Поселок Снеговая Падь. Пригород Владивостока. Март 2023 года.

Если ехать от центра Владивостока в сторону Артёма, километров через двадцать начнутся сопки, поросшие дубняком и березой, а между ними — частный сектор, который местные называют «нахаловкой». Кто-то тут прописан, кто-то просто понастроил домов и живет годами без прописки, потому что в девяностые землю раздавали кто как успел.

Поселок Снеговая Падь — это даже не поселок, а так, пяток улиц, петляющих между сопками. Дороги — убитая грейдерка, которая весной превращается в месиво, зимой — в накатанную лыжню, а осенью в ней вязнут даже «Уралы». Вдоль единственной улицы с фонарями (горят через один, и то когда мэрия вспоминает, что тут вообще-то люди живут) тянутся заборы из профнастила, сетки-рабицы и старого горбыля. Кто побогаче — поставил евроограждение с кирпичными столбами. Кто победнее — забил старыми шинами.

Здесь пахнет углем и сыростью, потому что центрального отопления нет, и почти каждый дом топит печку. Кто-то — углем, кто-то — дровами, кто-то — отработкой, если есть знакомые на СТО. Запах этот въедается в одежду, в волосы, в шторы. От него не отстираться, не выветрить. Им пахнет вся Снеговая Падь.

________________________________________

Дом № 14 по улице Береговой

Дом Алёны и Николая Орловых — обычная одноэтажная «финка» с шиферной крышей и верандой, которую Коля застеклил еще лет пять назад, да так и не доделал. Окна выходят на сопку, за которой в ясную погоду видно море, если знать, куда смотреть.

Участок — шесть соток. Грядки с зеленью, старая яблоня, которую посадил еще отец Алёны, и раздолбанный сарай, где Коля хранит запчасти от своей фуры и мечтает когда-нибудь сделать мастерскую. В сарае вечно бардак, пахнет соляркой и ржавым железом, и Алёна туда не суется — ее дело дом, огород и кухня.

Дом внутри разделен на три комнаты: спальня, зал и комната Дениса. Кухня маленькая, совмещенная с коридором, где едва помещается старый советский гарнитур, который Алёна когда-то оклеила самоклейкой «под дерево». Газ — баллонный. Вода — из колонки на улице. Туалет — на улице же, дощатый скворечник с ведром, которое зимой промерзает так, что приходится кипятить чайник и оттаивать.

Удобства, как говорится, во дворе. Для кого-то дикость, а для местных — привычная жизнь. Коля обещает уже лет десять провести воду и сделать нормальный санузел, но то денег нет, то времени, то настроения. Алёна махнула рукой — сколько живут, столько и так проживут.

________________________________________

Алёна. 36 лет

Если бы Алёна жила не в Снеговой Пади, а где-нибудь в Москве или хотя бы в центре Владивостока, она давно бы уже снималась для обложек или ходила по подиумам. Но судьба распорядилась иначе.

Внешность у неё — редкая порода, которая с годами только расцветает.

Рост — 168 сантиметров. Для женщины это тот самый «золотой стандарт», когда и на каблуках не слишком высока, и без каблуков не теряется.

Фигура — то, что называют «песочные часы», только с очень щедрыми песками. Талия — 68 сантиметров, которая кажется ещё тоньше из-за того, что ниже и выше — всё по-настоящему.

Бёдра — широкие, 104 сантиметра. Тяжелые, с плавным изгибом, который не скрыть ни под какими джинсами. Когда Алёна идёт по улице в обтягивающих штанах, мужики сворачивают шеи. Она привыкла, не замечает. А если замечает — хмурится.

Но главное её богатство — грудь.

Третий размер наверно, но не тот, который бывает у худышек — два мандарина на ребрах. Нет. У Алёны грудь тяжелая, налитая, с широкой посадкой. Когда она без лифчика — а дома она почти всегда без него, потому что бельё давит и натирает, — грудь слегка покачивается при ходьбе, и это движение гипнотизирует. Соски — крупные, темно-розовые, всегда чуть выступают, будто ей постоянно холодно, хотя на самом деле просто кожа такая чувствительная.

Бюстгальтер она носит 80С, но это условность. В магазинах редко найдешь подходящую форму — чашки обычно маловаты, а бретельки врезаются в плечи. Поэтому дома она ходит в старых растянутых майках или в халате на голое тело.

Волосы — русые с пепельным отливом, длиной до лопаток. Она собирает их в пучок на затылке, потому что так удобнее возиться на кухне. Но вечером распускает, и тогда становится похожа на женщину с советских открыток — таких сейчас уже не рисуют.

Лицо — с высокими скулами и полными губами. Глаза серо-зеленые, с крапинками. Она почти не красится, только губы бальзамом мажет, потому что на ветру сохнут. Но даже без косметики на неё оглядываются.

Коже можно позавидовать — гладкая, без прыщей, с ровным теплым оттенком. Только у глаз мелкие морщинки, которые появляются, когда она щурится, глядя на солнце.

Руки — натруженные, с коротко стрижеными ногтями. Никакого маникюра — некогда и некуда. Но пальцы тонкие, с аккуратными суставами. Кто знает, тот говорит, что у таких рук есть своя красота.

В 36 лет Алёна выглядит на 30 максимум. И это не заслуга кремов или косметологов — кремов у неё от силы банка «Чистой линии» на тумбочке. Это просто порода. Телосложение такое, что жир уходит туда, куда надо — в грудь и бедра, а талия остается тонкой даже после родов.

Но сама Алёна своей красоты не видит. Для неё это просто тело, которое надо кормить, мыть и одевать. Она не кокетничает, не играет глазами, не строит из себя роковую женщину. Она просто живёт.

И в этом — главная ловушка для всех, кто на неё смотрит. Потому что когда красивая женщина не осознает своей красоты, она становится в разы притягательнее. Мужчины чувствуют это подсознательно. И сходят с ума.

________________________________________

Николай. 42 года

Коля Орлов — мужик здоровый, кряжистый, из тех, про кого говорят «косая сажень в плечах». Рост — 186 сантиметров. Вес — за сотку, но это не жир, а так, основательность.

Он дальнобойщик уже двадцать лет. Начинал ещё на советских «КамАЗах», которые ломались через каждые сто километров, потом пересел на импортную технику. Сейчас гоняет на «Скании» 2012 года, которую взял в лизинг и уже почти выплатил.

