Конференция в Сингапуре проходила в огромном стеклянном отеле Marina Bay Sands — всё сияло, кондиционеры гудели, деловые костюмы шуршали, а я почему-то не мог отвести глаз от неё. Мона Сэмплер. Она появлялась везде: в коридорах, у кофемашины, в зале пленарных сессий, в фойе на перерывах. Как будто мы были связаны невидимой нитью. И каждый раз я ловил себя на том, что ищу её взглядом.

Мы познакомились за завтраком на второй день. Я уже сидел за столиком у окна с видом на залив, когда она подошла — медленно, тяжело переставляя распухшие ножки в чёрных балетках. Короткое светлое платье в мелкий цветочек натянулось на бёдрах, животик выпирал вперёд большими мягкими складками, которые колыхались при каждом шаге. Она тяжело опустилась на стул напротив, и платье задралось чуть выше колен, обнажив пухлые, бледные лодыжки с лёгкими отёками. Её лицо... боже, её лицо было таким милым, почти детским: круглые щёчки, выпирающие по сторонам, как у хомячка, большие серо-зелёные глазки с длинными ресницами, пухлые красивые губы, накрашенные нежно-розовым. Короткая светлая стрижка «под мальчика» делала её ещё более трогательной. Она улыбнулась мне — тепло, чуть застенчиво — и я почувствовал, как в штанах шевельнулся член. Сильно. Неожиданно. Я удивился сам себе: толстушки никогда не были в моём вкусе. Никогда.

В тёмном конференц-зале, когда погас свет и все уставились на большой экран с презентационным роликом, я нарочно уронил ручку. Наклонился за ней — и моя рука «случайно» скользнула по наружной стороне её лодыжки. Кожа была горячей, мягкой, чуть влажной от пота. Я провёл пальцами выше, по икре — нежно, осторожно, почти невесомо. Она не дёрнулась. Только чуть раздвинула ноги шире под столом. Я поднял взгляд — Мона смотрела прямо на меня, губы приоткрыты, щёчки порозовели, глаза блестели довольством. Каменная эрекция. Только от одного касания этой... этой отвратительной жирухи, как я подумал про себя в тот момент. Но мысль была ложной. Она уже не казалась отвратительной.

На кофе-брейках мы стояли рядом. Она брала чашку дрожащими пальчиками, её грудь — огромная, тяжёлая, колыхалась под блузкой при каждом вздохе. Мы говорили о скучных вещах — о спикерах, о погоде, о том, как душно в Сингапуре, — но подтекст был прозрачным. «Ты так тепло смотришь на меня», — шепнула она как-то, и её рука «случайно» легла на мою. Я не убрал руку. А потом её ладонь скользнула ниже — на мои брюки, на бугор, который уже не скрыть. Она просто держала, не двигая, чувствуя, как он твёрдый и мощный, пульсирует под тканью. Я положил свою руку поверх её — и прижал сильнее. Она тихо выдохнула мне в ухо: «Ты так возбуждён...»

Когда официальная часть закончилась — аплодисменты, рукопожатия, визитки — мы просто сорвались с места. Бежали к лифтам, как подростки. В кабине, едва двери закрылись, она прижала меня к стенке своим мягким, тяжёлым телом. Мы целовались жадно, мокро, её губы были такими пухлыми, язык — горячим и настойчивым. Она отстранилась на секунду, шепнула:

— К тебе или ко мне?

— К тебе, — выдохнул я. — Быстрее.

В её номере — просторном, с видом на Gardens by the Bay — она начала раздеваться медленно, почти стесняясь. Платье упало на пол. Под ним — белое кружевное бельё, которое еле сдерживало её формы. Живот — большой, мягкий, разделённый глубокими горизонтальными складками, которые переваливались при каждом движении. Грудь — тяжёлая, висячая, с большими розовенькими ареолами и торчащими сосками. Бёдра — такие широкие, что когда она стояла, они соприкасались почти до колен. Попка — огромная, круглая, с ямочками целлюлита, но такая мягкая, что хотелось утонуть в ней. Руки — пухлые, с ямочками на локтях. Ножки — распухшие, с лёгкими венками, но всё равно нежные.

