Руки стражников сжимались мои запястья. Холодный воздух подземелья пробирал по коже под короткой туникой. Меня отвели в нижний зал, где воздух всегда пах сыростью и плесенью. Стражники сорвали с меня одежду одним рывком, и я стояла, голая, дрожа от холода.

Скамейка ждала в центре. Грубая, из дерева, пропитанного смолой. Она помнила всех, кто здесь лежал. Стражники толкнули и я упала на нее спиной, дерево больно ударило в хребет.

Стражники растянули меня на скамейке. Мои руки и ноги, разведя, привязали к ножкам скамьи грубыми веревками, которые больно врезались в кожу.

Хоан, управляющий замка нашего лорда, появился из тени, его шаги отдавались глухим эхом, как в пещере. Он держал густой пучок крапивы, свежесорванной у подножия стен замка, где она росла густо. Воздух наполнился ее запахом, свежим, зеленым, с ноткой горечи, как раздавленная мокрая трава. Он обжигал даже на расстоянии.

Хоан ни сказал ни слова, просто подошёл ближе. Я слышала тихий шорох листьев в его руке, обтянутой перчаткой. Сначала он провел пучком по моим плечам – легкое касание, но жжение вспыхнуло мгновенно, как искра от кремня. Кожа запылала, и я зажмурилась, чувствуя, как обжигающий жар разливается по телу. Внутри меня все сжалось, то ли от страха, то ли от предвкушения, которое я пыталась подавить в себе.

Рука Хоана с крапивой опустилась ниже, к ключицам, листья прижались плотно, их жгучие волоски впились в поры кожи. Боль была острой, как укус осы; она растеклась волной, теплой и пульсирующей, заставляя тело изгибаться против воли. Я услышала свой стон – низкий, гортанный, отразившийся эхом от стен.

Хоан перешел к груди. Мои соски, уже твердые от холода, напряглись еще сильнее, когда он поднес крапиву. Сначала – кружение вокруг, легкое, дразнящее, и я почувствовала, как соски словно сами, тянутся к касанию.

Затем Хоан прижал пучок прямо к соску. Сосок запульсировал, боль смешалась с тягучим теплом, что спускалось ниже, к животу. Я закусила губу, но стон все же вырвался, тело выгнулось

Управляющий подносил крапиву то к одному соску, то к другому. Он не просто прикладывал, он втирал. Круговыми движениями, с нажимом, медленно.

Я чувствовала, как соски набухают все сильнее, как будто пытаются, стать еще больше, чтобы принять больше боли. Каждый удар сердца отдавался в них отдельным толчком боли-тепла. Каждое пальцев Хоана рождало новую волну. Вспышка — зуд — жар — покалывание — и снова вспышка. Хоан нводил крапивой медленно, надавливая. Кожа вокруг сосков покраснела, покрылась мелкими пузырьками. Жжение то утихало, то вспыхивало заново, как угли под ветром. Оно словно стекало ниже — по ложбинке между грудями, собиралось где-то около пупка тяжёлым горячим комом. Дышать стало трудно. Каждый вдох отзывалась новой вспышкой.

Я чувствовала, как пот стекает по спине, несмотря на холод, а внутри меня росло напряжение, словно струна, готовая лопнуть. Мысли метались: «Это наказание, но почему тело отвечает так?».

Теперь Хоан сосредоточился на промежности. Там все уже было уже влажно. Я попыталась сжать ноги, но веревки не дали. Моя кожа уже горела от предвкушения. Управляющий поднес пучок ближе, листья коснулись внешних складочек, легонько, и жжение вспыхнуло, как молния. Теперь оно было другим. Острее, глубже проникая в нежную кожу.

Хоан водил пучком между моих губ, сверху вниз, медленно, как будто рисовал линию, и вдоль этой линии разгоралась дорожка огня. Жжение стало невыносимым, и каждый мой судорожный вдох отдавался в теле новой горячей волной.

Когда он прижал крапиву к клитору — всего лишь лёгкое касание, почти случайное – тело мое выгнулось дугой. Веревки натянулись впились в запястья и лодыжки. Я услышала собственный — не стон даже, а коротки сдавленный вскрик. Хоан не убирал руку. Наоборот — прижал плотнее, круговыми движениями, втирая в мой крохотный бугорок. Каждый раз он нажимал чуть сильнее. Клитор набух, стал болезненно чувствительным, и каждое новое нажатие порождало вспышку обжигающей боли, которая стреляла вверх по позвоночнику, в затылок, и вниз, в кончики пальцев ног.

Моя влага текла уже неудержимо. Я чувствовала, как она стекает по внутренней стороне бёдер, смешивается с соком крапивы, и там, где они соприкасались, жжение усиливалось втрое. Складки горели, вход пульсировал, словно пытался втянуть в себя и огонь, и облегчение одновременно.

Мой метавшийся в агонии взгляд упал на лицо Хоана, покрытое испариной, раскрасневшееся, искаженное от похоти и злого вожделения, даже больше, чем в те минуты, когда он, зажимая меня в кладовой, как и многих других дворовых девок, насаживал меня на свой не слишком длинный, но толстый орган, вовсю сжимая жадными пальцами мои пышные бёдра и тяжёлые груди.

Хоан раздвинул меня пальцами — не грубо, но уверенно — и всунул листья крапивы туда, где неоднократно побывала его толстая «дубинка». Теперь листья касались внутренней поверхности, самых нежных местечек. Там жжение стало глубоким, проникающим, как будто огонь лился внутрь, заполнял пустоту, растекался по стенкам.