Работа у него проблемная — то неделя дома, то три недели в рейсе. Маршруты разные: то в Москву, то в Новосибирск, то в Хабаровск. Бывает, заезжает в Китай — возит там всякое, от запчастей до ширпотреба.

От работы у Коли руки — как две лопаты, мозолистые, в мелких шрамах и въевшейся солярке, которую не отмыть даже «ведьмой». Лицо — обветренное, с ранними морщинами и вечной трехдневной щетиной, которую он сбривает только перед выездом, чтобы на трассе не колючим быть. Глаза — карие, уставные, с красными прожилками от недосыпа.

Коля мужик простой. Не злой, но грубоватый. Любит жену — по-своему, как умеет. Для него Алёна — это дом, уют, горячий ужин и чистая постель, когда он возвращается из рейса. Он редко говорит ей ласковые слова, не дарит цветы без повода, не водит в рестораны. Но когда приходит зарплата — отдает всё до копейки. Может, и приложит по пьяни разок-другой, но потом сам же переживает, лезет целоваться, просит прощения. Алёна привыкла. Жизнь такая.

В сексе Коля тоже простой, без затей. Десять-пятнадцать минут, в миссионерской позе или раком — и всё, отрубается. Прелюдий он не признает, ласки для него — это лишнее. За двадцать лет брака, наверное, и не целовал-то жену нигде, кроме губ. Про то, что женщине нужно по-другому, он то ли не знает, то ли забыл.

Алёна давно смирилась. У неё оргазмов с ним не было — ну и ладно. Бывает и хуже. Главное, чтобы был, чтобы рядом спал, чтобы дом содержал.

________________________________________

Денис. 1n лет

Денис — полная противоположность отцу.

Высокий — метр восемьдесят два, но худой, как жердь. Плечи узкие, ключицы торчат, запястья тонкие. Весит от силы шестьдесят пять килограммов. Мать пытается откормить — варит борщи, жарит котлеты, печет пирожки, — но парня будто прорвало в рост, и всё уходит вверх, а не вширь.

Лицо у Дениса ещё детское, с мягкими чертами. Щеки чуть впалые, подбородок острый. Нос с легкой горбинкой, доставшейся от бабки. Глаза серые, материнские, но смотрят исподлобья — привычка такая, защитная. Волосы русые, вечно взлохмаченные, потому что причесываться он считает ниже своего достоинства.

Учится в 11 классе, в школе в городе. Каждый день на автобус — час туда, час обратно. Уроки, репетиторы, подготовка к ЕГЭ. Он отличник, золотая медаль на горизонте. Учителя ставят в пример, хотя сам Денис к этому относится спокойно — просто привык быть лучшим, потому что по-другому не умеет.

Друзей у него почти нет. В школе он держится особняком — не потому что гордый, а потому что не умеет быть своим в компаниях. Одноклассники считают его ботаном, девушки не замечают. Да и он на них не смотрит — стесняется. Весь в учебе, в книжках, в ноутбуке.

Комната у Дениса — это его крепость. Старый диван, письменный стол, заваленный учебниками, и компьютер, который отец притащил с какого-то рейса — бэушный, но мощный. На стенах — никаких постеров, только карта мира и расписание экзаменов. Окно выходит на сопку, за которой вдалеке видно море. Иногда он сидит у окна и смотрит на горизонт, думая о чем-то своем. О чем — не рассказывает.

Он никогда не видел родителей занимающимися сексом. Ни разу. Он даже не задумывался об этом — для него они просто мама и папа. Мама — это тепло, запах пирогов и мягкие руки. Она для него как часть дома, как стены и крыша.

Но в последнее время что-то изменилось. Он стал замечать, как мама двигается по кухне, как халат облегает её бедра, как вырез майки открывает ложбинку между грудей, когда она наклоняется над плитой. Он ловит себя на том, что смотрит на неё иначе. И ему стыдно.

По ночам, когда родители спят, Денис закрывается в своей комнате, включает ноутбук и заходит на сайты, которые стыдно показывать. Там женщины с большими грудями делают всякое. И все они похожи на одну — ту, что спит за стенкой.

Он ненавидит себя за это. Но ничего не может поделать.

________________________________________

Обычный вечер пятницы

Конец марта. Вечер. В Снеговой Пади уже стемнело, фонарь на столбе напротив дома Орловых моргает, вот-вот погаснет совсем.

На кухне пахнет жареной картошкой и укропом — Алёна собирает ужин. Она в старом ситцевом халате, синем в мелкий цветочек, который помнит ещё её мать. Халат застиран до мягкости, пояс завязан кое-как, ворот распахнут так, что видна ложбинка. Под халатом — ничего. Алёна так привыкла: днём ещё носит бельё, а к вечеру снимает всё, чтобы кожа отдохнула.

Коля сидит за столом, читает какую-то газету, найденную в кабине фуры. Перед ним кружка с чаем, заваренным так, что ложка стоит. На столе — бутылка пива, почти пустая.

— Ну чё, — говорит он, не отрываясь от газеты. — Завтра во Владик еду. Там груз на Москву. Недели на три, может, на четыре.

Алёна молчит. Мешает картошку.

— Ты слышь, чё ли? — он поднимает глаза.

— Слышу, — отвечает она. — Когда выезжаешь?

— Утречком пораньше. Там загранка новая, надо пройти всё.

Денис сидит тут же, за маленьким столиком в углу, уткнувшись в телефон. Но краем уха слушает. Три недели. Отец уедет на три недели. Он и мать останутся вдвоём. Мысль эта приходит и уходит, оставляя странное, щекочущее чувство где-то внизу живота. Он злится на себя и отключается, уходя в игру.

Ужин проходит молча. Только вилки звенят о тарелки да Коля иногда прихлебывает пиво.

Потом Алёна моет посуду, стоя к ним спиной. Халат задрался, когда она тянулась за сковородкой, и Денис видит её ноги — белые, полные, с ямочками под коленями. Он смотрит секунду, потом отводит взгляд. Сердце колотится.

Коля уходит в спальню — собирать шмурдяк в дорогу. Алёна вытирает руки о полотенце и идёт за ним, бросив сыну: «Спокойной ночи».

Денис кивает, не поднимая глаз.

________________________________________

Ночь

Они легли около одиннадцати. Коля сразу захрапел — его фирменный храп, который Алёна научилась не замечать лет пятнадцать назад. Она лежит на спине, смотрит в потолок, где отсвечивают фары редких машин, проезжающих по улице.

Мысли тянутся вялые, как патока. Завтра Коля уедет. Потом опять одна. Готовить, стирать, убирать. Денис будет торчать в своей комнате за компом. Ничего нового. Ничего интересного.

