратель взвыл голосами сотен украденных имен и рассыпался прахом, оставив после себя лишь гору старых, пожелтевших газет.

Тишина вернулась на кладбище. Олег поднялся, тяжело дыша. На бейдже, лежавшем на земле, снова проступило имя: «Лейтенант Коротков». Память вернулась — это был парень из архива. Жив он или нет — неизвестно, но его теперь хотя бы будут искать.

Паша закрыл саквояж. — Первый пошел, Николаевич. В списке Харона еще сорок три таких точки по всему городу.

Оксана подошла к Олегу и мягко коснулась его обожженной ладони. — Мы справимся. Теперь я вижу их всех. Они больше не прячутся.

Олег посмотрел на город, раскинувшийся под горой. Киев всё еще спал, не зная, что его только что спасли от забвения. Он достал сигарету и протянул спички Паше.

— Сорок три, говоришь? — Олег криво ухмыльнулся. — Ну что ж. Считай, что мы только что открыли новое детективное агентство. «Харон и партнеры».

Он обнял Оксану за плечи и повел к машине. На горизонте догорали последние искры магического пожара, а впереди их ждал длинный, полный теней и надежды день.