Мышцы сокращались сами собой, пытались сжаться, но каждый спазм только вгонял листки глубже, и новая вспышка рождалась уже внутри – сначала холодный зуд, потом жгучий огонь, что разливался по венам. Жжение в промежности нарастало, пульсировало в ритме ударов сердца, огонь стекал внутрь, заставляя мышцы сжиматься.

Хоан нажал сильнее, листья прижались к клитору, и мир сузился до этой точки – вспышка, и жаркая волна, катилась по всему телу. Запах моей собственной влаги смешался с запахом крапивы, густой, соленый, и я почувствовала, как мои соки текут, смачивая камейку подо мной.

Хоан не останавливался, высовывал все новые листочки глубже, раздвигая складки, касаясь входа. Жжение как прилив – накатывало и отступало, оставляя после себя зуд, что требовал движения. Я извивалась на скамейке, веревки врезались в запястья, но это только усилило муку. Мои стоны эхом отдавались от стен, низкие, прерывистые, и я поймала себя на мысли, что хочу больше этой боли, которая превращается в нечто иное, сладкое, что тянет изнутри.

Время растянулось. Хоан обновлял пучок, беря свежую крапиву из корзины у стены, хлестал меня по грудям, по промежности, и каждый новый удар был острее предыдущего. Соски все еще пульсировали, жжение в них эхом отзывалось в промежности. Запах заполнил зал – крапива, пот, моя влага, смола от скамейки. И звуки – шорох листьев, мое дыхание, тяжелое и частое, его шаги вокруг. Кожа горела повсюду, покрытая красными пятнами, волдырями, и каждый вдох приносил новую вспышку боли. Внутри меня боролись страх и жажда. Тело брало верх, изгибаясь, билось в путах.

Наконец, Хоан отложил крапиву. Он сделал знак стражникам, и они развязали веревки. На скамейке расстелили подстилку из крапивы – свежие стебли сплошным слоем, их листья шуршали под телом, когда меня уложили обратно, снова грубо прихватив веревками. Крапива прижалась к грудям, бедрам, промежностям. Жжение началось сразу. Тысячи обжигающих уколов впились, как иглы. Тело под собственным весом вдавливало само себя в этот ворох крапивы. Кожа запылала, жжение разлилось по телу. Я услышала свой вздох, тело выгнулось, подстилка подо мной зашуршала.

Хоан взял розги – тонкие, гибкие прутья. Он макнул их в миску с солью – белые крупинки осели на прутьях, поблёскивая в свете факела, укреплённого на стене.

Первый удар пришелся по ягодицам. Розга свистнула и врезалась в кожу, оставляя полосу. Боль была резкой, как удар ножа. Соль тут же попала в рану, и тело взорвалось ослепляющей болью. Я дико закричала, тело дёрнулось, рванув путы, дерево скамейки скрипнуло. Хоан не спешил. Следующий удар – ниже, по ляжкам, прут врезался, вспарывая кожу. Я ощутила вкус крови на губах – прикусила от боли.

Удары следовали один за другим. Свист, удар, жжение. Розги рассекали кожу, соль въедалась, усиливая муку. Подстилка подо мной добавляла – при каждом моём движении — а я уже не могла лежать неподвижно — тело прижималось к обжигающей крапиве, стебли прогибались и вонзались снова, особенно сильно между разведённых ног. Мои крики перешли в ритмичые стоны, в такт ударам, и я поняла, что жду следующего, трепеща, но не от страха, а от этого странного голода, что рос внизу живота.

Кожа горела, соль проникала глубже, потоки болезненного едкого жжения катились по телу, достигая промежности, где все еще засунутые листочки жгли мое нежное местечко.

Хоан порол меня неторопливо, обстоятельно методично, покрывая ударами всю поверхность тела от поясницы до лодыжек. Прут гнулся, впиваясь. Мое тело покрылось потом, смешанным с кровью. Капли стекали по бокам, смачивая подстилку, и крапива жгла сильнее.

Часть меня хотела умолять – «хватит», но другая, жаждала этой острой боли, что становилась экстазом, заставляя мышцы сжиматься, а пульсирующее тепло нарастать внизу живота.

Все смешалось. Мои крики и короткие всхлипы, свист розги, тяжёлое возбужденное дыхание Хоана надо мной. Кожа повсюду была горячей, влажной, липкой от крови. Волдырики на сосках от малейшего движения отзывались жгучим искрами.

Я уже не различала, где кончается боль и начинается что-то другое. Жжение жило во мне, разливалось по венам, собиралось внизу живота тяжёлым, горячим шаром. Каждый новый обжигающий удар розги подталкивал этот шар ближе к выходу. Я чувствовала, как внутри все дрожат и сжимается.

Хоан продолжал пороть, пока я не начала ритмично двигаться навстречу сама, подбрасывая вверх попку, и непроизвольно тереться промежностью о покрытую крапивой скамейку. И наконец во мне что-то взорвалось, в глазах потемнело. Я обмочилась и моча теплой лужицей разлилась подо мной.

Хоан закончил порку, стражники развязали веревки, и я обессиленно соскользнула на пол. Тело дрожало, кожа пылала. Острый запах крапивы, соли, мочи и моих соков висел в воздухе. Я с трудом поднялась, ноги подкашивались...

Той же ночью, когда замок погрузился в сон, я тихонько пробралась во внутренний двор, к дальней стене, где крапива росла особенно густо. Нарвала огромный ворох. В своей каморке, в темноте, я легла на солому, подстелила крапиву под себя, легла на живот, зарывшись грудью. Касание было знакомым – жжение вспыхнуло, и я улыбнулась, устраиваясь на ночь на жгучей подстилке.

Наказание не кончилось; оно стало моим секретом...