Она поворачивается на бок, спиной к мужу, и закрывает глаза.

Денис не спит.

Он лежит в своей комнате, уставившись в темноту. В ушах — тишина, только из родительской спальни доносится знакомый храп. И стук собственного сердца, который кажется оглушительным.

Он думает о матери. О том, как халат задрался на кухне. О ложбинке на груди. О её руках в муке, когда она месила тесто. Мысли эти липкие, грязные, запретные. Он гонит их, но они возвращаются.

Встаёт, идёт в туалет. Путь лежит мимо ванной.

Дверь в ванную приоткрыта. Изнутри льётся тусклый свет и слышен шум воды — мать моется. Денис должен пройти мимо, не останавливаясь. Он знает это.

Но ноги сами замирают.

Он стоит в двух метрах от двери, глядя на полоску света. Шум воды завораживает. Он делает шаг. Ещё один.

Дверь приоткрыта сантиметров на пять — щель, достаточная, чтобы заглянуть. Он знает, что нельзя. Он понимает, что это мерзко. Но тело не слушается.

Он смотрит.

За стеклянной шторкой душевой кабины — силуэт. Вода стекает по спине, по округлым ягодицам, по длинным ногам. Мать запрокинула голову, моет волосы. Потом поворачивается боком, и он видит её грудь — тяжелую, мокрую, с темными сосками. Она проводит мочалкой по животу, ниже, ещё ниже.

У Дениса перехватывает дыхание. В паху — каменная тяжесть, которую не скрыть, не спрятать. Он стоит, не в силах пошевелиться, смотрит, как вода стекает по её телу, как она медленно водит руками по коже.

Вдруг мать замирает. Чувствует что-то. Медленно поворачивает голову в сторону двери.

Их взгляды встречаются в отражении кафельной плитки.

Одна секунда. Две.

В её глазах — сначала испуг, потом что-то другое, чего Денис не может понять. Она не кричит. Не зовёт отца. Не бросается закрываться.

Она просто смотрит на него сквозь мокрые волосы, сквозь пар, сквозь этот тонкий сантиметр приоткрытой двери.

Потом медленно, очень медленно, тянет руку и закрывает дверь до конца.

Щелчок замка.

Денис стоит в коридоре. Сердце колотится где-то в горле. В штанах — каменный стояк, который распирает ткань так, что больно. Он смотрит на закрытую дверь и не знает, что делать.

Стыд. Возбуждение. Страх. Ещё раз стыд. И снова возбуждение.

Он возвращается в свою комнату, падает на кровать и смотрит в потолок. В голове — пустота и гул. Он не спит всю ночь.

А за стеной Алёна лежит и смотрит в тот же потолок, что и сын. Она слышала, как он стоял за дверью. Она знала, что он там. И вместо того чтобы разозлиться, вместо того чтобы выскочить и наорать, она почему-то... медлила.

Она позволила ему смотреть. На секунду дольше, чем следовало. Она дала ему эту секунду. Зачем?

Ответа нет. Только смутное, запретное тепло где-то глубоко внутри.

Она закрывает глаза и прислушивается к храпу мужа.

________________________________________

Так начинается эта история. История про то, как одна случайная ночь может изменить всё. Как стены обычного дома могут стать свидетелями тайн, о которых нельзя рассказать никому.

Мы ещё не знаем, чем всё кончится. Но начало уже положено. Той самой ночью, когда вода в ванной текла чуть дольше обычного, а дверь была приоткрыта на сантиметр больше, чем нужно.

________________________________________

Глава 1. Сборы

Утро в Снеговой Пади началось с тумана. Он выползал из распадков, стелился по низинам, цеплялся за провода и заборы, делая и без того унылый мартовский пейзаж совсем уже безнадежным. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула калитка. Обычное утро обычного поселка, где люди встают затемно, чтобы успеть на автобус в город, или затемно ложатся, если ночная смена на рыбном порту.

В доме Орловых пахло жареным луком и крепким чаем. Алёна стояла у плиты, помешивая гречку в старой алюминиевой кастрюле. На ней был халат — тот самый, ситцевый, застиранный до прозрачности на локтях и груди. Под халатом ничего, кроме тела, еще хранящего ночное тепло. Тело знало, что муж уезжает, и вело себя соответственно: лениво, расслабленно, чуть более открыто, чем следовало.

Коля носился по дому, как медведь в тесной берлоге. Из спальни доносились звуки борьбы с замком старого чемодана, потом мат, потом скрежет молнии.

— Алён, носки где мои, шерстяные? — гаркнул он из комнаты.

— Во втором ящике, — ответила она, не оборачиваясь. — Там же, где всегда.

— Да искал я! Нету!

— Руками смотри, а не глазами.

Она знала этот ритуал наизусть. Сборы Коли в рейс — это всегда спектакль с одними и теми же декорациями: потерянные носки, забытая зубная щетка, поиски документов, которые всегда лежат на одном месте, но он умудряется их не видеть. Двадцать лет брака — и всё как в первый раз.

Она выключила газ, вытерла руки о полотенце и пошла в спальню. Коля стоял над раскрытым чемоданом, чесал затылок и хмурил лоб. На нём были старые треники и майка-алкоголичка, под которой угадывалось мощное, оплывшее к сорока двум годам тело.

— Отойди, — сказала Алёна.

Она наклонилась над чемоданом, перебирая вещи. Халат натянулся на бедрах, и Коля машинально глянул на жену сзади. Привычно, без вожделения, просто отметил: попа есть, никуда не делась.

— Носки вот они, — она вытащила из-под свитера серый шерстяной комок. — Под носом лежат, а ты...

Он хмыкнул, забрал носки, засунул в чемодан и захлопнул крышку.

— Всё, готов. Ты это... без меня тут...

— Что — без тебя? — она выпрямилась, поправила халат, запахнула полы.

— Ну, смотри там. Дениска один остаётся.

— Не один, со мной.

— Я знаю. Но ты это... парню волю не давай. Чтоб уроки там, чтоб не гулял.

— Коль, ему семнадцать, а не семь. Сам разберётся.

Коля подошёл, обнял её за талию. От него пахло потом, дорогой и тем особенным мужским запахом, который Алёна за столько лет научилась не замечать. Он притянул её, шлёпнул по заднице — раз, другой. Сильно, почти больно. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Ну, прощаемся, — сказал он, улыбаясь своей обычной улыбкой, за которой ничего не стояло. — Не скучай тут без меня.