Она стояла передо мной голая, чуть сутулясь, прикрывая живот руками, и смотрела виновато-мило:

— Я знаю... я большая... если тебе неприятно, скажи...

Я подошёл, взял её лицо в ладони — такие круглые щёчки, такие большие глазки — и поцеловал нежно.

— Ты... величественная, как богиня прародительница, — прошептал я. — Я, кажется, понимаю, почему... я хочу тебя так сильно, что сейчас взорвусь.

Она улыбнулась — счастливо, почти по-детски — и потянула меня к кровати, раздевая по дороге.

Мы начали медленно. Я целовал каждую складочку на её животе — мягкую, тёплую, пахнущую её телом и лёгким потом. Она стонала тихо, гладила мне волосы. Потом я лёг на спину, она оседлала меня сверху — её вес прижал меня к матрасу, но это было приятно, безопасно, уютно. Её грудь легла мне на лицо — я сосал соски, пока она не задрожала. Её киска — горячая, влажная, скрытая между толстых бёдер — тёрлась о мой член. Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как она обхватывает меня полностью, мягко, влажно.

Потом она перевернулась на спину, раздвинула ноги шире — складки живота разошлись, открывая всё. Я трахал её долго, нежно, глядя в её милое лицо — щёчки дрожали от каждого толчка, губы приоткрыты, глазки полузакрыты от удовольствия. Она кончила первой — тихо, протяжно, сжимаясь вокруг меня, её тело волнами задрожало.

Я вышел, лёг рядом, и мы просто лежали — обнявшись, мокрые, счастливые. Я гладил её складочки, целовал щёчки, шептал:

— Я не понимаю... почему ты... но ты самая желанная женщина, которую я встречал.

Она засмеялась тихо, уткнулась носом мне в шею:

— Тогда не пытайся понять. Просто люби меня такой.

И я любил. Всю ночь. До изнеможения, все никак не мог насытиться ею.

В тот вечер в номере Моны царил полумрак — только мягкий свет от настольной лампы и мерцание огней Сингапура за окном. Мы уже несколько раз занимались любовью, а я никак не мог насытиться, и тела были горячими, липкими от пота и наших соков. Я вышел на балкон покурить, а она, тяжело дыша, осталась в комнате. Я услышал, как открывается дверца маленького холодильника, шуршание пакетов, тихое чавканье.

Вернулся — и замер.

Мона стояла спиной ко мне, наклонившись к холодильнику. Её необъятные ягодицы — огромные, мягкие, с глубокими ямочками целлюлита — выпирали из-под короткого халатика, который она даже не удосужилась завязать. Складки на боках переливались при каждом движении, спина была покрыта лёгким потом. Она жевала что-то — наверное, очередной йогурт или кремовый десерт — и тихо постанывала от удовольствия.

Я подошёл сзади бесшумно, обхватил её за талию — руки утонули в мягкости. Прижался членом к её ягодицам, раздвинул их ладонями. Она ахнула, но не отстранилась — наоборот, прогнулась, подставляясь. Мой член скользнул в её щёлочку — горячую, уже мокрую и распухшую от предыдущих разов. Я вошёл медленно, чувствуя, как она обхватывает меня плотно, влажно, уютно. Начал трахать — долго, ритмично, держа её за бёдра. Каждый толчок заставлял её тело колыхаться волнами: живот, груди, попка — всё дрожало и шлёпало.

— Ммм... да... вот так... — бормотала она, продолжая жевать что-то из холодильника.

Я заметил на полке большой пакет с клубничным топингом — ярко-розовый, густой, сладкий. Достал его, открыл. Мона обернулась — виновато посмотрела большими глазками, щёчки порозовели ещё сильнее.