— Счастливо доехать, — ответила она ровно.

Он чмокнул её в щеку, пахнущую потом и гречкой, и отпустил. Алёна пошла на кухню — доваривать кашу.

________________________________________

Денис проснулся от голосов. Лежал в своей комнате, уставившись в потолок, и слушал, как отец гремит чемоданом, как мать отвечает коротко и ровно. Ночью он почти не спал. Стоило закрыть глаза — и перед ними вставала картина: мокрое тело за стеклянной шторкой, вода, стекающая по ягодицам, взгляд в отражении плитки.

Он ненавидел себя. И хотел ещё.

Стыд и возбуждение перемешались в такую гремучую смесь, что к утру у него разболелась голова. Он слышал, как мать ходит по кухне, звякает посудой, и от одного только звука её шагов в паху начинало тянуть.

— Денис, вставай, отец уезжает! — крикнула она из коридора.

Он сел на кровати. Сердце колотилось. Штаны спереди топорщились так, что хоть не вставай. Он перевернулся на живот, полежал минуту, пытаясь успокоиться. Потом встал, натянул старые джинсы, которые хоть как-то скрадывали его состояние, и вышел.

На кухне было жарко. Мать стояла у плиты спиной к нему, в том самом халате. Халат задрался, когда она тянулась за солью, и Денис увидел её ноги — белые, полные, с ямочками под коленями. Вчера в ванной они были мокрыми, блестящими. Сейчас — просто ноги. Но смотреть было всё равно невыносимо.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Позавтракай с отцом.

Коля уже сидел за столом, уплетал гречку с тушёнкой. Перед ним стояла кружка с чаем, рядом — бутылка пива, начатая ещё с вечера. Он поднял глаза на сына, кивнул:

— Привет, шкет. Высыпайся давай, пока я тут. А то без меня вас...

Денис сел напротив отца, стараясь не смотреть в сторону матери. Она налила ему чай, поставила тарелку с кашей. Когда она наклонялась над столом, халат распахнулся, и Денис увидел край груди — белую, тяжелую, с тёмным соском, который, казалось, смотрел прямо на него.

Он дёрнулся, обжёгся чаем, закашлялся.

— Ты чего? — спросил Коля, жуя.

— Горячо, — просипел Денис.

Мать выпрямилась, запахнула халат. Взглянула на сына — коротко, мельком. Но в этом взгляде было что-то, отчего у Дениса всё внутри перевернулось. Не злость. Не укор. Что-то другое. То же самое, что он видел вчера в отражении плитки, прежде чем дверь закрылась.

— Ешь давай, — сказала она ровно. — Остынет.

________________________________________

Коля доел, допил пиво, вытер рот рукой и встал.

— Ну, я поехал.

Они вышли на крыльцо. Туман почти рассеялся, но солнца всё равно не было — только серое, равнодушное небо. У калитки стояла его фура — огромная, грязная, с вмятиной на бампере от прошлого рейса. Коля подошёл, похлопал её по колесу, как живую.

— Ну, старуха, погнали.

Алёна стояла на крыльце, сложив руки на груди. Денис — рядом, чуть позади. Коля обернулся на прощание, махнул рукой:

— Всё, давайте. Через три недели буду. Звоните, если чё.

— Позвоним, — ответила Алёна.

Он забрался в кабину, завёл двигатель. Фура взревела, выдохнула чёрным дымом и медленно покатила по убитой грейдерке в сторону трассы. Они смотрели ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Тишина.

На Снеговую Падь опустилась та особенная тишина, которая бывает, когда из дома уезжает мужчина. Тишина, пахнущая свободой и солью.

Алёна повернулась, чтобы зайти в дом, и встретилась взглядом с сыном. Он стоял, опустив руки, и смотрел на неё. В его серых глазах — столько всего, что она отвела взгляд первой.

— Пойду посуду помою, — сказала она и скрылась в сенях.

Денис остался на крыльце один. Ветер шевелил его русые вихры. Где-то далеко, за сопками, угадывалось море. Он смотрел на дверь, за которой только что исчезла мать, и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тёмное, запретное.

Отец уехал. Они остались вдвоём. На три недели.

Он зашёл в дом.

________________________________________

Алёна стояла у раковины, глядя, как вода смывает остатки еды с тарелок. Мысли путались. Она думала о Коле, который уехал и даже не поцеловал её по-настоящему. О Денисе, который смотрел на неё так, как не должен смотреть сын на мать. И о себе — о том, что внутри, где-то глубоко, вчерашняя сцена у ванной оставила не только стыд.

Она почувствовала это ночью, когда лежала без сна и слушала храп мужа. Чувство, которое давно не посещало её — острое, щекочущее, почти забытое. Возбуждение.

Ей стало страшно.

— Мам, — раздалось за спиной.

Она вздрогнула, чуть не выронила тарелку.

— Денис! Не подкрадывайся так.

— Я не подкрадывался, — он стоял в дверях кухни, высокий, худой, с острыми ключицами, выглядывающими из-под футболки. — Помочь чем-то?

— Помочь? — она вытерла руки о полотенце, повернулась к нему. — С чего бы это?

— Ну, отец уехал. Тяжело одной.

— Я справлюсь, — ответила она. — Иди занимайся.

Он не уходил. Стоял, смотрел на неё. Взгляд упал на её грудь — туда, где халат снова распахнулся, открывая ложбинку. Алёна проследила его взгляд и медленно, не торопясь, запахнула полы. Очень медленно. Секунда лишняя.

— Иди, — повторила она тише.

Он кивнул и ушёл.

Алёна осталась одна на кухне. Сердце билось где-то в горле. Она смотрела на свои руки, на обручальное кольцо, которое тускло блестело на пальце. Кольцо, которое надел ей Коля восемнадцать лет назад, когда она ещё была тонкой девчонкой с косичками, мечтавшей о красивой жизни.

Жизнь не сложилась. Но кольцо осталось.

Она провела пальцем по металлу, потом, сама не зная зачем, сняла его, повертела в пальцах и надела обратно. Тесно. Привычно.

За стеной зашумела вода — Денис пошёл в душ.

Алёна замерла, прислушиваясь. Шум воды. Те же звуки, что и вчера. Только теперь дверь в ванную наверняка заперта.

Она поймала себя на мысли, что ей интересно — заперта или нет?

Испугалась этой мысли. Выгнала её.

Но мысль вернулась. И осталась.

________________________________________

Денис стоял под душем, закрыв глаза. Вода стекала по лицу, по груди, по ногам. Он думал о матери. О том, как она стояла у плиты в этом дурацком халате. О том, как запахнула его медленно, глядя прямо на него. О том, что было в её глазах.

Что это было?

Он не знал. Но внутри, в паху, росло знакомое напряжение. Он положил руку на член, твёрдый, горячий, пульсирующий. Начал двигать рукой, медленно, потом быстрее.

Перед глазами — мать под душем. Вода стекает по её груди. Она поворачивается, смотрит на него сквозь стекло. Тянет руку не закрыть дверь, а...

Он кончил резко, сдавленно, почти закричав. Сперма потекла по руке, смешалась с водой, ушла в слив.

Денис открыл глаза, тяжело дыша. Стыд накатил волной, смывая возбуждение. Он опустился на корточки прямо в душе, обхватил голову руками.

Что он за чудовище? Она же мать. Мать.

Но когда он вышел из ванной, завёрнутый в полотенце, и увидел её на кухне — она снова стояла у плиты, готовила обед, и халат снова был распахнут, — он понял: это только начало.

________________________________________

Алёна чувствовала его взгляд спиной. Кожей, затылком, каждой клеточкой. Она знала, что он стоит в дверях и смотрит. Знание это отдавалось горячей волной внизу живота. Она не оборачивалась.

— Мам, — голос хриплый, сдавленный.

— Что?

— Я... пойду к себе.

— Иди.

Шаги. Скрип двери. Тишина.

Алёна выключила плиту, оперлась руками о столешницу, опустила голову. В голове — каша из мыслей, стыда и того самого, запретного, что поднималось из глубин, куда она задвинула всё женское много лет назад.

Она посмотрела на свою руку, на обручальное кольцо.

— Господи, — прошептала она в пустоту. — Что же мы делаем?..

Но ответа не было. Только тишина старого дома, скрип половиц и запах гречки, остывающей на плите.

Глава 2. Неловкое утро

Алёна проснулась оттого, что затекла рука. Лежала на спине, уставившись в потолок, и пыталась понять, который час. За окном уже вовсю орали воробьи — значит, утро. Коля храпел рядом, развернувшись к ней спиной, и от его храпа дребезжала тумбочка.

Она осторожно высвободила руку, села на кровати. Тело ломило, будто она всю ночь мешки таскала. Хотя какой там — просто лежала и смотрела в темноту, слушая, как за стеной ворочается Денис.

Денис. Мысль о нем кольнула где-то в груди и опустилась ниже. Алёна зажмурилась, приказала себе не думать об этом. Приказ не сработал.

Она встала, накинула халат — тот самый, ситцевый, застиранный до состояния марли. Халат пах едой и ею самой, и этот привычный запах немного успокоил. Она сунула ноги в старые тапки и поплелась на кухню ставить чайник.

________________________________________

Коля проснулся через полчаса. Пришел на кухню уже одетый — в старые джинсы и футболку с надписью «Владивосток», которую он носил лет десять. Пахло от него перегаром и сном.

— Чего не разбудила? — проворчал он, садясь за стол.

— Садись давай, — Алёна поставила перед ним сковородку с яичницей. — Ешь, пока горячее.

Он набросился на еду, как собака. Жевал громко, чавкал, иногда прихлебывал чай из кружки. Алёна стояла у плиты спиной к нему, заваривала себе травяной сбор — от нервов, как говорила соседка.

— А Денис где? — спросил Коля с набитым ртом.

— Спит еще. Пусть поспит, ему к репетитору после обеда.

— А, ну да.

Коля доел, вытер рот рукой, отодвинул тарелку. Посмотрел на жену. Она стояла к нему спиной, и халат, как назло, задрался, открывая ноги почти до середины бедра. Белые, полные ноги, которые он когда-то, в молодости, любил гладить.

— Алён, иди сюда, — позвал он.

Она обернулась, вопросительно подняла бровь.

— Иди, говорю.

Она подошла. Он притянул ее за талию, усадил к себе на колено. Алёна вздрогнула от неожиданности, уперлась руками ему в грудь.

— Коль, ты чего? Чай остынет.

— Да постой ты, — он обнял ее, прижался лицом к ее груди. — Уеду скоро, соскучусь.

Она замерла. Коля редко был таким. Обычно его ласка ограничивалась шлепком по заднице да парой фраз. А тут — прижался, как ребенок.

Рука его скользнула по ее бедру, задрала халат выше. Пальцы ткнулись в трусы — обычные, хлопковые, с вытянутой резинкой.

— Коль, ну правда, поздно уже, — она попыталась встать, но он держал крепко.

— Не дергайся, — буркнул он. — Дай хоть перед дорогой...

Она сдалась. Сидела у него на колене, чувствуя, как его пальцы мнут ее задницу через трусы. Возбуждения не было. Вообще. Ноль. Пустота. Она смотрела в окно, на серое небо, и считала про себя до ста.

— Ладно, — сказал он вдруг и отпустил. — Потом. Сейчас правда некогда.

Она встала, поправила халат. Коля поднялся, подошел к раковине, ополоснул лицо водой прямо из-под крана.

— Счастливо доехать, — сказала Алёна.

— Ага, — он вытерся полотенцем, которое висело на гвозде. — Вы там смотрите. Дениске скажи, чтоб учился.

— Скажу.

Он чмокнул ее в щеку — быстро, по-привычному — и вышел. Хлопнула входная дверь. Заурчал двигатель фуры за окном. Потом звук стал тише, удаляясь.

Алёна стояла посреди кухни и слушала тишину. Тишина была густой, как кисель. И в этой тишине вдруг отчетливо стало слышно, как скрипнула кровать в комнате Дениса.

Он проснулся. Слышал? Наверняка слышал.

Она запахнула халат, затянула пояс туже и пошла будить сына.

________________________________________

Денис лежал на кровати, уставившись в стену. Он слышал всё. Как отец звал мать, как она села к нему на колени, как скрипел стул под ними. Сердце колотилось так, что, казалось, грудь сейчас разорвется.

Потом шаги матери в коридоре. Ближе. Еще ближе.

— Денис, вставай, — голос за дверью. Спокойный, ровный. — Завтракать будешь?

— Щас, — ответил он в стену.

Он полежал еще минуту, заставляя себя успокоиться. Потом встал, натянул джинсы и вышел.

На кухне пахло яичницей, которой уже никто не ел. Мать стояла у плиты, помешивала кашу в кастрюле. Халат на ней был завязан кое-как, и сзади, там, где пояс оттопыривался, было видно, что под халатом ничего нет.