— Он... низкокалорийный... — тихо выдавила она, как будто оправдывалась.

Я усмехнулся, толкнул её на кровать. Она упала на спину — тело растеклось по матрасу, складки живота разошлись, груди легли в разные стороны. Я взгромоздился сверху — мой вес утонул в её мягкости. Выдавил топинг прямо на неё: сначала на лицо — розовые капли упали на щёчки, на пухлые губы, на подбородок. Потом ниже — на шею, на груди, в ложбинку между ними, на живот — по всем глубоким складочкам, по бокам, по бёдрам. Добрался до киски — раздвинул толстые губки и выдавил внутрь, потом размазал по клитору, по внутренней стороне бёдер. Даже до пальчиков ножек дошёл — розовый сироп стекал по ступням, между пальчиками.

— Теперь ты — мой десерт, — прошептал я.

И начал есть. Языком — по лицу, слизывая сладость с её щёчек, с губ, с языка. Она стонала, открывала рот шире, чтобы я мог проникнуть глубже. Потом ниже — по груди, посасывая соски сквозь топинг, по складкам живота, собирая языком каждую каплю. Добрался до киски — она была вся в розовом, липком, сладком. Я лизал жадно, проникая языком внутрь, высасывая смесь её соков и топинга. Мона извивалась, хваталась за мои волосы, подкатывала глаза от блаженства.

— Ох... милый... там... в попке тоже чуть-чуть попало... — простонала она.

Я перевернул её на живот. Раздвинул огромные ягодицы — между ними блестел розовый след. Я приник языком — вылизывал анус тщательно, проникая внутрь, собирая каждую сладкую каплю. Она охала, стонала, подмахивала попкой:

— Да... чисти меня... язычком... глубже...

Потом она сползла с кровати на пол — села на колени, вся перемазанная, липкая, счастливая. Я встал над ней, шлёпал членом по её грязной мордашке — по щёчкам, по губам, по носу. Она ловила его ротиком, пыталась сосать, но я дразнил, отводя алую залупу от ее рта. Наконец взял её за голову — короткие светлые волосы в кулаке — и вошёл в рот. Долбил глотку — не жёстко, но глубоко, чувствуя, как она давится, но старается взять весь. Слюна текла по её подбородку, смешиваясь с топингом. Через пару минут я вынул, кончил ей на лицо — густые белые струи легли на розовый фон: на щёчки, на губы, на ресницы. Она слизывала языком, собирала пальчиками сперму и топинг, и улыбалась виновато и счастливо.

Потом пошёл майонез. Я нашёл банку в холодильнике, открыл, вылил на неё — густой, белый, липкий и жирный. По груди, по животу, по складкам, по попке. Потом какой-то сладкий соус — карамельный, тягучей. Лил на неё, сам ложился сверху — елозил по ней всем телом, скользил, тёрся, целовал. Наши тела стали одной большой липкой массой — майонез, топинг, соус, пот, сперма. Мы сношались в этой смеси, как свиньи в грязи — жадно, мокро, без остановки.

Я входил в неё снова и снова — в киску, в попку, в рот. Кончал на неё — на лицо, на груди, на живот. Она кончала подо мной — несколько раз, дрожа всем телом, крича тихо, по-детски. В какой-то момент уже невозможно было понять, где майонез, где йогурт, где моя сперма — всё смешалось в одну сладкую, жирную, горячую массу.

Мы закончили под утро — лежали на полу, обнявшись, липкие, уставшие, счастливые. Мона уткнулась мне в шею, её щёчки прижались к моей щеке.

— Такую ночь... мы никогда не забудем, — прошептала она.

— Никогда, — ответил я, целуя её в макушку. — Ты — мой самый сладкий грех.

И мы заснули прямо там — в луже нашей любви, среди пустых банок и пакетов, под шум кондиционера и далёкий гул Сингапура.