Денис сел за стол, уставился в тарелку.

— Ешь, — мать поставила перед ним кашу. — Отец уехал.

— Слышал.

Она замерла на секунду, но ничего не сказала. Села напротив со своей кружкой травяного чая. Молчали.

Денис ковырял кашу ложкой, не чувствуя вкуса. Краем глаза видел, как мать поднесла кружку к губам, как халат на груди натянулся и между полами мелькнула белая кожа.

Он сглотнул.

— Мам, — голос сорвался, пришлось прокашляться. — Мам, а ты... ты сегодня в город поедешь?

— Не знаю еще, — она посмотрела на него. — А что?

— Да так. Спросил.

Снова молчание. Алёна допила чай, встала, чтобы убрать кружку в раковину. Проходя мимо Дениса, она задела его бедром — случайно? Не случайно? Он не понял. Но от этого касания по коже побежали мурашки.

— Ты уроки сделал? — спросила она, стоя к нему спиной и моя кружку.

— Ага.

— Покажи потом.

— Покажу.

Она вытерла руки о полотенце и пошла в свою комнату — переодеваться. Денис остался один. Сидел, смотрел в одну точку, пытался дышать ровно.

Из родительской спальни доносились шорохи. Мать там ходила, открывала шкаф, что-то перекладывала. Он представил, как она стоит сейчас перед зеркалом, голая, примеряет белье. Или не примеряет, а просто ходит так, потому что никто не видит.

У него встал. Мгновенно, как по команде. Штаны спереди натянулись так, что стало больно.

Денис зажмурился, сжал кулаки. «Не смей, не смей, не смей», — твердил он себе. Бесполезно.

Дверь спальни открылась. Мать вышла в коридор — уже одетая, в старые джинсы и футболку, которая обтягивала грудь. Футболка была белая, почти прозрачная, и под ней угадывался лифчик — обычный, бежевый, без кружев.

— Ты чего сидишь? — спросила она, увидев его на кухне. — Иди одевайся, погулять выйдем.

— Куда?

— В магазин сходим. Мне продукты нужны.

Он кивнул, встал. Пришлось прикрываться животом, чтобы она не заметила его состояния. Проскочил в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней лбом.

— Твою мать, — прошептал он. — Твою же мать.

За дверью послышался ее смех — негромкий, короткий. Она что, слышала? Или показалось?

________________________________________

В магазин пошли через час. Поселок встретил их сыростью и ветром, который дул с моря, хотя самого моря видно не было. Денис шел рядом с матерью, стараясь держаться на полшага позади. Чтобы не видеть, как джинсы обтягивают ее задницу. И чтобы она не видела, куда он смотрит.

В магазине было тепло и пахло хлебом и дешевыми конфетами. Продавщица, тетя Зина, поздоровалась с Аленой, окинула Дениса цепким взглядом.

— Сынок-то вырос как, — сказала она. — Жених уже.

Алёна улыбнулась, вежливо, но Денис видел, как напряглись ее плечи. Она взяла корзину и пошла вдоль прилавков.

— Чего купить-то? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать.

— Хлеб возьми, вон там, — она кивнула в сторону хлебного отдела. — И масло, если есть.

Он пошел за хлебом. Вернулся через минуту — мать стояла у прилавка с крупами, наклонившись, чтобы рассмотреть цену на нижней полке. Футболка натянулась, открыв полоску голой спины над джинсами. И чуть-чуть, самую малость, край трусов — тех самых, бежевых.

Денис замер. Смотрел, как играют мышцы под кожей, как позвонки вырисовываются под тонкой тканью. Одна секунда. Две.

Она выпрямилась, обернулась. Их взгляды встретились. В ее глазах — ни укора, ни злости. Только вопрос. И что-то еще, чего Денис боялся назвать.

— Нашел масло? — спросила она ровно.

— Нет там.

— Пойдем посмотрим вместе.

Она прошла мимо него, задев плечом. От нее пахло потом и духами — дешевыми, «Красная Москва», которые она покупала на рынке. Запах ударил в нос, смешался с возбуждением.

У прилавка с маслом она остановилась, взяла пачку, повертела в руках.

— Это дорого, — сказала она, скорее себе, чем ему. — Возьмем подешевле.

Она наклонилась за другой пачкой, и в этот момент Денис сделал то, от чего потом у самого сердце остановилось. Он шагнул ближе, почти вплотную, и положил руку ей на поясницу. Легко, едва касаясь.

Она замерла. Замерла так, что, казалось, перестала дышать. Стояла, согнувшись, с пачкой масла в руке, и молчала. Денис чувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы, как кожа стала горячей.

Он убрал руку.

Она выпрямилась. Медленно, очень медленно. Повернулась к нему. Лицо красное, глаза блестят.

— Денис... — начала она.

— Извини, — перебил он. — Там муха села. Я хотел смахнуть.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Понятно. Пошли на кассу.

Они расплатились, вышли из магазина. Обратно шли молча. Денис нес пакет, смотрел под ноги и думал: «Она знает. Она всё знает. И не остановила».

________________________________________

Дома Алёна ушла в свою комнату и закрылась. Стояла перед зеркалом, смотрела на себя. На грудь под футболкой, на бедра, на руки. Потом поднесла ладонь к лицу — ту самую, которой он коснулся.

— Господи, — прошептала она. — Господи, что же это...

Она села на кровать, обхватила голову руками. Внизу живота тянуло и ныло, как перед месячными. Она провела рукой по джинсам, надавила на то место, где под тканью было горячо и влажно. Пальцы сами нажали сильнее.

Она одернула руку, вскочила.

— Нет, — сказала вслух. — Нет, нет, нет.

Пошла на кухню, налила себе холодной воды из чайника, выпила залпом. Стакан звякнул о раковину.

Из комнаты Дениса доносилась тишина. Он там сидел, за своим ноутбуком. Думал о ней. Она знала это своей кожей.

Алёна расстегнула джинсы, стянула их вместе с трусами прямо на кухне. Осталась в футболке, длинной, почти до колен. Футболка была старая, Колина, с дырой на боку.

Она пошла в ванную. Заперлась. Включила воду, чтобы заглушить звуки. Встала под душ, закрыла глаза.

Вода стекала по лицу, по груди, по животу. Она провела рукой по телу — там, где час назад лежала его ладонь. Пальцы скользнули ниже, в мокрые волосы, потом еще ниже.

Она представила, что это его рука. Его пальцы. Что он стоит сзади и дышит в затылок.

Алёна кончила быстро, закусив губу, чтобы не закричать. Стояла под водой, тяжело дыша, и смотрела на свои пальцы.

— Сука, — прошептала она. — Какая же я сука.

Выключила воду, вытерлась, накинула халат. Вышла из ванной — и нос к носу столкнулась с Денисом. Он стоял в коридоре, бледный, с расширенными зрачками. Смотрел на ее мокрые волосы, на халат, на грудь, которая просвечивала сквозь мокрую ткань.

— Ты... ты чего? — спросила она.

— Воды попить, — ответил он хрипло.

Она посторонилась, пропуская его на кухню. Он прошел мимо, едва не касаясь ее. От него пахло потом и молодостью. И чем-то еще, знакомым — тем самым, что она только что смывала с себя.

Он зашел на кухню, налил воды из чайника. Пил медленно, глотал шумно. Алёна стояла в дверях, смотрела на его спину, на острые лопатки под футболкой.

— Денис, — позвала она.

Он обернулся.

— Что?

Она молчала. Смотрела на него. На его губы, на руки, на джинсы, которые спереди снова топорщились.

— Ничего, — сказала она наконец. — Иди спать.

Он кивнул, поставил кружку, прошел мимо нее в свою комнату. Дверь закрылась.

Алёна стояла в коридоре, прижимая руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Она поднесла пальцы к губам — те самые, которыми только что ласкала себя.

И улыбнулась. Сама не понимая чему.

Ночь опустилась на Снеговую Падь быстро, как всегда весной. За окнами завывал ветер. Где-то лаяла собака. В доме было тихо.

Они лежали каждый в своей комнате, в двух метрах друг от друга. Не спали. Думали об одном и том же.

А за стеной, на тумбочке Алёны, тускло блестело обручальное кольцо, которое она сняла перед душем и забыла надеть обратно.

Глава 3. Ночь без сна

Алёна лежала на спине, глядя в темноту. Кольцо так и осталось на тумбочке — маленький золотой ободок, который восемнадцать лет назад надел ей Коля в районном загсе, где пахло краской и ворковали голуби на карнизе.

Она протянула руку, взяла кольцо, повертела в пальцах. На внутренней стороне была гравировка — дата свадьбы и «К. + А.». Она провела по буквам ногтем, потом надела кольцо обратно. Металл был холодным, чужим.

За стеной скрипнула кровать. Денис ворочался. Алёна замерла, прислушиваясь. Она знала каждый звук этого дома: как поскрипывают половицы в коридоре, как шуршат мыши за печкой, как дышит сын за стеной. Сейчас его дыхание было неровным, прерывистым. Не спал.

Она представила, как он лежит там, в своей узкой кровати, смотрит в потолок и думает о ней. Представила его руки — худые, с длинными пальцами, которые она помнила еще крошечными, когда он вцеплялся в ее грудь, сосал молоко. Теперь эти руки — другие. Взрослые. Мужские.

Алёна зажмурилась, приказала себе спать. Бесполезно. Тело гудело, как натянутая струна. Между ног было влажно — с того самого душа, с тех пальцев, с той мысли, что это мог быть он.

Она сунула руку под одеяло, провела по животу, задержалась на лобке. Волосы там были мокрыми от пота. Пальцы скользнули ниже, в горячую складку вагины. Она закрыла глаза и снова представила Дениса. Его лицо, когда он смотрел на нее в коридоре. Его губы. Его руки.

Она кончила быстро только от мыслей о боже, что с ней стало, почти беззвучно, закусив край одеяла. Лежала, тяжело дыша, и ненавидела себя. Потом встала, накинула халат и пошла на кухню — пить воду.

________________________________________

Денис услышал шаги. Сначала скрип кровати в маминой комнате, потом шорох халата, потом шаги по коридору. Дверь его комнаты была приоткрыта — он всегда оставлял щелку, чтобы слышать, если мать позовет. Глупая привычка с детства.

В щелку было видно полоску коридора. Мать прошла мимо — босая, в халате, с распущенными волосами. Халат распахнулся на бедре, и Денис увидел голую ногу почти до самого верха. Белую, полную, с ямочкой под коленом.

Он замер, боясь дышать. Она прошла на кухню. Зашумела вода. Потом тишина.

Денис лежал и смотрел в потолок. В паху стоял каменный кол, который уже не скрыть, не задавить. Он положил руку на член, сжал. Потом убрал. Нельзя. Не сейчас. Она рядом.

Она пошла обратно. Снова мимо его двери. На этот раз халат распахнулся сильнее — Денис увидел край груди, темный сосок, мелькнувший в полумраке.

— Мам, — вырвалось у него.

Она замерла. Повернула голову к его двери.

— Ты не спишь?

— Нет.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока.

— Я воды попить, — сказала она. — Иди спать.

— Мам...

— Что?

Он не знал, что сказать. Слова застряли в горле.

— Спокойной ночи, — выдавил он.

— Спокойной.

Она пошла в свою комнату. Дверь закрылась.

Денис лежал, сжимая кулаки. В голове билась одна мысль: «Она знает. Она всё знает. И ничего не делает. Почему?»

Он не нашел ответа.

________________________________________

Утро наступило серое и хмурое. За окном моросил дождь — мелкий, противный, какой бывает только в Приморье в конце марта. Денис проснулся разбитым, с тяжелой головой и липкими трусами.

Он встал, натянул джинсы прямо на голое тело и вышел в коридор. Из кухни доносились звуки — шипело масло на сковороде, звякала посуда. Мать готовила завтрак.

Она стояла у плиты в том же халате, босиком. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падали на шею. Халат, как всегда, завязан кое-как — пояс болтается, полы распахнуты на груди.

— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь.

— Угу.

Денис сел за стол, уставился в скатерть. Мать поставила перед ним тарелку с яичницей и помидорами. Когда она наклонялась, халат распахнулся, и Денис увидел ее грудь целиком — тяжелую, белую, с темным соском, смотревшим прямо на него.

Он сглотнул. Она выпрямилась, и их взгляды встретились.

— Ешь, — сказала она ровно.

Он взял вилку, начал есть. Не чувствовал вкуса. Смотрел в тарелку и краем глаза видел, как она ходит по кухне, как халат облепляет ее задницу, как колышется грудь при каждом шаге.

— Сегодня к репетитору? — спросила она, наливая себе чай.

— Ага.

— Во сколько?

— В два.

— Я тебя отвезу. Потом заберу.

— Ладно.

Молчание. Алёна села напротив него со своей кружкой. Отпила чай, поморщилась — горячо. Провела языком по губам, облизнулась.

Денис смотрел на ее губы. Полные, чуть потрескавшиеся. Представил, как целует их. Как она отвечает.

— Долго будешь смотреть? — спросила она тихо.

Он вздрогнул, отвел взгляд.

— Я не смотрю.

— Смотришь.

Она поставила кружку на стол, наклонилась вперед, опираясь на локти. Халат распахнулся окончательно. Теперь он видел все — грудь, живот, край трусов, выглядывающий из-под халата.

— Нравится? — спросила она.

Голос ее дрогнул. В глазах — страх пополам с чем-то еще.

Денис не мог вымолвить ни слова. Сидел, смотрел на нее, и сердце колотилось где-то в горле.

— Мам...

— Что — мам? — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Я слепая, да? Думаешь, не вижу, как ты на меня смотришь? Как в магазине руку положил? Ночью в коридоре стоял?

Он покраснел так, что щеки загорелись.

— Я... я не...

— Хватит, — перебила она. — Не ври. Не надо.

Она встала, подошла к нему. Встала рядом, почти вплотную. От нее пахло сном, потом и тем особенным женским запахом, который Денис чувствовал, когда забирал ее белье из таза в ванной.

Ее рука легла ему на плечо. Пальцы сжали, чуть дрожа.

— Ты чего хочешь? — спросила она шепотом.

Он поднял на нее глаза. В ее серо-зеленых зрачках плескался тот же страх, то же желание, та же мука.

— Не знаю, — прошептал он.

— Врешь.

— Не знаю, мам. Честно.

Она смотрела на него долго. Потом ее рука скользнула с плеча вниз, по груди, по животу. Остановилась там, где джинсы топорщились бугром.

— Это из-за меня? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

Он дернулся, хотел отстраниться. Но ее рука сжала сильнее.

— Стоять, — сказала она.

Он замер. Чувствовал, как сквозь джинсы ее пальцы мнут его член. Глаза закатились, дыхание перехватило.

— Мам...

— Тихо.

Она расстегнула пуговицу на его джинсах. Медленно, глядя ему в глаза. Потом ширинку. Потом запустила руку внутрь.

Его член выскочил наружу — красный, твердый, с блестящей головкой. Она смотрела на него, закусив губу.

— Господи, — прошептала она. — Какой ты уже большой мальчик...

Ее пальцы обхватили его член, сжали. Начали двигаться — медленно, неумело, будто она забыла, как это делается.

Денис застонал, откинув голову.

— Тише, — шикнула она. — Тише.

Она двигала рукой быстрее, ему было больно и сухо, глядя, как меняется его лицо. Сама дышала тяжело, грудь вздымалась под халатом. Между ног у нее все текло — она чувствовала это, чувствовала, как трусы намокли, как липнет к коже.

— Мам, я сейчас... — выдохнул он.

— Давай, — прошептала она. — Давай, мой хороший.

Он кончил ей на руку через боль и возбуждение — горячо, густо. Сперма брызнула, затекла между пальцев, упала на пол. Он дернулся несколько раз, затих.

Она смотрела на свою руку — липкую, белую. Потом медленно поднесла к лицу, понюхала.

Денис сидел, не в силах пошевелиться. Смотрел, как она разглядывает его сперму на своих пальцах. Потом она сделала то, от чего у него остановилось сердце.

Она лизнула.

Медленно, кончиком языка, провела по пальцу. Слизнула каплю. Потом еще одну. Потом взяла весь палец в рот и обсосала, глядя ему в глаза.

— Мам... — выдохнул он.

Она вынула палец изо рта, улыбнулась. Улыбка была сумасшедшая, пьяная.

— Ты мой сыночек, — сказала она. — Слышишь? Ты мой самый лучший.

За окном моросил дождь. На столе стыла яичница. В доме было тихо.

Денис смотрел на мать и не узнавал ее. Перед ним стояла не та Алёна, что варила ему борщи и проверяла уроки. Перед ним была другая женщина — с мокрыми губами, с безумными глазами, с его спермой на языке.

И она ему нравилась. Боже, как она ему нравилась.

— Иди умойся, — сказала она, вставая. — И штаны смени. А я пока уберу.

Она вытерла руку о халат, запахнула полы и пошла в ванную. Денис остался сидеть за столом, глядя на дверь, за которой она скрылась.

В голове было пусто. Только одно слово билось, как муха о стекло:

«Моя».

________________________________________

В ванной Алёна смотрела на себя в зеркало. Глаза блестели, щеки горели. Она поднесла руку к губам — ту самую, которой только что трогала сына, которой лизала его сперму.

— Что ты делаешь, дура? — прошептала она своему отражению.

Отражение молчало. Только смотрело на нее чужими, безумными глазами.

Она улыбнулась. И от этой улыбки стало страшно.

Она включила воду, умылась. Провела мокрой рукой по шее, по груди. Соски встали колом от холодной воды. Между ног все еще пульсировало, ныло, требовало.

Она засунула руку под халат, туда, где было горячо и мокро. Пальцы вошли легко, сами. Она закрыла глаза, прислонилась лбом к зеркалу и кончила второй раз за утро — быстро, беззвучно, кусая губы.

Когда выпрямилась, в зеркале увидела Дениса. Он стоял в дверях ванной, смотрел на нее. Штаны были мокрые спереди — он не успел переодеться.

— Мам... — начал он.

Она не дала договорить. Подошла, взяла его за руку, завела в ванную. Закрыла дверь.

— Тихо, — сказала она. — Только тихо.

И опустилась перед ним на колени.

продолжение следует..

Если эта часть зашла, или нет, но если наберет 69 десяточек, то продолжение будет тут, а так же на бусти уже есть и другие главы!

Больше моих рассказов вы найдёте в моём профиле здесь, на BestWeapon.

Залетайте на мой бусти, там продолжения всех моих рассказов и историй, безо всяких границ — ждут на Boosty.

Ссылки, как всегда, ниже. Пишите

Присоединяйся ко мне на Бусти:

boosty.to/tvoyamesti

(скопировать и вставить в поисковую строку браузера)

А также подписывайся на наш Telegram-канал:

https://t.me/+LQ0C4RoijQ9iYzUy

Или пишите мне на почту: tvoyamesti@gmail.com

Личный Телеграмм для связи и вопросов: @tvoyamesti (скопировать и вставить в поиск)